О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1942 год И начинается. Вызывают снова и снова, спрашивают и спрашивают, и на некоторые вопросы я даже могу ответить — обрастаю воспоминаниями, как ель снегом. За двадцать четыре года не сделала ничего, чем можно было бы гордиться. Начинаю понимать маму, она как раз все сделала правильно: изгнать, вычеркнуть, жить дальше; надеюсь, счастливо. Я — нечто ненормальное даже по магическим меркам, Ширли говорит, такое бывает, когда не справляются, но теперь думаю — может, я могла справиться, но не захотела. Помню: огонь лижет мысы сапог, волосы трещат от жара. Огонь влечёт, он переменчив, он как изнанка моря; так, может, я жгла не потому, что Хью приказывал, а потому что хотела смотреть, как огонь растекается?.. Невыносимо. Мысли, мысли, мысли. Когда допросов нет, я в камере одна, в камере я не устаю, в камере я не сплю. Я наедине с собой, и это тоже наказание, просто виселица — наказание быстрое, а постоянно смотреть на себя — тяжёлое. Ширли почти не приходит, полковник не приходит вообще, они очень заняты. Теперь я знаю, кто такой Гитлер. И я видела, как вздернули Хью. Виселица — это по законам военного времени. Последний приказ Хью прочтен мной по его губам: «Сдохни, английская свинья!» Теперь я — английская свинья! До этого была ирландской мразью, и кто я в сухом остатке?.. От душителя очень чешется кожа. Доктор Мортимер сказал, что это называется аллергия и приказал терпеть — терплю, но, может, это немного другое, может, это одна личина на другую меняется?..

***

В один из дней ко мне приходит маленький человек в котелке. Его зовут доктор Дарби, он присаживается на стул и улыбается. Я надеюсь, что ответит на мои вопросы, но он задаёт свои: — Как ваши дела, мисс Дарнфорд? Мисс Дарнфорд. Мое имя. Привыкать приходится даже к нему. «Слыш Блядь» — очень подходило, я откликалась. А теперь — мисс Дарнфорд. Это кто вообще? Мисс Дарнфорд должна быть девушкой в цветастом платье и с чистыми волосами. Хотя бы чистыми, а у меня на голове… Я даже не знаю, что у меня на голове, да и какая разница, если в голове такое дерьмо. Пока пережевываю мысли, доктор Дарби рассказывает, что сейчас служит военным психиатром на фронте, но его попросили меня навестить. Много чести… Надо оплатить доктору Дарби хотя бы вежливостью, и поэтому говорю ничего не значащее: «У меня всё хорошо». — Я вижу у вас книгу, что вы сейчас читаете? Полковник Киллмур выполнил обещание, да, теперь мне разрешают читать. Разное. Читаю, но не всегда понимаю смысл. — Шекспир, «Король Лир». — Вы уже составили свое мнение? — Король Лир… отказывается от престола, но хочет, чтобы к нему относились как к королю. Он всех предал. А в конце ещё и умер. Мои глаза почему-то увлажняются, я смаргиваю и отворачиваюсь. Всех предала. Как смею требовать определенности, если всех предала? — Вы видите в этой истории что-то от себя? — Я очень обязана полковнику Киллмуру. Он мне очень помог. — Почему-то это первое, что приходит на ум. — Что-то мне не хочется вам верить. Ну и не верьте, в самом деле, что мне теперь от того, верите вы или нет! Я должна так говорить. Проглатываю раздражение вместе с набежавшей слюной. Под коленями чешется дико, едва сдерживаюсь, чтобы не разодрать в мясо. — Хорошо, и что же мне сказать, чтобы вы мне поверили? — Например, вы на него злитесь. — Злюсь? Какая ерунда. Больше мы про это не говорим. Он проводит тесты, я стараюсь отвечать честно, хотя и не могу до конца осмыслить некоторые вопросы. Даже про детство спрашивает, и вот тут бы и ввернуть про детские галошки, но не могу заставить язык двигаться, он огромный и тяжелый. В конце доктор говорит «до свидания», я говорю «прощайте», ведь больше не вернётся, я знаю — полковник Киллмур только попросил провести обследование на вменяемость. Я должна быть благодарна полковнику Киллмуру: подарил мне такой приятный час в обществе доктора Дарби, но я не благодарна.

***

Душитель работает идеально. Его наконец-то подобрали: и не сдавливает, если только едва-едва, и треска за ушами нет. И магии нет. Когда внутри домна, кончики пальцев становятся тёплыми-тёплыми, и если водить ими по щеке, становится так приятно, почти объятие. Но человек может прожить и без объятий, правда ведь? Моё дело как-то продвигается. Честно, мне неинтересно. Я видела Черчилля, похож на бульдога, даже поворачивается по-собачьи всем телом. За его правым плечом стоял полковник и смотрел сквозь меня, чернота залегла под глазами в мешки. Черчилль ткнул в меня сигарой: — Вы были правы, Киллмур, выглядит безобидно. Ваша умница ей там вправила, что смогла? Они говорили про меня так, будто меня в комнате не было.

***

«Остров сокровищ» принесла Ширли, она объяснила — любимая книга дочери. Патриция счастливая девочка. У Патриции полон комплект: мать, отец, тётки, дядьки. Это меня озлобляет против себя же, как можно завидовать девочке, тебе столько лет, а ты завидуешь девочке так сильно, что иногда дышать становится нечем. В книге вложена бумага, я так долго смотрю на неё, что следы от взгляда останутся. Пожелтела по краям, стала хрусткой. Если положить лист горизонтально, получится море, если вертикально — собачья морда. Я кручу и так, и этак, пытаюсь прикинуть, как будет выглядеть лучше. Можно рискнуть и попросить карандаш. Можно рискнуть.

***

Чёрный дым. Я захлопываю книгу, страницы скрывают мой нелепый рисунок. На нем доктор Ливси, и это так стыдно, что у меня щеки горят. Карандаш, огрызочек, прячу под матрас. Мне разрешили держать в камере карандаш, но я не хочу вопросов от полковника Киллмура. Полковник Киллмур проявляется. Полковник Киллмур смотрит на меня. Море переменчиво. Глаза полковника Киллмура всегда одинаковые. — Вас переводят, мисс Дарнфорд. Давайте быстрее, у меня нет времени. Я вцепляюсь в книгу, а он тянет ко мне руку и нетерпеливо водит кистью. Облизываю губы. Топорщатся кусками высохшей омертвелой кожи. Неужели придётся бросить огрызочек?.. Огрызочек. Какое отвратительное слово. Полковник Киллмур, наверное, злится, резко опускает руку. Переводит взгляд на книгу. Хмыкает. — «А я попытаюсь спасти эту трижды ненужную жизнь». Доктор Ливси. Формально, полковник Киллмур, вы её уже спасли. Вы молодец, полковник Киллмур. Вам идет форма, вы прекрасно себя держите, у вас, скорее всего, блестящее образование, и вообще вы человек блестящий, что Джимми о’гоблин. Формально вы сделали все прекрасно, но фактически выходит какая-то ерунда — кого вы спасли, зачем вы спасли, спасли бы лучше Антона, но у него шрам на лице, поэтому, наверное, вы выбрали меня, я страшная, но без шрама, лучше выгляжу на газетных разворотах, лучше представляю ваши душители, более, что ли, благообразно. Ширли показала мне статейку, у меня на фотографии глаза загнанной лошади и жилы выступают, как у загнанной лошади. — Да ответьте уже хоть что-нибудь. У меня впечатление, что я говорю со стеной. Мне нечего сказать. У меня нет ничего, что полковник захотел бы услышать. Я встаю, прижимаю книгу к животу и делаю шаг. Какая разница, куда мы. Там будет так же, ведь там буду я. Полковник Киллмур сжимает мое запястье так сильно, что кости трещат, и я тут же проваливаюсь в дыру и лечу. Сердце ухает, дым плотный, царапает щеки, в секунду замечаю плотные тела среди дыма — собаки, у них уши-осока, одна из своры успевает коротко и зло рыкнуть. Джульетта. Врезаюсь в землю, пол бьёт по пяткам, не успевая спружинить, что-то аж щёлкает в колене, падаю, ударяюсь плечом. Полковник Киллмур стоит и смотрит на меня сверху. Устоял. И руки не подает. «Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошёл спесиво». — Будете здесь теперь жить. Из квартиры не выходить, даже в случае авианалета. Не пытайтесь, я сразу же узнаю. Еду вам будут приносить, по телефонам никому не звонить. В остальном — все в вашем распоряжении. Прямо передо мной рояль. Лежу на полу и смотрю на его гладкий чёрный бочок. Сверху, на крышку, наброшена ткань, зеленого, глубокого цвета бархат, на бархате — фотографии в серебряных рамках, они в пыли, даже пол в пыли, чувствую мелкую шершавость под подушечками пальцев. Стены в книжных шкафах, красивых с ромбовыми переплётами, рядом библиотечные ступени на колёсиках, так небрежно сдвинуты, что сразу видно, ими пользуются. Тут даже есть камин. Но нет двери. Это так странно. — Чья это квартира? Я никогда не видела таких квартир и таких ковров, он прямо передо мной с узором, как перья павлина, но я сижу не на нем, а на ледяном паркете. Ничего не могу с собой поделать — трогаю уголок ковра кончиком пальца. Толстый, шерстяной и колючий. На ощупь совсем не похож на павлина. Полковник Киллмур смотрит на меня сверху. — Моя. — А вы будете жить со мной? Это просто катастрофа. Моя реакция. Облегчение. Пусть Киллмур, пусть кто угодно, только не одна. — Нет. Все же одна. Nevermore! Nevermore! — А где же тогда вы будете жить? — Где-нибудь. У меня есть каморка в штабе. Каморка?.. Он быстро смотрит на фотографии на рояле и так же быстро отворачивается. Я сижу на полу, я вижу, как медленно его ноги оплетает дым. Нет. Ещё минуту. — И что я за это буду вам должна? — Должны? Ничего. Вы должны быть под наблюдением. Это лучшее место. Ну, или хотите, оставлю вас в камере, если вам там приятнее. Я встаю, сустав в плече скрипит, колени трещат. Полковник Киллмур делает шаг назад. Между нами ничего нет. Даже кусочка ковра. С ним невыносимо говорить. Я не понимаю, как с ним говорить. Так зачем говорю? — У всего есть цена. — А то есть на этой теме вы разговорились. Так хотите мне отплатить? Чтобы ничем не быть обязанной? Он решил, что я ему себя предлагаю? Ну, пусть берет, я себе не то чтобы необходима. Впрочем, вряд ли он так решил, сдался ему лежалый товар. Полковник Киллмур ждет ответа, смотрит на меня исподлобья. А. Так вот он как это показывает. Настроение. Наклоном головы. — Я знаю, я вам неприятна, вы общаетесь со мной по долгу службы. Но я не могу не делать ничего. Просто сидеть. Чем я могу быть здесь полезна? Исподлобье исчезает, держит голову совершенно прямо. Я смотрю в камин. В нем пусто и каменно, прямо как в моих мыслях. — С чего вы решили, что вы мне неприятны? — Это логично. Я решила с вашего поведения. — Так, по-моему, не говорят, что-то я напутала с предлогами, но хоть как-то, язык и без грамматики к небу прилипает. Он наклоняет голову, будто прислушивается к чему-то далекому. А, это, видимо… замешательство?.. Раздумья?.. — А. С моего поведения. Ну, Ширли предупреждала. Да. Что ж. — Голова выпрямляется. Как интересно. Он что же… и правда похож на собаку? — В таком случае приберитесь тут, вот цена. Вам так легче? — Немного. Спасибо. Исподлобье. К чему оно здесь?..

***

Полковник является, когда занимаюсь снова не тем делом, неправильным. Я могла бы мыть посуду — вилка и тарелка лежат в раковине — или протирать пыль — она оседает на серебряных рамках, будто за углом кирпичный завод — или менять постель, но вместо этого я сижу и вывожу на бумаге Хью Макатира. Когда появляется дым, успеваю накрыть рисунок анатомией Грея, это книга большого формата, она ложится на Макатира надгробным камнем. Полковнику все равно, он не смотрит на книгу, на карандаш, он ставит на стол бумажный пакет и смотрит на него, и говорит ему: — Вот. Все по карточкам, и еще мне дали ветчины. Я не могу есть ветчину, поэтому я отдаю её вам. Я заглядываю в пакет. Консервы. — А что вы едите? Души умерших. Скажи: «души умерших». Ты же Дэс, твои собаки доберманы, а значит, ты почти Анубис. Полковник молча разворачивает свой пакет и чуть наклоняет в мою сторону. В пакете, завернутые в бумагу и перевязанные бечевкой, куски сырого мяса. О. Ну. Почему бы и нет, собственно. Странно, правда, что он ест мясо, но не ест ветчину. — Хотите, я приготовлю? Меня учили, я не испорчу. — Ширли потратила целый вечер, чтобы объяснить азы. Она, конечно, сказала, что у меня прекрасно все получается, но пюре на самом деле вышло клейким, водянистым. Вряд ли это из-за картошки, по крайней мере, я не верю, что проблема в картошке. — Нет. Я ем так. Как собака. — Он улыбается, и это читается, как неприятная ухмылка, но голова чуть наклонена, а значит… Это что-то значит. Надо составить обучающую брошюру, где зарисовать все варианты поворотов головы полковника. Очень упростило бы общение. — Ну тогда, может быть, вы ко мне присоединитесь? Я поем ветчину с хлебом, а вы свое. — Вас стошнит. — Ну, если уж вы как собака, такие мелочи смутить вас точно не должны. Он хочет напугать меня тем, чем напугать невозможно, и тратит на это столько сил. Лучше бы сели и поели без этих никому не нужных реверансов. В конце концов не он один тут не умеет нормально общаться. Я жду ответа. И неожиданно он кивает. Чудесно. Это даже удобно. Просто вывалить на тарелку. Только на какую? Я подхожу к посудному шкафу, пялюсь. Тарелки, оказывается, разнообразны. Тут есть глубокие, есть маленькие и глубокие, есть с каемочкой, есть очень тонкие. Костяной фарфор, кажется. Ещё одна неожиданность — полковник приходит на помощь: — Любую берите. Он ест уж точно не омерзительно, у него в одной руке — в правильной правой — нож, правда не десертный, а обычный, бытовой, в другой вилка. Отрезает маленькие кусочки и заглатывает, кажется, даже не жуя. А я вот как всегда… Сделала что-то вроде сэндвича, но понятия не имею, надо ли его резать, так и сижу над двумя треугольничками, силясь сообразить… Была бы одна… — Ешьте руками, вилки — для неуверенных в себе людей. Это так похоже на шутку, что я улыбаюсь. И через три укуса даже решаюсь на ответную реплику: — А кашу вы едите? Ведь собаки, мне кажется, вполне уважают кашу. Там есть разные витамины. Наверное. Но они явно другие, чем в мясе. — Я все же не совсем собака. — С этим не поспоришь. — Если вам интересно, я пью рыбий жир. — О. И как, советуете? — Если вы мазохист, то да. Он наклоняет голову и смотрит на меня. Как у него получается? Почему глаза ничего не выражают? Ни любопытства, ни злости. Почему его глаза — это просто глаза? Интересно, что он думает про меня. Наверное, что-то про иждивенку и дуру. — У вас очень красивая квартира. — Может быть. Не думал об этом. Он почти доел, он почти сбежал в дым. Не уходите. Хью Макатир ужасен даже под надгробным камнем, он снится мне так часто, что кажется, мы снова вместе. Я пытаюсь вспомнить, делал ли он что-то со мной, но не могу. Наверное, да, наверное, я просто не хочу вспоминать. — У вас так много родственников, я про фотографии на рояле, или это друзья? — Это не мои фотографии. — О. — Моих родителей. Исподлобье. Но смотрит куда-то в стену. Кухня убрана белой плиткой кабанчиком, я протерла каждый скос, и теперь его взгляд скользит по перекрестьям легко, не цепляется за пыль. — Скажите, с Антоном Окстоном, с ним все в порядке? — Вот что не даёт покоя, все зудит и зудит. Конечно, можно утешить себя, что я и не должна ему помогать, что мне самой нужна помощь, но это фальшивое утешение. Полковник Киллмур смотрит куда-то вверх, будто силится вспомнить. — Он тоже… Хью… — А, этот. Да, вроде он тоже теперь в душителе. Но с ним проще. Он не такой… одаренный. Почему вы спрашиваете? Неужели вы, такой умный, и не понимаете, почему спрашиваю? — Ему было там очень непросто. Я должна была оказать ему помощь, но… Он по возрасту, как мой брат. Как вы думаете, я могу написать ему письмо? — Нет. Никаких писем. Потом. — Он вдруг смотрит на меня в упор, с совершенно неприличной открытостью. — А вам, получается, там было просто? Окстону очень непросто, а вам очень просто. — Ну, я… Я не очень как бы… Ну, знаете, то там, то вообще нигде. — Вы про Окстона поменьше беспокойтесь, он своего не упустит. Как вам новость, что вы были правой рукой Макатира? — Что простите? — И некоторые операции были спланированы по вашей инициативе? Я куском поперхиваюсь. Все кашляю, не могу пропихнуть, приходится водой запивать. Будто наотмашь ударил. Вода проскальзывает болезненным комом. И что же, верит?! — Я не считаю эту информацию правдивой, Морна. Я озвучил её, чтобы вы… не обольщались. Как мысли прочитал. Больше на меня не смотрит, чуть подталкивает зубчиками вилки мясо, оставляет на тарелке кровавые капельки, как… Краски иногда так ложатся. Капельками. На бумагу. Понятия не имею, откуда знаю, может, я в детстве рисовала?.. Зачем Антон так сказал? Я никогда… Мне казалось… О, нет. Я не буду про это думать. Я не могу думать еще и про это. Я перевожу тему: — А скажите, возможно ли мне поступить на курсы стенографисток? Не могу же я сидеть у вас на шее вечно, когда-нибудь это закончится и, возможно, стоит все же немного постараться, чтобы не вздернуться в тот же день, как выйду из этой квартиры. Ледяной. Тут все ледяное: фотографии людей с якобы весёлыми лицами, книги… А знаете, полковник, я поняла, какие книги вы читали. Да, они очень выделяются, у них листы живые, неслепленные, в некоторых даже остались закладки. А иногда на белом карандашом проверена линия, она определяет абзац, который вам особенно понравился, а если вести пальцами по белому, то почувствуешь отпечатки вашего ногтя. Вас не очаровывает Шекспир, но вы любите Голсуорси, Скотта и, удивительно, Шарлотту Бронте… Можно, я хотя бы стану стенографисткой. — Позже. Пока вы находитесь здесь, вы ничего не предпринимаете. Я бы мог предложить вам собаку, но с ней надо гулять, это тоже нельзя. Ничего нельзя. Нельзя быть кем-то и с кем-то быть нельзя. Нельзя. Нельзя. — В понедельник к вам придёт один идиот из Таймс, расскажите ему, как живётся с душителем, они накропают статейку. Особо не утруждайтесь, она будет на вторых страницах. — Полковник… — Не зовите меня полковник Киллмур, или зовите и отдавайте честь. Исподлобье. Понятно. — А как тогда? — У меня есть имя. И все считают, что оно мне исключительно подходит, некоторые даже считают это перстом судьбы. — Меня пугает ваше имя. Слишком на неё похож. На смерть. Так же внезапен и неотразим. Только вместо чёрных тряпок чёрный костюм, осовремененная Смерть. Так что же её выкликать, если вот она здесь? — Вот как. Холзи. Меня так тетка звала. Вас это устраивает? Холзи подходит кому-то порочному, молодому и любящему коньяк. Три пункта, и по всем трем промах. — Это ваше второе имя? — Нет, Дэс — это второе имя. — А первое? — Дэвид. — Я могу звать вас Дэвид, мне кажется, оно вам очень идёт. Он застывает с куском мяса на вилке. Смотрит на меня. Ничего не выражает, как и всегда, но, странно, мне кажется, попала в больное место. Какая неуместная прозорливость. Как и у него касаемо Антона, как будто добить хотел. И получилось ведь. Получается… Что же получается? Никого у меня не осталось?.. Все. Забудь. Никого нет. Ты одна. Nevermore! Не смей плакать при полковнике, ему это будет отвратительно. — Хорошо, — с усилием, как через воду. Вот зачем я полезла, куда не звали, англичане не любят интимности, а я её навязываю. Чувство, как если бы к протестантам на поминальный обряд заявилась с пирогом и коврижками. — Простите, если обидела, я буду звать вас, как… — Да что ж вы все не успокойтесь? Ничем. Вы совершенно ничем меня не обидели. Все-таки выкликала. Исподлобье. — Ну вы же злитесь. — Да с чего вы взяли? Если сказать ему про наклоны головы, он перестанет наклонять голову. Он может, я верю, и станет абсолютно непроницаем. Я молчу. Вилка и нож кладутся. Скрещены. — Молчите? Хорошо. Когда будете готовы, скажете, сейчас мне пора. Спасибо за обед. — Дэвид, пож… Уже через дым вижу, как передергивает плечами, когда зову его по новому имени. И опять, и снова одна.