О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

1949 год После рагу — какая неожиданность — сбегаю в садик воевать с огурцами. В этом году небывалый урожай, плети того и гляди шпалеру обломят. Куда их девать… Сэндвичи? Ладно, на хлеб карточки отменили, но масло-то, масло — что это за сэндвич с огурцом и без масла?.. Какая-то ерунда! Мне подумать больше не о чем?! Что, Ширли, страшно про Дэса и Морну думать?! А кто кроме тебя о них подумает, кому они нужны-то кроме тебя! А ты… про карточки! Смирись и сталкивайся, сталкивайся, нет никакого безопасного пятого угла, у тебя их четыре: Дэс, Морна, проклятье Уильяма, обыск-необыск — бегай между ними и, может, вырвешься, ручку дверную нащупаешь. Нет, а в самом деле, с чего Уильям решил, что сына именно прокляли? Иглу нашел в притолоке, или башку козлиную ему на двери нарисовали?.. Калитка открывается, мысли обрываются — Алоизий врывается на мой подсохший от недостатка любви газон и тут же, без здрасьте, переходит в лобовую атаку: — Какие новости? — Это ты мне скажи, ты же на работе обретаешься. — Хитрый какой. Я стягиваю рабочие перчатки. Всё-то тебе расскажи да покажи. Он качает седой головой. Алоизию уже лет семьдесят, из примечательного — в конце войны вызвал дух Гитлера, только ради того, чтобы тот поведал о своей любви к эклерам. Не знаю, как это характеризует самого Алоизия, но все причастные зубоскалили потом полгода без продыху. — Всё плохо, нас трясут. — Равнодушно пожимает плечами, будто «все плохо» — нечто само собой разумеющееся. Даже нас не трясут — только с грязью мешают. — По поводу? Кто? — Требуют, чтобы разобрались с неопознанным трупом в кратчайшие сроки, а мои идиоты размазывают сопли. Ну, ты слышала, наверное, что там кроме Дэса ещё и убитый был? Какое счастье, что Алоизий не мой начальник, а то бы как по волшебству превратилась из сносной женщины в сопливую идиотку. Процесс, кстати, уже запустился — второй раз за день говорим, а поздороваться еще ни разу не удосужился. — Слыхала, даже в газетенках писали. Ну и? Получается до трупа достучаться? — Фазы не сходятся. Я засовываю перчатки в карман фартука с остервенением, аж нитки трещат. Как удобно быть некромантом: то Меркурий не в Венере, то Луна, понимаешь, не овальная. Зато вот с Гитлером всё тютелька в тютельку сошлось, когда хвост накрутили. — А у тебя-то, как у начальства, какие мысли? Что случилось? Алоизий молчит. Постукивает по навершию трости, блуждает взглядом между огурцами и ведром. — Ты слишком себя растрачиваешь на… — Он тростью обводит вокруг и как камнем бросает: — Это. — Не даёт опомнится, продолжает: — А соображений у меня никаких. Единственное, им, конечно, легко всё повесить на Морну, она выглядит психически неустойчивой и имеет сомнительную репутацию. — И смотрит. Бабочка у него повязана. Не галстук, бабочка. Она отчего-то раздражает меня особенно сильно, до того, что руки трястись начинают. Серьёзно, думает — смолчу, покиваю? Голову пеплом посыплю? — Под «это» — ты что имеешь в виду, дорогой? Жизнь мою? Он примирительно поднимает руки и улыбается. Фальшиво выходит — глаза как были жестокие, так и остались, даром, что светлые, почти прозрачные. — Ширли, я просто считаю, что ты зря растрачиваешь потенциал. Ты могла бы, к примеру… — Мы либо говорим по делу, либо ты уходишь. Я себя с тобой обсуждать не намерена. У нас тут не встреча Женского института, чтобы исподним трясти. Потенциал. Уже реализован. Я из себя все соки выжала, напролом шла, по головам, чтобы жить прилично, не в каморке в муниципальном жилье, а в своём доме, и иметь пусть и одного ребёнка, но от мужчины, который, конечно, не шик-блеск, но не пьёт, не орёт и не бьёт. Вот мой реализованный потенциал, мой прорыв — с низов до среднего класса. Будет он ещё рожу кривить — потенциал мне надо реализовывать. Всегда делаю больше, чем могу, и сорок четвёртый тому доказательство. — Ширли, извини, я не имел в виду ничего такого, если был груб — каюсь. — Конечно, так я и поверила, что Алоизию совершенно не хотелось меня то ли на место поставить, то ли унизить. Только вот… Что ж он так резво сдал назад? «Извини, Ширли», ага, размечтался. И ждет, главное — молчит — надеется, что я как рыбка — оп-оп и забыла, успокоилась? Наклоняется, достает из ведра огурец, чуть трет об рукав пиджака, надкусывает. Маленький выбрал. Повкуснее. Это, видимо, жест примирения, но по мне, так жест, скорее, про натуру его. — А если по делу, ты в курсе, что Дэс с Морной сошёлся? Думает, не знаю, кидает факт как собаке кость. Швыряю в ответ — на, грызи: — И у Морны в квартире что-то искали. Не знаю кто. — Что искали? — Без идей. В квартире Морны ещё был, очевидно, Дэс. Может, искали из-за него? Это логично. Но… неужели Дэс потащил бы в квартиру к женщине, с которой так хотел быть, что-то потенциально опасное? Документы, к примеру. Или… Не знаю. Что-то для кого-то очень важное. Скольжу взглядом по саду, натыкаюсь на бересклет, здоровенный, по осени особенно красив, листья становятся алыми, что кровь. Главное, чтобы младшенький внучок ягоды с него не обожрал — отравится. Может, выкорчевать? Так. Алоизий так в меня впялился, будто ждёт, что я прямо сейчас свой потенциал реализую — разорву ткань времени и пространства, и мы окажемся в стране фей. — Надо ехать к Дэсу, на Пикадилли, поглядеть, что да как. — На такси? — Нет, у меня спецразрешение на бензин, Дэс выбил, как раз хватит туда-обратно. Я сегодня уже на поезде и подземке круг почёта из Лондона до дома сделала, второй не осилю. — Выяснить что-то пыталась по делу? Я останавливаюсь, медленно развязываю рабочий фартук. Алоизий смотрит на меня. Снимаю фартук через голову и бросаю на ведро с огурцами. Алоизий смотрит на меня. Улыбаюсь так неприятно, как только могу: — А вот это, дорогой, совершенно к нашему разговору не относится. У него уголок губ дергается и желваки выступают, но следом идет. Конечно, как же упустить возможность в тайне чужой поковыряться, в этом моменте полностью Алоизия понимаю и даже немного поддерживаю. Взглядом натыкаюсь на подвальное окно и скорее угадываю, чем вижу макушку Тоби: над часами опять сидит. Вот почему? Почему всё так сложилось? Не хочу я ехать с Алоизием, сдался мне этот хлыщ древний. Вон мой муж сидит, как отщепенец, забурился в такое место, откуда не выковырить. Идиот. Почему ты не выходишь на улицу, идиот?! Боится. Потеет. Сердце колотится. Ну и что! Тоже мне! В мозгах помутилось! Ну, не могу я тебе помочь. Боюсь, хуже только сделаю. Не знаю я, что у тебя там поломалось, не пойму. Беспомощность чёртова, ненавижу её! И себя за неё ненавижу.

***

Свою квартиру Дэс всегда терпеть не мог, предпочитал ночевать в штабе на столе, под столом, в каморке со швабрами, лишь бы не смотреть во французские окна на Грин-парк. Я никогда не спрашивала почему — у каждого своя придурь, — но, может, и есть в таком избегании что-то рациональное: в его квартире всегда по-особенному холодно. Даже в жаркий день как в лягушку превращаешься, и не в тех миляг, что скачут по грядкам после дождя — темно-зелененьких, блестящих, а иссохших ведьмовских жаб. И Морна ведь тоже здесь не захотела оставаться, сбежала при первой возможности. Но, может, про Морну я придумываю, сбежала она, скорее, чтоб Дэсовскую каменную рожу не видеть. Интересно всё же, что отчебучил?.. Только бы не тупость, терять четыре года из-за тупости просто непозволительно в его возрасте. Божечки. О чем я. Какая разница. Он лежит почти мертв. Пусть чебучит, что хочет, лишь бы… Трясу головой — слишком стара для таких мыслей. Как и Алоизий. Так нервничал в машине, что аж лысиной взмок — ну наехала два раза на бордюр, подумаешь, с кем не бывает! Преступление не ужасней, чем сбить на скорости волынщика. — Милорд меня убьёт. Он меня просто уничтожит. — Консьерж, мистер Оливер, в припадке, того и гляди мозги заклинит. Руки, губы, голова, поджилки — весь мистер Оливер трясётся, вибрирует и неприлично потеет. Да и было бы из-за чего — вынутые из пары шкафов книги, перетряхнутый консольный столик да фотографии, сброшенные с рояля. Сомнительный повод для убийства, Дэс бы и не заметил, не то, что у Морны — платья в половик втоптаны. Вообще, по-хорошему, так сильно переживают, когда в чем-то виноваты. В чем же вы виноваты, мистер Оливер?.. Я осматриваюсь. И правда, не дом, а мавзолей, всё такое… ненужное. Тёмное. Стоим в прихожей, и тут сразу и тебе панели дубовые, и зеркало в стиле… как его… завитушки сплошные. И хоть бы что-то от самого Дэса, даже картины в золотых рамах: вот вроде миленько, а все, как одна, мрачные, тёмные, у людей на портретах выражение лиц такое, будто сейчас помрут от горя на месте. Давит… А. Кажется, поняла. Ты тут не живой человек, а экспонат, как в музее. Наверное, в Лонглите, бессемейном змеином гнезде Киллмуров, ещё хуже — Дэс на моей памяти нос туда сунул всего один раз, когда вводил в курс дела нового управляющего, после чего прочно уверовал в его честность и компетентность, и ограничил общение письменными отчетами и созвонами. Ну, определённая аура у Дэса была всегда, и надо быть действительно бесстрашным, чтобы творить делишки у него под носом. Или идиотом. Вы идиот, мистер Оливер? На лице мистера Оливера доминанта — зубы, они огромные и удивительно белые. Они странным образом удлиняют лицо, делая его похожим на лошадиную морду, впрочем, весьма милую. Если и идиот, то не злокозненный. Глаз прикрывается, звон в ушах появляется, даже не звон, а размещённый рокот, как у паровых косилок. Я поглаживаю лобные доли мистера Оливера, будто они — любимая диковатая кошка, и если бы мозг мог заурчать, он бы заурчал. Немножко упокоимся, немножко отпустим контроль. Мистер Оливер без всяких переходов срывается в истерический пронзительный крик: — Да, это точно тот засранец, чтоб он сдох! Я из-за этой твари подставился как мальчишка! — Какая паскуда! — Алоизий вплетается в рисунок истерики изящно, как нить в вышивку. Не зря следом увязался. — Да! Разжалобил! Сказал, что Киллмур его порешит! Что он забыл ему отчёт передать! Ну я и пустил! — Мистер Оливер театрально заламывает руки. Вот сколько раз наблюдаю такое, всё привыкнуть не могу — чем более откровенны люди, тем больше их откровенность смахивает на спектакль. Картонная папка действительно лежит на столике у входной двери. Подхожу, открываю. Пустые листы. Блистательный отчёт. Примерно такой же мне Моррис сдает каждый месяц. Там ещё правда иногда приписочка: «Прости, Ширли, люблю-не могу». И билетики в театр вложены или ещё что-то приятненькое. Тут ничего подобного не наблюдается. — Когда это было? Когда он приходил? — Я поворачиваюсь к мистеру Оливеру. — Вот вам крест, единственный раз так сделал, но он так просил! В пятницу утром! Я же ему сказал, вообще не факт, что милорд посмотрит, я вообще не в курсе, бывает он или нет! Не до посещений мавзолеев было милорду, он строил личную жизнь, позировал голым и всё отсюда вытекающее. Утром, значит… В пятницу… Я внимательно смотрю на пол. Ну да. Детская уловка — у стены лежит смятый кусок коричневой упаковочной бумаги. Чуть касаюсь его мыском рабочих ботинок — не успела сменить на мокасины, и теперь с какой-то радости стопа как пополам разламывается. Мелочи, впрочем… Правильно, он приходит в пятницу утром, оставляет папку. И когда мистер Оливер захлопывает дверь, отвлекает его разговором и незаметно блокирует замок бумажкой. Или вообще сам захлопывает — ещё проще. Потом он возвращается, чтобы спокойно осмотреть квартиру. Только вот… В квартире Морны всё с таким энтузиазмом вывернуто, а тут по верхам. Как будто два разных человека работали. Или… Он быстро нашёл, что искал. Но… Мистер Оливер видел его, говорил с ним и остался жив, значит, устроивший обыск у Дэса либо трус, либо дилетант, либо и первое и второе. Что даёт мне информация? Ничего. — И как он выглядел? — Худой, в очках, с вас ростом, мадам. Одет по-модному, но, мадам… новое у него всё. Не как джентльмен. Да, я уже давно уяснила из общения с Дэсом, что первый признак джентльмена — произвести впечатление, будто ты, собираясь на встречу, споткнулся о край ковра и растянулся посреди комнаты во весь рост. По итогу — тут замялось, там поднялось, чуть перекосило галстук. Лёгкая небрежность придаёт шик. — Если встретите, узнаете? — Уж не сомневайтесь! — мистер Оливер рявкает и тут же виновато отводит взгляд. Я смотрю на Алоизия. Он мрачнее мумий в Британском музее. Да и правда, особо толку от такого описания нет, под него подпадает половина дельцов в Сити. Так. Я показываю Алоизию глазами в сторону выхода, мол, выводи несчастную жертву. Он на пару секунд теряется, потом, видимо, до него всё же доходит — начинает городить какую-то успокоительную ерунду, подхватывает мистера Оливера под ручку, и они отбывают в сторону выхода. Вот и славно, теперь остаётся только надеяться, что в мавзолее отыщется что-то кроме помпезной ерунды.

***

Не отыскалось. Я сдуваю со лба челку. Ничего. Зеро. Дырка от бублика. Зато я нашла пуговицу от пиджака и пыль под шкафом, что доказывает — горничная у Дэса лентяйка ещё та. Алоизий на соседнем сиденье тоже что-то не особо весел, постукивает пальцами по набалдашнику трости. Вот я всё никак в толк не возьму — ему правда ходить тяжело, или это часть образа, как и бабочка? Может, и мне тростью обзавестись? Будет очень импаз… эмпаз… Без разницы. — Ну неужели Дэс тебе ничего не рассказывал, может, он каким-то делом занимался? Тайным? Не знаю, разведка?.. — Нет, — говорит раздражённо, может, я уже спрашивала или на себя злится? Я вот на Алоизия точно злюсь — что ни спроси, всё ответ «не знаю». Прям ровнехонько как и у меня. — Почему ты не в курсе, Ширли, ты же секретарь. У меня бровь как будто даже против воли взлетает и заламывается. Сталкиваемся взглядами. — Ну так я секретарь, а не доверенное лицо, в конце-то концов, мне Дэс отчёты о проделанной работе не пишет. — Так и мне не пишет. — Кривая улыбочка. К чему она здесь? — Слушай, Алоизий, а чего ты вообще от меня хочешь? Чтобы я дело раскрыла? Я кто, миссис Марпл? — Она была не замужем. — Вот ей повезло-то, счастливая женщина. — Демонстративно фыркаю, так громко, что чуть носоглотку не обдираю, и шумно роюсь в сумке — в очередной раз проклятущий аспирин потерялся. Всё вот есть, кроме него. Ещё и документы не выложила с работы, что со стола сгребла, дура старая, у меня так скоро сумка по шву разойдется… Под руку попадается копия письма со списком грузов РО. Того самого, где пункты вымараны. Меня не то чтобы озаряет — за соломинку хватаюсь. С другой стороны… по датам совпадает. Резко сую документы под нос Алоизию, он даже отшатывается — без разницы, я в потоке: — Слушай, а если дело в этом? Смотри, я же эту копию всем рассылала, даже в Британский музей, вдруг кто-то был в курсе, что тут замазано? Вдруг кто-то решил, что Дэс, к примеру, мог просто засунуть себе «это» в карман в Европе и припрятать уже здесь, на месте. Может, оно слишком ценное, чтобы перевозить кораблем. — Дэс мог вполне «это» прикопать под бревном где-нибудь в Шотландии. Никто бы и не узнал. — Алоизий досадливо морщится, но документы просматривает. — Мог. Но… — Я прикусываю губу. Я так хорошо знаю Дэса. Я знаю, что он бы не прикопал, но почему-то не могу сформулировать. Потому что… Он весь такой из себя независимый и суровый мужчина, но. Но. Не дурак и не самовлюбленный, он всегда прикрывает тылы. Кажется, мысль — вот она, но не могу ухватить. Кем прикрывал? Морной? Да ни в жизнь. Боевым товарищем? Алоизием? Алоизий ни черта не знает, ни черта не в курсе, бесполезный кусок некромантии. У меня уже всё болит, затылок ломит, бедро отваливается, божечки, да что ж такое, что ж я так устала. К лицу приливает. Откидывась на спинку кресла, вцепляюсь в руль, запрокидываю голову и смотрю в матерчатый потолок. Выть хочется. Не могу собраться. Мысли разбегаются. Иголку в стоге сена не найдёшь, пока не уколешься. — Но он что, Ширли? Договаривай. Вот прицепился. Нехорошо мне, не видишь, что ли… Смотрю в зеркало заднего вида, коричневый глаз алый от полопавшихся сосудов. Сейчас ещё удар хватит. — Не знаю я. Нечего договаривать, мысль потеряла. — Кручу ручку окна, хоть воздуха впустить. На часах почти десять, столько времени впустую. Ладно. Главное, не раскисать, держи фокус, Ширли. — Ты думал, почему Дэс не регенерирует? — Возможно, это вызвано травмой головы. Ты пробовала его пощупать? — Когда радио настраиваешь и волну не можешь поймать — такие ощущения. Он без изменений? Ты когда к нему ездил? — Молчание. Я поворачиваю голову. Алоизий смотрит чётко прямо, четко в лобовое стекло. Нехорошая догадочка рождается в моем воспаленном мозгу: — Ты что… у него не был? И он качает головой. И вот тут… Забываю, что мне плохо. Сжимаю руль. В башке тоже что-то сжимается. Сказать, что возмущена — промолчать. Почему мужчин так скукоживает в старости, ответьте мне кто-нибудь, почему все они становятся жалкими сморчками с обвислым лицом, а?! — Он тебя другом считал! — Я ничем не смогу помочь Дэсу, — как по нотам, унылое нисходящее зубодробительное ту-ту-ту. — А ты пробовал вообще ему чем-то помочь? Ты пробовал?! Да ты ко мне явился даже, чтобы просто новости последние подсобрать! Или ты что, думаешь, я не поняла? Он поворачивается, и в том, как залегает складка у рта и… Секунда, и он натягивает примирительную, чуть снисходительную улыбочку. О нет, дорогой. Вот теперь мне всё очевидно. Ты, похоже, считаешь, что я идиотка, как твои мальчики для битья. Но знаешь, может, и не очень умна, но жизненный опыт кое-какой имею. — Вылезай из машины. — Послушай, Ширли, не знаю, что ты опять там себе выдумала… А может, и выдумала. А может, я вообще сумасшедшая. А может, и нет. Я прикрываю глаз, я сближаю лица, его мозг мерцает, он что-то ищет — в себе, вокруг, — но я всегда быстрее. — Скажу тебе на своём языке, мистер Голдшмит, — кокни рвется из меня, как буря из Морриса, — я тя ща угандошу, мразота такая, если не выкатишься. Живо. Пошел. Смотрит. Но и я смотрю, заставляю себя зелёным глазом не моргать, коричневый закрыт. Ну что, сцепимся? Дрожью идет от кончиков пальцев волна, поймала не ту, что хотела, но вот она. Я его и правда… угандошу. Прямо сейчас. В два счета. Как в лучшие годы. Всё разочарование последних дней, последних лет отыграю. Алоизий открывает дверцу, аккуратно, бочком, не отводя взгляда, выходит из машины. Хлопает напоследок так, что аж стекло дрожит. Пошёл ты, Алоизий. Не можешь ты ничем Дэсу помочь. Так я тоже не могу ему ничем помочь! И я тоже! Но я со своей беспомощностью борюсь, а ты, похоже, ею вполне доволен. Мразота.

***

Не знаю, как дотащилась до дома. Когда ярость схлынула, а реальность навалилась, почувствовала себя отвратительно старенькой и отвратительно уставшей, сгорбилась за рулём, задрожала руками. Сразу захотелось подружайкам звонить, жаловаться на всех подряд… Все, хватит. Швыряю сумку прямо на пол. Хватит себя жалеть. Тут таких жалельщиков, оказывается, каждый второй — МакГрейф, Алоизий, все тыкаются, мыкаются как кутята. Сейчас единственное, что я могу — дождаться звонка от Уильяма… Но что ж искал-то этот хлыщ?! Не нашёл ведь, чую! Погоди, Ширли… С трудом стаскиваю ботинки и хромаю на кухню. На плите стоит рагу — Тоби забыл убрать! Вот и как его звать-то после этого, если не дураком. Патриция тоже: «Что ты вечно ругаешься на папу?!» Да потому что дурак твой папа ещё тот, вот и ругаюсь! Беру вилку и от злости прямо из кастрюли начинаю есть. Смотрю в кухонное окно, как раз напротив, так посуду мыть приятней. Оксфордская герань от ветерка чуть шевелится листьями. Хорошая в этом году выросла, цветёт густо, значит, подрезала… Да и черт с ней! Вылавливаю кусок кабачка посолиднее и жую с остервенением. Картошка сыровата, прав был Тобиас. Я хоть раз в жизни приготовлю что-то съедобное полностью или нет, в конце-то концов! Если было два человека. Один осматривал квартиру Морны, второй Дэса… Потому что один светанул лицом, а второй нет… Или это всё же один человек? Как раз у Морны разошёлся в ярости или… Да какая разница. Ну, допустим, не нашли ничего, один их, два, без разницы. Не нашли. Где оно может быть?! Мечусь по кухне с кастрюлей, к груди прижатой. Жахаю её в мойку. Так. Не усну, пока не пойму. Должна понять. Самое время доставать коклюшки. Хранятся в старой деревянной шкатулке в гостиной. И все как одна подписаны: одна с бусинами — моим именем, вторая с выжженным узором — именем матери. У меня их двадцать пять, и каждая с именем. Отца. Бабушки. Все, чьи имена написаны на них, мертвы. Кроме меня. Единственное, что осталось от семьи Остинов. Коклюшки. Что ж. Спрятала их внутри себя, прямо перед рабочим домом, перед тем, как мать сдалась туда. Слабая женщина была моя мать, к жизни без отца не приспособленная. Развязываю узелок на бечёвке, коклюшки ложатся на стол с деревянным мягким стуком, раскатываются по столешнице, замирают. Однажды отдам их Патриции. Сперва куплю ещё десяток и напишу на одной из них её имя, а потом, очевидно, умру. Но пока ещё не умерла. Пока… Резко сжимаю пальцы в кулаки, потом разжимаю, и так несколько раз. Сжать-разжать. Разжать-сжать. Кружево упорядочивает мысли. Переставляю металлический гвоздик, что удерживает нить в рисунке. Если Дэс хотел спрятать «это», значит… Коклюшки стукают. Пальцы шевелятся. Глаз уже не слезится. Он должен был спрятать «это» там, куда был доступ ещё кому-то. Сцепка, втыкаю булавку. Не дома. Он не доверял своему дому. Заплет, плету овальчик из узора, ставлю булавку, прихожу к месту, где снова надо сделать сцепку. Не у Морны. Её бы он не захотел впутывать. Романтическая любовь. В отверстие, где была булавка, ставлю крючок, вытягиваю ближайшую нитку. Кому Дэс доверял? Вставляю вторую коклюшку из пары в петлю, утягиваю пару, возвращаю булавку на место. Мне. А если Дэс доверял мне, то… Знаю! Поняла! Коклюшки падают на стол. И я теряю петлю.