О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

Я еду в бедфорде, в кузове, и Хью Макатир снова орет. Он не затыкается, он в ярости от того, что просто существую, везде я дерьмо, везде я нехороша, и вдруг понимаю — могу двигаться. Луминал не действует. Срываюсь с мешка, заношу руку, но оп — Хью Макатир меняется на мою мать, лица не уловить, но голос знаком: «Неужели нельзя вести себя прилично?!» Нельзя! Нельзя! Не получается, блядь! Скатываюсь с кровати, бьюсь о тумбочку; лампа, книга падают сверху: лампа в голову, книга в плечо. Черт бы вас всех подрал! Кое-как встаю. Теперь на голове будет шишка. Откуда-то знаю, что надо приложить холодное. В висках стучит. Хью Макатир продолжает орать. Касаюсь пальцами янтаря — ледяной. Но Хью Макатир все равно орёт. Ужасная квартира, просто ужасная. Даже в камере не снился каждую ночь. Бреду в сторону кухни. Хоть Ширли и показала, как подшивать правильно штанины, пижамные брюки все равно длинны, то и дело наступаю на край — сползают, подтягиваю, раздражаюсь из-за ерунды. Киллмур сказал — ничьи, новые, но все равно так выходит, что хожу в обносках Киллмура. Даже пижаму себе не могу купить, вот какая я взрослая… Не ерунда. Пижама по размеру — не ерунда. Хочу включить на кухне свет, но свет уже включён. В свете полковник Дэвид. На кухонном столе оставила рисунки, он роется в них. Перекладывает первый на второй, второй на третий, рассматривает, так близко к лицу подносит, будто хочет сожрать как кусок мяса. — Что вы делаете? Он не вздрагивает. Он не оправдывается. Он смотрит на меня исподлобья, а у меня холодеют руки и в желудке становится так тяжело, словно проглотила гирю. — Это кто-то видел? Вы кому-то показывали? — Вам прямо сейчас. Положите, где взяли. Мне надо сделать целых шесть шагов, чтобы дойти, выхватить и… Он делает шаг назад. Семь шагов. — Это действительно вы рисовали? — А кто? Я тут все дни торчу одна. — У вас кровь. Провожу рукой по лбу наугад, пальцы в красном. Странно, что не в прозрачном. Странно, что кровь не вода. Зудит кожа по границе волос, у лампы металлическое основание… Неважно! Он выше, если он поднимет руку, допрыгну или нет? Нам по пять? Нам по три? Да что за черт! — Отдайте! Киллмур игнорирует «отдайте», будто не сам себя с собакой ровнял. Хотя, может, собаки и правда такие: зажмут в челюстях тухляк, мусор, кусок рванья и не отпустят, хоть тресни. Меня трясти начинает, кровь течёт, снова вытираю уже руковом его пижамы — хоть так отомщу. — Вы упали? Это так глупо. Я пытаюсь успокоиться. Хочу сжать кулак и врезать ему по лицу. Я всасываю ледяной воздух и выдыхаю ледяной. У меня ноги босые, от холода начинает горло болеть. Зачем он в них вцепился? Когда ерунду какую-нибудь напишешь, будут пописульки, а мне как свое называть? Порисульки?! Доктор Ливси смотрит на меня с верхнего листа. Я перевожу взгляд на полковника. Господи. Снова на доктора Ливси. Я что. Нарисовала полковника Ливси? Да чтоб меня. Вылитый. Тот же нос, те же глаза. — Да. Упала. С кровати. Который час? — Три. Я все ещё смотрю на доктора Дэвида, полковника Ливси. Я что. Не понимала, кого рисую? Надо взять себя в руки. Усилием воли перевожу взгляд на настоящего полковника. Его голова наклонена влево. Он смотрит на меня неотрывно. — А вы почему здесь в три часа ночи? Что-то случилось? — У меня просто появилось время, я решил проверить, все ли в порядке. В порядке с чем? С паркетом? С роялем? В этом доме все прекрасно только с обстановкой, с людьми в этом доме творится что-то невообразимое. Не могу! Я не могу! Пусть положит рисунки и выкатывается! Что у него там — дела, операции, собрания, повешения?! Пусть катится туда. Или идёт спать. Снова накатывает. Снова трясёт. Черт тебя дери, никому не нравятся злые женщины, я зла как тысяча женщин разом, я никому не нравлюсь. Зачем он вцепился в рисунки?! — Дэвид! — Опять это дерганье плеч, оно едва заметно, но это оно. Как бесит! — Ну, давайте, я буду звать вас звать Дэс. Просто скажите, что вы дергаетесь? — Мне не неприятно, я вам, кажется, уже говорил, — рявкает так, что хочется отойти. Я не отхожу. Не неприятно. А не неприятно — это как?! Овца — это не верблюд, очень понятно, спасибо! У меня трещит за ушами. Могу содрать душитель и сделать так, чтоб все сгорело, вместе со мной и рисунками! Зачем я на это подвязалась, если бы они видели, что я не хочу сотрудничать, вздернули бы да и все! Идиотка! Во что ты опять вляпалась! — Ладно, хорошо. Все эти рисунки… Это я так, от безделья, их надо выкинуть. Пытаюсь его задобрить — голос мягче, плечи ниже. Не смотрю на рисунки. Но держит их, сволочь, аккуратно, за уголок, чтобы не смазать карандаш. Шаг. — Только попробуйте, — выговаривает совсем без гласных, совсем без выражения, чеканит. Не слушаю, больно надо. Еще шаг. — Только рискните их выкинуть, я заставлю вас рыться в помойке. Много вы понимаете. Дайте два. Любых. Я покажу их кому следует. У вас все шансы стать иллюстратором, как минимум. — Я даже стенографисткой стать не могу! Вы мне не разрешаете! — ору и не понимаю, почему ору. Все порешал! Ну все порешал! Как Хью, тот тоже все порешал: Ирландия должна быть свободная, да может, самой Ирландии вообще насрать! — Да зачем вам эта ерунда, если вы так прекрасно рисуете. Как вы научились? — Анатомию Грея почитала! — И все? Это же с натуры? — Он выхватывает из стопки лист и тычет мне этим в лицо. Господи, боже, что за срань, убери! На рисунке люди и улица, и солнце, и идут, и мальчик смотрит вверх, и у него одного зуба нет, а сзади парк, и все черно-белое, но все равно зелёное, кроны, и старик на скамейке, он тоже зелёный, из-за парка. Убери! Я это ненавижу! — Вы смотрели из окна? — Это просто баловство, блажь, что вы раскудахтались! — Да что вы уперлись! Вы ни черта не поняли сами, что нарисовали! — Вместо последних шагов прыгаю, пальцы касаются бумажного уголка — почти! Киллмур перехватывает руку за запястье, выворачивает, я выворачиваю в другую сторону, мне плевать, я прикусываю язык до крови, я зверею. Я бью его под колено со всей силы, от неожиданности он заваливается на сторону и разжимает пальцы. Вот! Мой! Нет. Не мой. Киллмур его видел. Не мой. Как пронзает от макушки до пяток. Слово есть… Попрано! Я сминаю лист, бумага под пальцами хрустит. Киллмур смотрит на ком, а я смотрю прямо на Киллмура. Доволен?! На мне душитель, я соображаю прекрасно, я готова тебя убить, полностью себя контролируя, безумием уже не прикроешься. Швыряю бумажный ком полковнику под ноги, а хочу в лицо. Полковник смотрит и не шевелится. Ком чуть раскрывается. Смяла недостаточно, ком чуть раскрывается, а меня раскрывает полностью, не раскрывает, а разрывает от ярости: — Я для себя это рисовала! Для себя! Не для вас! Так можно я сама решу, что мне хотя бы с рисунками делать?! Нет?! Чтоб я еще раз этот сраный карандаш в руки взяла! Благодетель чертов! Подавись!

***

Не знаю. Кажется, уже час сижу на унитазе и вытираю сопли полотенцем. В башке набатом: позор, позор. Хотя почему мне-то позор, Киллмур же полез, ищейка, ему же тогда позор, но нет. Нос заложен. Ненавижу плакать. Раньше слезы высыхали сами, от жара, а теперь… Может, уже ушёл? Вместе с рисунками. Пусть забирает, не нужны мне они, пусть думает и делает, что хочет. Каждое утро просыпаюсь, встаю и продолжаю существовать. Зачем?! — Морна, откройте дверь. Я чуть с унитаза не соскальзываю от неожиданности. Ушел, как же! Зачем-то прижимаю к груди полотенце все в соплях и крови. — Идите к черту! — Морна, если вы не откроете дверь, я её вышибу. И испортит дверной косяк. И опять виновата буду я. Надеюсь, не расскажет Ширли про рисунки и как я орала. Она же будет считать, что я совсем не в себе. Открываю дверь, вряд ли это что-то исправит, но я открываю дверь: — Что вы хотите ещё? Медаль вам нарисовать? За взятие Бастилии? Я могу. Исподлобье, ой, да иди ты в самом деле. Плетусь опять на унитаз. Смотрю на ванну. Раскорячилась на львиных ногах по центру комнаты. Каждый раз, когда из неё вылезала, боялась, что нога поедет по дну и башку раскрою о вентили. Найдут мёртвую и голую. Теперь бояться не буду, сильнее уж не опозориться. — Как ваше запястье? Давайте сходим к врачу. У меня на запястье чуть позже браслет будет из синяков. Второй подарок от полковника — первый удар в скулу. Кто-то говорил, бьёт, значит, любит. Угу. Ну да. Хью тогда от меня был просто в восторге. — Я сложил все ваши рисунки в папку. Я ничего не буду брать, это правда не моё дело, приношу вам свои извинения, такого больше не повторится. — Интересно, он может выражаться еще более казенно, или это все, на что способен? — Как вы правильно заметили, вы не моя собственность, и если вы хотите стать стенографисткой, я это устрою при первой же возможности. Я так же приношу свои извинения за то, что так грубо себя вёл под впечатлением от ваших художественных способностей. Мне очень жаль, такого больше не повторится. Смериваю его взглядом. Совсем он не похож на доктора Ливси, тот правда пристрелил пару человек, но не то чтобы со зла, а из необходимости. Так, может, Киллмур тоже… Ой, не хочу думать. Отвратительно. Это вот так, наверное, жены живут, да? Неужели так живёт Ширли? Тобиас говорит ей, что делать, и она тут же берет под козырёк? Не верю. Ширли даже этого не всегда слушает, а он официально старший по званию. Как прекрасно, что я никогда не выйду замуж, что я никому не нужна! И Дэвиду. Я тоже не нужна. — Что вы так смотрите и молчите, Морна? Почему вы опять молчите? Ну хоть поорите на меня, я не знаю. Обзовите. У вас хорошо получается. — Я не отвечаю и не поворачиваю головы. Слова звучат гулко, в них из-за плитки на стенах наконец-то появляются гласные. — Не переживайте, однажды все это закончится и вы будете делать все, что сами решите, а я превращюсь в прыгающего Джека, о котором вы вскоре благополучно забудете. — Вот уж вряд ли, вы незабываемы, полковник Киллмур. Спокойной ночи. Он уходит. Я захлопываю дверь ванной. Меня тошнит. Я снова сажусь на унитаз. Странное чувство — все могло быть совершенно иначе, если бы я сделала что-то другое. Но что? Неважно.

***

Я читаю «Толкование сновидений» Фрейда. Сложная книга — продвигаюсь медленно, приходится сверяться со словарём, но некоторые термины все равно остаются без объяснения, выписываю их на бумажку в столбик, чтобы потом спросить… Кого? Возможно, передам список Ширли, и она… У Ширли служба, муж и ребенок. Ну ничего. Может, позже… Доктор Дарби! Я могу попросить Киллмура… Да пошёл он. Лучше, когда разрешат, отправлю доктору письмо, возможно, он сможет подсказать какую-то литературу или дать разъяснение… Вот почему не нарисовала доктору Ливси лицо доктора Дарби? Это же логично: и тот, и тот доктор. Ну почему щёлкнуло в мозгах именно так?! Потому что не вижу в докторе Дарби мужчину. Ой, все, хватит, помо… За стеной что-то рушится. Этажерка у пальмы сломалась. Не выдержала кадку. Была ведь мысль! Была! Я же хотела попробовать ее перетащить! О, черт, там же ковер! Как его чистить! Я не знаю! Вскакиваю, бегу босиком, хотя зачем бежать, что могу сделать, если она уже рухнула. Это Киллмур. Опять он! Везде он! Повалил кресло. Стоит перед ним на одном колене и пытается встать. Он пьян? — Дэвид, что с вами? — Пожалуйста, идите спать. Все в порядке. Вот ещё, теперь я тоже буду везде совать свой нос, пока его дверью не защемит… Подхожу. Китель залит кровью, ткань тёмная, но и тёмная ткань побурела. Оборачивается. На лице кровавые полосы, зрачок с игольное ушко. Вцепляюсь в его предплечье, и тяну вверх изо всех сил. Подчиняется. — Давайте, Дэвид, на диван. — Я испачкаю обивку. — Да черт с ней в самом деле, вы что, с ума сошли. Спина тоже в крови, и она все течёт. Дэвид дышит с присвистом, и у него синие губы. Я стараюсь вогнать панику обратно в глотку. Внутри онемело. — Я позвоню Ширли. — Никому. Не звонить. — Он морщится. Прижимает ладонями. Он морщится. И это самое ужасное. Лицо Дэвида Киллмура что-то выражает. — Хватит идиотничать! — Подождите… Они затянутся… Как на собаке. — Черт бы вас побрал, снимите хоть… Кое-как стягиваю с него китель, рубашка прилипает к телу от крови, в него стреляли, вижу дыры, такие глубокие, кажется, могу засунуть в них палец. Три пулевых… как это может затянуться прямо сейчас?! Он же умрет на этом диване! — Так, хватит. Позвоню Ширли домой, и мне плевать, что он там запрещает. Пусть вызовет врача. Ветеринара. Кого-нибудь! В дверях стоит огромный доберман. Он не скалится, он просто стоит и смотрит на меня с любопытством, чуть наклонив голову. Я присаживаюсь обратно на диван, ноги ватные. — Это Оберон. — Дэвид издаёт какое-то хриплое скрежетание, слегка похожее на смех. Я пытаюсь думать. Если он говорит, значит, лёгкие не задеты. Но внутри куча всего, что можно ещё задеть! Печень. Селезенка. Куча! Почему. Почему. Я должна просто сидеть и смотреть! — Замечательно. Если вы умрёте, я буду во всем винить Оберона и вас. — Я отдохну, и все пройдёт, меня отпустили до завтра. Они сквозные, если бы застряли, пришлось бы помучиться их выковыривать. Раньше легче было. — Он пытается вытянуть ноги, но не получается, заваливается как-то набок, на подлокотник. И больше не двигается. Дышит?.. Внимательно смотрю на его грудь. Вроде да. Притрагиваюсь к руке. Ледяная. Надо перечитать Дикккенса «Холодный дом», явно в них есть какие-то намеки на ледяных Киллмуров. «… Холодный солнечный день, который становится все более холодным, по мере того как склоняется к вечеру». Очень подходяще, можно «день» заменить на «Дэвид» и сразу все представляется в правильном свете. В проёме доберман теперь лежит, за одеялом не сходишь, но есть плед… Шевелись! Когда набрасываю на Дэвида плед, он с трудом приоткрывает глаза. Все так же пусты. Ну что за чудовище в самом деле, чудовищней меня, даже у добермана глаза живые, вон с каким любопытством косит на меня и с какой тревогой на Киллмура, так отчего же у его хозяина глаза, как у мёртвой рыбы. — Плед тоже испачкается, зря вы. Обычно я лежу на полу. — Потому что вы дурак. — Вы правда так думаете? — Я в этом уверена. Отзовите собаку, я принесу вам грелку. И чая сладкого. — Я не пью чай. — Хорошо, воды, я принесу вам стакан чёртовой воды. Воду-то вы пьёте? Пока Дэвид думает над таким сложным вопросом — я подтаскиваю ему пуфик под ноги, хотел же вытянуть. Может, пойти в сиделки? Вот как хорошо получается, ещё бы подопечный был посговорчивей и не травил собаками… Когда помогаю ему поднять ноги, не сопротивляется, только снова морщится. — Вы поэтому со мной не говорите? Потому что считаете дураком? — Я с вами не разговариваю? Это с каких это пор? — На каждый вопрос молчите. — А что умного я могу сказать? Женщина без знания школьной программы. — Ну, если не пробовать, никогда и не получится. — Он замолкает, он молчит так долго, что я теряюсь, не знаю, чем себя занять. В комнате лежит пачка сигарет, к счастью, прикуриваю и отхожу к окну. Ночь. Фонари парка не светятся, и почему-то кажется, что там, в парке, тепло. Кажется, везде теплее, чем здесь, на мне свитер, но руки все равно двигаются плохо, с усилием. Нет, он не умрет, он же хромал, когда я его подожгла, а потом хромота исчезла. Наверное, все будет в порядке. Может, ему надо поесть? Вроде бы кусочек мяса оставался с прошлой субботы. Хотя лежалое… Вдруг отравится? Как он вообще функционирует, этот Дэвид Киллмур?! — Давайте, я дам вам мяса? А? У меня… — Я хочу вам кое-что рассказать, сядьте. Исподлобье. Да что ж такое, неужели снова заведет шарманку про мои выдуманные художественные способности. Почему он не может просто разговаривать о чем-то, как Ширли? На прошлой неделе она забегала, так интересно рассказывала про фильм… «Миссис Минивер», очень, сказала, трогательный, даже всплакнула — героиня умерла… Никогда не видела ни один фильм. Я поднимаю кресло, присаживаюсь. На этот раз нас с полковником разделяет огромный ковер, пуфик и мертвый взгляд Дэвида Киллмура. — Просто послушайте. Молча. — Он откашливается и мучительно вздрагивает всем телом. — Я хочу вам кое-что объяснить. Чтоб вы поняли. Мои мать и отец умерли, мне было что-то около четырех, я их почти не помню. Отец был нездоров. В Суссексе есть обрыв самоубийц, он специально поехал в Суссекс. С матерью. Сперва столкнул её, а потом сам прыгнул. Я гостил у тёти. Это та, которая звала меня Холзи, потому что так звали ее любимого пеки… Неважно. Тетю новости не удивили. Она вроде как ждала чего-то похожего. У нас в семье все нездоровы. Но проблема не в этом. Это на самом деле ерунда. — Если проблема не в этом, если это ерунда, то мне, наверное, лучше выбежать из комнаты прямо сейчас. Потому что даже ерунда мне дается тяжело, горло высохло и першит, и глаза жгутся. — Мне не к кому возвращаться. Не к кому. Я решил сам придумать. Я представил женщину. Она была сперва без лица, с размытым лицом. Потом мне стало мало. Я представлял её лицо, она сидела на лужайке и ждала, а я вроде как выходил из-за стены дома. Я научился это очень хорошо представлять. — Самое страшное, что даже это Дэвид говорит совершенно равнодушно, и совершенно не двигаясь, он даже не потчует меня своим фирменным исподлобьем, слова падают, разбиваются, а я смотрю на осколки и понятия не имею, что с ними делать. У него под глазами совсем черно, а лицо пепельно. — И когда я увидел вас, Морна, я сразу понял — у этой женщины ваше лицо, или ваше лицо у этой женщины, как угодно. Я после этого представлял вас. Только это невежливо, представлять кого-то без разрешения. И вот мой вопрос — могу ли я представлять вас? Я не чувствую рук. Он смотрит на меня, и в глазах что-то появляется, голубизна становится штормовой, непроницаемой. Он ждет. Я не могу с собой справиться, он дал слишком много. Он весь в крови, на лице густые разводы, в них дорожки, идут от висков и лба, щеки ввалились и скулы выступают болезненно остро. Как будто ему снова четыре. Как будто и он тоже когда-то гулял с мамой в жёлтых галошках. Я открываю рот. Жалость. Участие. Стыд. Возмущение. Сочувствие. Грусть. Секунда. Если бы сидела рядом, взяла бы его за руку. Если бы. Но я не сижу. Я молчу. Лицо твердеет, теряет выражение. Захлопывается. Это не море, это стекло, стекло закрытого и законопаченного окна. Секунду! Он не даёт и секунды: — Хорошо, нет так нет. Курсы стенографисток с понедельника. И нет его, и собаки нет, вместо них только дым. Я получила то, что хотела. Но хотела я, как оказывается, совершенно не этого.