О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

Коридор загибается внутрь, как раковина улитки. Дэс рядом, я иду, а он отчего-то бежит и орёт, трясёт руками как припадочный. Я никогда не видела такого Дэса. Он меня пугает, у меня не хватает сил посмотреть на него прямо, отворачиваюсь, но отчего-то никак не получается отвернуться до конца — маячит тенью на переферии… Я не хочу. Я не хочу. Можно я просто уйду! Нет, нельзя. Страх как вода на глубине. Плотный. Шея поворачивается со щелчком. Дэс держит руку под пиджаком, на правом боку, рубашка пропиталась кровью, но орёт он не от боли. Он скалится. Он мне показывает. Собачьи клыки.

***

Я сбегаю с лестницы, теряю тапку, поскальзываюсь на последней ступеньке. Щиколотка оглушительно хрустит, а я оглушительно ругаюсь, но к телефону успеваю. Из госпиталя звонят. Умер. Умер. Дэс. Божечки! Пожалуйста, не надо! — Разбудил? Это Уильям, чтоб его два раза приподняло и прихлопнуло. Поджимаю ногу со свернутой щиколоткой и без тапки — доски пола отчего-то дико холодны, хотя в доме тепло. — Без разницы, Уильям! — Ну, можешь встречаться со своей мисс Дарнфорд. Да как бы упростило жизнь, будь она миссис Киллмур! Жену виконта даже в наши годы никто бы и пальцем не посмел тронуть. А какую-то мисс Дарнфорд до смерти можно зашпынять! — Куда? В Ярд? Он почему-то медлит с ответом, моё сердце делает оп-оп, трепыхается на верёвочках. На втором этаже скрипят половицы. Тобиас. На улице проезжает машина. — Имей в виду, она созналась. Швыряю трубку, будто трубка — гюрза.

***

На машине ехать уже не вариант — бензина почти не осталось, — глотаю сразу три таблетки аспирина и бросаюсь на штурм вокзала. Ещё одну таблетку забрасываю после того, как читаю заголовок в «Таймс» — газету держит мужчина, сидящий напротив: «ЯВЛЯЮТСЯ ЛИ ДУШИТЕЛИ ПАНАЦЕЕЙ?» Хоть бы сноску поставили, что ли. — Что такое панацея? — В воздух спрашиваю, в надежде, видать, что господь бог ответит. Ну хоть на какие-то вопросы он же должен отвечать! — Лекарство ото всех болезней. — Сегодня вместо бога у нас мужчина в сером котелке под цвет коротко стриженной бороды. Ну что ж. Божественно, мать его ети! — Вот спасибо, дадите страничку? Прочитать хочу статейку. — Только верните, там кроссворд еще. «Нападение на виконта Дэса Киллмура, осуществлённое участницей ячейки Ирландской республиканской армии (ИРА), вновь подняло тревожные вопросы о безопасности и эффективности душителей. Душители, как известно, призваны обеспечивать безопасность граждан от потенциально опасных индивидов с нестабильной психикой». Причём тут индивиды с нестабильной психикой? Как ловко они все в одну кучу навалили. «Как ранее заявлялось представителями магического департамента, душитель, блокируя магические проявления, в целом улучшает психическое состояние». А, ну да, заявляли… Мы вообще каждый день что-то заявляем, что ж теперь — всему верить? Действует душитель и правда неплохо. «Как сообщают эксперты, несмотря на свою первоначальную цель, эти устройства не всегда способны предотвратить акты насилия со стороны тех, кто, казалось бы, должен быть под контролем. В свете недавних событий возникает резонный вопрос: действительно ли душители выполняют свою функцию? Согласно источникам в правительстве, на данный момент рассматриваются альтернативные методы решения данной проблемы. Общество ожидает от властей…» Бла-бла, ла-ла… Какие альтернативные методы? Всех в дурдом, а кого не в дурдом, того пристрелить? Логика больная какая-то: а если у человека изъять револьвер — это тоже гарантия того, что он не совершит… как там… акт насилия? Я смотрю в окно. Мне совершенно ничего не идёт в голову. Альтернативные методы. Не могли же они это совсем уж из воздуха состряпать, значит, ходят какие-то толки? Но где они ходят? — Если уж маги своих начальников валят, пора их к ногтю прижимать. — Мужчина смотрит на меня поверх газеты, очков и здравого смысла и, видимо, ждет полной и незамедлительной солидарности. — Предлагаете костёр разжечь в Королевских садах, и всех их туда, засранцев? Или на Тауэр-Хилл снова лобное место сгандошим? — Ну, сейчас не те времена, но что-то в этом есть. — Идея будит в Котелке невиданный энтузиазм, даже газету опускает. Интересные, конечно, англичане люди: ненавидим объединяться, ненавидим идеи, которые натягивают на массы, как чулок на ногу, но по сути — все та же голытьба, что и двести лет назад — дай только повод чужие окна побить… — Вроде недавно с евреями такое проворачивали, не? — А вы… — Он начинает елозить на месте, чем выдаёт натуру — нет мужчины гаже, чем тот, кто заливается соловьем о своей жизненной позиции только в кругу единомышленников. — А я. Отсядьте подальше, а то вдруг испепелю или того хуже — сумкой огрею. Вот ваш кроссворд, мозги тоже иногда напрягать полезно.

***

Меня не пустили внутрь камеры, смотрю на Морну через зарешеченное окно, а за спиной пыхтит Уильям и еще какой-то бобби в низконадвинутом шлеме. Она и правда призналась, она прямо сейчас признается, орёт бессвязно, но суть-то ясна: «Я убила полковника Киллмура». Полковника Киллмура… Душитель на ее шее, но он почти не действует. Морна образца 1942 года. Тики, безумие, хаос. У меня коричневый глаз отекает, а язык прирастает к нёбу. Полковник Киллмур. В отсутствии полковника Киллмура за Морну Дарнфорд отвечает капрал Ширли О’Донэлл. Ширли О’Донэлл провалила задание. Позор Ширли О’Донэлл. Ширли О’Донэлл… образца 1949 года — старая дура. Я сглатываю. Я не могу сглотнуть. В голове мутится, свистит, почти заваливаюсь, вцепляюсь в решетку, смотрю сквозь и ничего не вижу. Слепну. Тошнит. Как… 1944 — и я развалина. Ужасное рождается внутри. Капрал… Капрал… Когда… Капрал… 1942 год. Как призрак приходит в память. Я запахиваюсь в шинель. Раз — одна пола, раз — вторая, запахиваюсь внахлест. Раз, два. Капрал. Раз, два. Капрал Ширли. Я скалюсь. Губы не чувствуются. Зато зубы болят. Запахиваю все ужасное внутри в шинель. Оно, ужасное, тяжелое и ровное, плотное, оно бильярдный шар. Оно остаётся во мне, но проваливается в глубину, к позвоночнику. Раз. Два. Ты хочешь Морну 1942 года, Уильям? Ну так получи в придачу капрала О’Донэлл, сука. Я открываю глаза. Я держу полы несуществующей больше шинели изо всех сил, так вцепляюсь, что пальцы скрючивает. Оборачиваюсь. — Еще немного, и она начнёт тут все жечь, и тебя в том числе. Я распрямляюсь. Я тела не чувствую. Только шинель. Как саван. Я где-то не здесь. Может, умерла и не заметила. Уильям влажно улыбается: — На ней ж душитель ваш хваленый, нет разве? Лучше бы в лицо плюнул. Морну прошвыривает к двери, бьёт о дверь головой. Бум! Быстрее, чем Уильям останавливает, засовываю руку между прутьями, хватаю Морну за волосы и давлю на затылок, чтобы вниз голову опустила. Душитель завязывается очень просто, на шнурочки, но Морне они неприятно щекотали шею, и она просила меня их перевязывать. Узел и бантик. Морна рвется, но я успеваю увидеть. Это мой узел и мой бантик. Это мой бантик, не двойной, а куцый, на одну петельку. Мой! Она не снимала душитель. Морну снова дергает, выворачивается всем телом, не удержать — клок волос остается в кулаке. Вытакиваю руку. Смотрю. Девочка поседела за два дня, прогорает что дрова в печке… Рука дрожит. Рука с трудом держит и клок, и полу шинели. Ты виновата. Капрал О’Донэлл. Только ты. Бильярдный шар становится размером с пушечное ядро — так растут опухоли, так растут внутри дети. Моя шинель на мне. Моя вина во мне. Терпи, как всегда терпела, как в работном доме терпела. Я поднимаю глаза. — Она не снимала душитель. Как и я, оказывается, не снимала шинели. — Это чистосердечное признание. Ты слышала. — У Уильяма губы изгибаются на слове «признание». Он дышит громко и часто. От его лица отливает цвет. Серое, как застиранное. Это паника. Но в словах её нет. Думал… Надеялся, ромашки лягу удобрять? И все закончится? Нет. — А учитывая, что твой дорогой Киллмур долго не протянет, оно полностью соответствует истине. Ты должна смириться, Ширли, и принять факты. — Оказывается, и бледность бывает мерзкой — одутловатые щеки дрожат. Подбородок вверх. Взгляд чуть вниз. Вызов?.. Смириться. Ни за что. Сжимаю губы. Скорее прыгну с Тауэрского моста. И ты это знаешь. Шар раскалывается. Спазм. Снизу, от ног вверх, к голове. В мозгах что-то вправляется. Сейчас и только сейчас, могу сделать так, чтобы весь гребанный Ярд, все этажи, все уроды в черненькой форме и с номерами на воротничках дышать перестали. Как при Дюнкерке… Волосы Морны в руке. Тоби. Сломлен. Дэс. Почти мертв. Глаз не видит. Закрой глаз, Ширли, закрой. Вокруг искрит. Трещит. Если я сейчас начну — они все лягут, потому что не… Стоп. Дюнкерк. Динамо. О. Это уже 1940. Это уже я в расцвете. Шинель запахивается плотнее. Мне уже почти нечем дышать. Капрал. Шинель. Черчилль. Умница. Думай. Душители хваленые — признание — Киллмур мертв — смириться. Одно неприемлимое за другим. Я поняла. Куда ты ведёшь. У меня бы брови приподнялись, но внутри сороковой и ничего на лице не двигается. Пустое лицо, как у Дэса — одним миром мазаны. Ты хочешь бойни. Почему ты меня не боишься? Ты всегда меня боялся. Я смотрю на Уильяма снизу вверх. Ботинки — не чищены. Брюки — измяты. Кого ты боишься больше меня? — Непременно, Уильям. И ты смирись с тем, что я посылаю тебя на хер. Вздрагивает лицом, будто пощечину отвешиваю. Бросаю волосы на пол. Мне так жаль, девочка. Я правда могу убить их всех, но я не буду этого делать. Не сегодня. Проворачиваюсь на каблуках, правая нога подволакивается. Я игнорирую. Правая рука онемела. Я игнорирую. В глазах двоится. Воздух шуршит и обретает вес, всасывается с усилием. Шинель гнет к земле, и внутри плещется. — Ширл! — Резко из издевательств в панику. Хотя нет. В ужас. Уильям хватает меня за руку, притягивает к себе и шепчет в ухо, и запах чеснока становится убийственней моей магии: — Ширл, кабзда, кабзда, Ширл. — Руку убрал. — Если ты не психанешь, ему ещё хуже станет. Его сыну? Станет хуже его сыну? Или кому? Он все же верит в проклятье? И делает это… Зачем он делает это? — Почему ему станет хуже? — Так сказали. — Уильм потеет, мерзко, дорожки бегут по вискам. Глаза как бешеные белки мечутся. Я вглядываюсь. Мне бы его мозг тронуть, но занята шинелью. Специально позвал, специально показал, специально говорил, а теперь, когда не сработало, давит сыном — последний аргумент. Спасает своих, подставляя моих. Он заткнул Морной брешь в деле, он наворовал на ягуар, а теперь он хватает меня за руки и просит помощи. Морна завывает как оркнейский ветер, полна злобы и тоски. — Ты устроил водевиль. Ты запер больную женщину в клетке, а теперь слезу из меня выжимаешь? — Губы не разжимаются. Слова выталкиваются с присвистом. — Мне тебя не жалко, Уильям. Мне таких как ты не жалко, всекаешь?.. И он отступает. Потому что все еще боится. Меня.

***

Как добралась до Спенсер Хауса не помню. Помню, шпарила по Пэлл-Мэлл, а перед тем, как свернуть у Трафальгальской площади, чуть не поцеловалась с даблдекером. В башке раскладывается. Дэсов «Дьявол». Я на лодке в тридцать седьмом, вода залита солнцем, Тобиас в кепи; я у койки Тобиаса в сорок четвертом, смотрю на его голову, обмотанную бинтами так плотно, что голова похожа на тупфер; Дэс с кружкой кипятка в руке смотрит на разложенную перед ним карту и почесывает Оберона за ухом; Дэс на кровати с выпрастанными бессильными руками… Картинки меняются, ни за одну не могу зацепиться, рассмотреть поближе; одна мысль, вторая, сливаются в ком, мозг в жгут заворачивается. Я сейчас наворочу дел. Я сейчас тут устрою. Нервный срыв. У меня нервный срыв. Дожили. Дожила. Я стою на ступенях Спенсер Хауса. И у меня нервный срыв. Нервный срыв… Это что такое… Это когда что-то было прикрыто тряпками и ты их резко убираешь… Срываешь. Срыв. Отворачиваюсь от бурлящей людьми Пикадилли и устремляюсь в оплот родной бюрократии, будто внутри — спасение. Мистер Пибоди у стола регистрации посетителей провожает меня ленивым безресничным взглядом. Шинель на мне и засталяет чеканить шаг. Иду и рассматриваю стены. Обои отходят то здесь, то там. Ступени. Потёрты. Стрельчатый потолок. Облетела позолота. Мятный цвет стен выцвел пятнами. Концентририруйся, Ширли, на том, что вокруг, иначе провалишься… Прямо в… Концентрируйся. Миссис Берлингтон преграждает путь тележкой. На секунду мне кажется, что у миссис Берлингтон вместо тележки французский крупнокалиберный Гочкисс. Либо я что-то сотворю — естественно, ужасное, — либо выдержу и само пройдёт. Такое уже было. Успокойся. Было. Когда мать забирали. Когда коклюшки в себя запихнула, когда дверь открылась. Дверь. Огромная. Как в стену врезаюсь. Не надо! Дверь открывается. 1900 год. Мне шесть. Тряпки срываются. Нет, нет, нет. Не надо! Я больше не могу слышать, как они кричат! Я больше не могу плакать! Я плачу. Стою. Больная, босая, рядом с больной, босой матерью, и единственное, что у меня есть — чёртовы коклюшки и возможность немножко давить на мозги! А потом нас разделили и мать я свою больше не увидела — там она и померла! Меня побрили! Ненавижу свою мать — за то, что не справилась; ненавижу мать Морны — за то, что не справилась; ненавижу людей, которые не справляются, ничтожества! Я должна справиться хотя бы с собой! 1900. Плохой год. Скрежещу зубами и заставляю себя сдвинуться. Нет никакой стены. Нет никакой двери. Есть только я. Иду в комнату учёта. И там снова сидит блондиночка — Эбигейл! — и пытается со мной разговаривать. Не до нее. Приподнимаю стойку, подхожу к камням в упор. Какого черта. Не может быть, чтобы Морна не снимала душитель, а у нас отразилось, что снимала. Либо Эбигейл врёт, либо… — Миссис О’Донэлл, если вы не объяснитесь, я буду вынуждена… Ячейки ничем не закрыты, на дерево оседает пыль. Протирают её дай бог раз в год по большим праздникам навроде дня Святого Георгия, да и то вряд ли, потому что праздник же. Пыль вокруг, клубы пыли в углах ячейки, вокруг материнского янтаря Морны пыли нет. Это не тот камень. Он не подходит под оставшийся след. Маловат. В башке скребется. Нет. Пикает. Как сигнал точного времени, как по радио, но моя башка точно не радио. Поворачиваюсь. Эбигейл сидит с закрытыми глазами, кулаки сжаты. Звуковая волна проходит сквозь слуховой проход и оседает где-то… Где-то… В висках. Идея, конечно, интересная, способности твои тоже, конечно, интересные. Но… Какая же ты самоуверенная, блондинистая дрянь! Я отворачиваюсь, я разберусь с тобой позже, мне от твоего пиканья ни жарко, ни холодно. Меня сейчас можно травить иприном — все ни по чем. Ну, если Морне поменяли материнский янтарь, то на чей? Рыщу по полкам, беру табуретку. Пыль на полке Антона Окстона свезена, как будто на нее что-то задвигали. Третья снизу посередине. У кого-то не хватило времени или роста, чтобы взять аккуратно… Мрази. Я оборачиваюсь на блондиночку. Её лицо алое в цвет гладенько выкрашенных ногтей. Горло перехватывает, едва могу просипеть: — Это ты поменяла? Эбигейл раскрывает глаза. Пиканье пропадает. — Что поменяла? Хватит. До нее три шага — управляюсь за два. Хватаю за волосы — орет, алыми когтями вцепляется в запястье. Орёт, орёт, орёт! Пытается вывернуться. Хватит! Впечатываю Эбигейл лицом в стол и тут же назад, чтоб прогнулась, чтоб перекладина стула в позвоночник впилась, чтоб в глаза мне посмотрела: — Закон о гостайне действует, моя дорогая! Как лорд Хоу-Хоу пойдешь! — ору в голос, и тут же шепотом: — Или мне самой с тобой разобраться? Ну?! Кто трогал камни?! — Встряхиваю. — Не делать! Не делала! Кровь из разбитого носа заливает блузку. — А кто?! — Я не знаю! Не видела! Кровь, сопли, потекшая тушь, размазанная помада. Не она. Вряд ли. Ладно. Никакого характера, сплошной макияж. Надо было в её башке еще порыться, но если начну, не остановлюсь — все перекручу, как мясорубка, ничего не останется. Не сейчас. Не в таком состоянии. Разжимаю пальцы — тут же вскакивает, бежит, спотыкается, вцепляется в косяк. Она выше меня: чтобы достать янтарь с полки, ей не нужна табуретка, могла просто приподнять его. Не она. — Давай, давай, поспеши, Эбигейл. И как ты облажалась с камнями — доложи, не забудь. Она замирает на секунду, вздрагивает, хлюпает носом, подтягивая кровавые сопли, и убегает в коридор. Скатертью дорожка, дорогая. Выхожу следом. Моррис выруливает из-за угла коридора и вцепляется в меня как в родную. С трудом сбрасываю его руку с локтя. Да откуда они все повылезали! Обычно никого днем с огнем не сыщешь! — Ширли, ты что тут забыла? Я тебе все утро трезвоню… — Попозже. Но он не отцепляется, тащится следом как на привязи и гундит, гундит. Что именно гундит, улавливаю смутно — сосредоточена на цели, которая, как обычно, мой кабинет. Есть только одно место, куда Дэс мог запрятать статуэтку. Место, о котором знаю только я и он, и это нутро рвет: неужели единственный человек, которого нажил, на кого мог рассчитывать — я? И Алоизия нет в этом списке — вычеркнула. Как можно не навестить друга в больнице? Ты же для себя это делаешь, это же признание: друг — часть жизни. — Слушай, Ширли, а куда мы идём? Сбросить Морриса с хвоста? Он мог поменять камни? Останавливаюсь как спотыкаюсь. Моррис смотрит на меня и грызёт ноготь. Моррис устроил Гамбургский огненный шторм, операция Гоморра. Моррис умеет делать бурю, больше Моррис не умеет ничего, но и этого иногда достаточно. Возможно, газетки правы, надо бы сжечь нас всех на площади, но не сегодня. — Ты был у Дэса? — В больнице? Ну да. Вчера, после работы. А что? Очень сомнительный повод для доверия, но другими я не располагаю. — Ничего. МакГрейф у себя? Моррис закатывает глаза. — Перерыв на обеденный коньяк. Сказал, будет через сорок минут, вот — второй час ждём. — Пошли. Кабинет пуст, на моем столе хаос — огрызки, бумажки, из пепельницы вываливаются окурки. Даже плакат со смешным котиком, что приколот за спиной к пробковой доске, и тот перекошен. Телефон почему-то не разрывается от ярости, бегу взглядом по шнуру. Выдернул! Оборачиваюсь к Моррису с немым вопросом. — Ну я тут похозяйничал немного. — Он виновато разводит руками. — Меня ж посадили на твоё место, за секретутку. — Ты сейчас за секретутку получишь подзатыльник. — Ширли, ну ты секретарь, да, а я чисто секретутка. Я перепутал адрес и послал какие-то документы вместо Министерства юстиции на адрес в Шотландии. Вредитель! Корзина для мусора переполнена, бумаги аж вываливаются. Ногой отодвигаю корзину в сторону и лезу под стол. Кости скрипят, колени щелкают, в поясницу вступает. Боль отрезвляет — сглатываю. А если бы не сдержалась? Что бы от Эбигейл осталось?.. Пациент Бедлама? Смаргиваю. Отмахиваюсь. Ломая и так не шибко прекрасные ногти, подцепляю и выдвигаю скрытый ящик между задней стенкой и шуфлядками — они короче, чем должны быть. Тайник смастерил лет пять назад плотник за бутылку французского коньяка, а за палку салями клятвенно пообещал молчать по гроб жизни. И таки да. В тайном ящичке бутылка портвейна на всякий случай, набор конфет на совсем экстренный случай, и ещё что-то уродливое, вытянутое, не могу даже сразу понять… Последний раз залезала сюда с месяц назад за шоколадкой той самой Гертруде и ничего уродливого здесь точно не было… Каменный, увесистый, страшный, как моя жизнь: тело человечье, а башка собачья. Хотя… больше похожа на свиную, только пятачка не хватает. Наверное, это… Я понятия не имею, что это. Но, скорее всего, из-за этой штуки Дэс вляпался в неприятности, в которые зачем-то втянули и Морну, и… Я все ещё сижу под столом, а Моррис ждёт у стола. Где-то ходит МакГрейф, где-то Эбигейл строчит докладные записки… Можно поставить статуэтку на место и сделать вид, что просто сошла с ума и потому забралась под стол. Но. Если камни переставили… — Ширли, ты живая? — Стой, где стоишь! Сейчас вылезу. Мой мозг все ещё искрит. Сосудистый спазм все ещё близок. Я почти в себе… Почти… Я смотрю в каменные глаза свинособаке. Они у нее пустые, выбитые, незрячие… У меня мышцы дрожат. У меня плечи болят. Мне хочется ныть. Я смотрю в глаза свинособаке. В моем саду деревья с фиолетовой листвой и малиновки все с алыми грудками, все как один самцы. В моем саду качели, они висят на старом изломанном грабе. На джутовой верёвке висят. Я смотрю в глаза свинособаке. И пошлая пампасная бордовая трава. И кусты магнолии. И где-то там за гигантскими лопухами ходит призрак матери и собирает только расцветшие крокусы. — Где эта женщина?! Где О’Донэлл?! — Под столом. — Что она там делает?! И чтобы не отняли коклюшки… Я бросила их под самый огромный, под самый красивый рододендрон. Под тот, у которого цветы — металл… И если я очень постараюсь… И если я провалюсь… Если Дэс её прятал, чтобы я нашла… Мне нужно время. Из меня её точно никто не достанет, никто не отнимет. Я смотрю в глаза свинособаке. — Что вы делаете, О’Донэлл?! Что вы тут устроили, я запрещаю вам устраивать то, что я не понимаю! МакГрейф появляется — на корточках, напротив, и пялится мне прямо в глаза. Он размыт, он вне фокуса. Вижу и его, и качели, я все вижу. Глаза слезятся. Слюна во рту густая, как клей. Правое полушарие мозга МакГрейфа темно, высушено, ни искры, ни огонька. Зато левое горит, что рождественская ёлка. Желтушные глаза. Вцепляется в статуэтку обеими руками и тянет на себя. Чувствую его сухие пальцы поверх своих, ледяных. Не надо! Не сейчас! Я себя не удержу. Не могу. Я уже почти… Ноги Морриса, Моррис орёт, вцепляется МакГрейфу в плечи, пытается оттащить. Не успевает. Пола нет. Вместо пола трава. МакГрейф смотрит вниз, его глаза расширяются. Беги, идиот! Он не бежит. Он скалит зубы. Дай дураку веревку — он и повесится. Я убью его. Я не могу остановиться. Я соскальзываю.