О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

— Они же — порождения ада и все такое… — Очень сомневаюсь, их максимум — дьявольские отродья. Трое взрослых, можно сказать, состоявшихся в жизни собак, тащат длиннющую палку, почти бревно. Все разом. По центру — Оберон, он отчего-то гарцует как лошадь и так старается, что слюни разлетаются веером. Отелло и Джульетта — мистер Бескомпромиссность и мисс Упертость — выступают в роли ассистентов. Заминка в том, что доберманы пытаются пропихнуть бревно между стволами берез: прут вперёд и никто не хочет отступить, развернуть палку боком. Блестящая командная работа, а я, безусловно, блестящий командир — неудивительно, что медаль Дикин обошла нас стороной. Морна тихо смеётся, веснушчатый нос забавно морщится. «Я встретил девушку в лугах, прекрасную эльфийку. Распущена её коса, а взгляд невинно дикий». Идиотический рыцарь Кидса-Дикси повержен: разинул рот, выпучил от восторга глаза, забыл про меч, про доспехи, про все забыл. Опираюсь локтем о бревно, лежу прямо на земле — брюкам конец, но это такая ерунда, ведь она рядом: смотрит на меня сверху вниз и морщится веснушчато. Вполне достаточно… Для чего?.. А для того, чтобы декламировать вирши приторно-романтические — про свет, проходящий сквозь пряди тициановых волос, про кожу, пахнущую как хлопок, на солнце высушенный etc. Воздержись, Киллмур. Декламируй про себя. — О чем они сейчас думают? — Морна кивает на дьявольские отродья, которые никак не разберутся с палкой. — Откуда же я знаю. Может, как они умны и великолепны? — А я была уверена, что ты читаешь их мысли. Мысли?.. Джульетта сдается первой: удаляется в глубь леса и на прощание издаёт ругательный ёмкий гавк. Мне не надо читать их мысли - все написано на мордах написано. — О, нет… Они… Я скорее как вожак стаи. Довольно придурковатой, кстати. — Морна слушает внимательно. За секунду до откручивает крышку термоса, а тут замирает. — Сперва появился Оберон, потом Титания… В детстве от меня пытались оттащить Оберона, а он прокусил дворецкому палец. Меня наказали. У отца была тяжёлая рука и необузданный нрав. Иногда я думаю, что его смерть спасла меня от чего-то более ужасного, от более глубокого помешательства. Что ж, спасибо, папа, как видишь, твой сынок преисполнен благодарности в своём стиле. — Тебя? А ты-то тут при чём? — Так Оберон — моя собака, посчитали, я его науськал. — И сколько тебе было? — Что-то около трех. — А как же… — Морна, это все такая ерунда, не бери в голову. Воспоминания мёртвые, аж хрустят на зубах, но она не сдаётся: — Как тебя наказали? Терзай меня, безжалостная красавица, терзай, твою жажду заглянуть в самые тоскливые углы меня отныне и вовек я считаю даром. Но сказано ведь: «Кто будет злословить отца своего или мать свою, тот да будет предан смерти; отца своего и мать свою он злословил: кровь его на нем» Левит 20:9. Посему промолчу, пожалуй. А не то поразит меня ангел господень, как Ирода, а я ещё даже не обедал. Оберон вдруг перехватывает палку ближе к свободному концу, совершает мощный рывок — Отелло от неожиданности разжимает челюсти, — несется к нам. Он бросает добычу у ног Морны и виляет филейной частью с таким энтузиазмом, что вот-вот на бок завалится. — Молодец! — Руки Морны скользят по собачьей шее, пальцы чешут за теплыми собачьими ушами, а приятно почему-то мне. — Какая щедрость! А вот хозяин твой совсем не галантный мужчина, ни одной палочки мне не принёс. — Морна оборачивается, полуулыбка искрит обычно серьезные губы. — Брось палочку. — Морна, они не совсем собаки… — Брось собаке палку, Дэвид, или ты боишься, забудешься и первым за ней побежишь? — Что ж я, совсем дурак, самому себе палку бросать? На самом деле да. Совсем дурак. Есть в хорошо летящей палке птичья порывистость… Хотя мячики интереснее, но мои идиоты почему-то предпочитают палки. А ведь палки даже не подпрыгивают! — А что, удобно. — Ничего ты не понимаешь, женщина. Я все же встаю, поднимаю палку и, размахнувшись, бросаю на край полянки. Оберон срывается с места, бежит с невиданной прытью, как русская борзая. Совсем помешался. Стряхиваю с рук кору, оборачиваюсь. Морна завернула юбку, сидит под рассеянным листвой солнцем, как под перголой. По бледной коже длинных ног скользят тени, переплетаются. Она сидит на бревне, на котором я всегда сидел один. Вот сейчас прекрасный момент. Вот сейчас я должен врать так вдохновленно, как только умею. Потому что если поймёт, никогда не сделает того, что прошу. — А ты не хочешь посмотреть, какая погода в Риме? От неожиданности Морна издаёт такой забавный фырк, что мне моментально становится стыдно. О, какой ты мелкий человек, Киллмур, прикрываешься ложью во спасение. О, какой ты мелкий человек, врёшь единственной, кто дорожит тобой. Морна же хрупкая, что севрская ваза. Когда Морна решается показать рисунки, то сперва прикрывает от страха глаза. Хрупкая… Предчувствие ужасного конца застряло в голове, его не выбить — как воду, затекшую в ухо. Чувствую себя уязвимым, наверное, первый раз в жизни. Ничем не обремененный, я вдруг стал добровольно обременен всем. С этим надо научиться жить, но у меня нет времени. — Что это на тебя нашло? Хочешь от меня избавиться? — Брови изгибаются нежной дугой. Да. Хочу. Только не от тебя, а на время избавить тебя от себя. На чуть-чуть. Бенджамин — трусливая истеричка — мямлит и жмется, он действует якобы из благородных чувств, но если веревочка начнёт виться, боюсь, как бы на невидимом ее конце не оказался динамит… Если с тобой что-то случится или… Или… Или… Или! Цена близости — постоянная тревога. Я беру тебя за руку. Статуэточка тоже непроста. Симпатическая магия. С ней чернота пространства становится вороньей, такой глубокой, что отливает синевой. Если все устроил действительно тот, о ком я думаю — не-Бенджамин, — перестану быть Ирландским палачом: выйду за рамки закона, насажу его голову на кол и пронесу по Пикадилли, как штандарт. — Дэвид? — А? — Выныриваю из приятной фантазии, где я такой блистательный в окружении трупов врагов — меч блестит на солнце, свободной рукой прижимаю к себе прекрасную даму. Впрочем, последнее могу сделать прямо сейчас. Прекрасная дама неожиданно легкомысленно хихикает и говорит, что боится щекотки. Безжалостная красавица! — У тебя точно все в порядке? — Конечно. — Как иногда Морна неуместно прозорлива! — Я договорился с одним старым знакомым, он готов сопровождать тебя, пока я изображаю бурную деятельность на работе. А завтра непременно прибуду на место. — Можно лучше с тобой? Завтра? — Ощущаю ее дыхание на коже, и мысли истаивают быстрее полуденных теней. Можно и завтра, но лучше сегодня, но если надавлю, Морна начнет сопротивляться; а когда я давлю, а Морна сопротивляется, беседы перерастают в кровавое побоище. Все должно быть нормально. Твое плечо такое покатое, так приятно держать на нем руку… Если я все правильно понимаю, ситуация никак не должна тебя коснуться. Это просто… Нет, этого не может быть. Остановись. Не думай. Вот она. Прекрасная, солнечная, с голыми ногами, что-то говорит. Слушай её. Она даже согласилась выйти за тебя, такого странного, замуж, правда только в конторе регистратора, но согласилась ведь, поэтому слушай её. Слушай её, доделывай дело и вези туда, где вам обоим будет хорошо. Сделай. Постарайся. А сейчас слушай её. — … и доктор Дарби сказал, что даже взрослые боятся заходить в темноту одни. Я подумала, и правда. А тебе как кажется? Мне кажется, я годами был в темноте, но потом появилась ты, мой бультерьерчик, и мне стало все равно на темноту. — Что доктор Дарби умен не по годам и прямо-таки святозарен. Ему надо дать рыцарский титул. А про меня он что говорит? — Что ты дурак. — Вот старый засранец, никогда он мне не нравился. Я глупо шучу, а ты все равно смеёшься. Моё знойное лето, отчего же ты так хороша?..