О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

Втискиваемся со Стивенсоном на заднее сиденье «Остин Девон» Морриса уже насквозь мокрые: стоило выйти из Спенсер-Хауса, дождь стеной ливанул, будто кран сорвало. Стивенсон клекочет, я отлепляю юбку от ног, а Моррис почти кричит, стараясь перекрыть барабанную дробь дождя по крыше. В автомобиле, оказывается, курить нельзя, а то пепел летит — больно надо, хотя из принципа готова рискнуть здоровьем. С другой стороны, Моррис так пыжился и экономил больше двух лет, что плевать человеку в душу тоже не хочется. «Дворники» работают на пределе возможностей, но в лобовое стекло все равно мало что видно. Еще и Моррис постоянно оттормаживается — педаль того и гляди асфальта коснётся. На Хаймаркете от очередного фортеля ударяюсь лбом о переднее сиденье, сумка падает в лужу, натекшую под ногами. Да чтоб тебя! Водит так, что молитвы из детства вспоминаются. Пока корячусь, поднимаю, Стивенсон открывает окно — в салон вместе с дождем залетает толстый мокрый голубь. Он усаживается Стивенсону на колено, и они начинают ворковать как две подружки про третью. Выезжаем, кажется, на Уайтхолл. Прекрасная мы команда. Особенно из нашей троицы прекрасна я. Алоизий прав. Потенциал спущен в унитаз: была бы мужчиной, перешла бы с глоткорезок на безопасные бритвы. Уродство. Патриция подарила такую Тоби на Рождество: не знаю уж, как сдержалась, не высказала все, что думаю — родного отца считать бесхребетным! Я встряхиваюсь. Вечно в голову лезет всякая чушь. А может, и не чушь. Растеряла потенциал. Уже не та. В кабинете у МакГрейфа — вспышка, у камеры Морны — остатки куража. Я сейчас-то справлюсь? Где-то рядом гудят клаксонами машины. Не знаем, кого преследуем, шаримся в тёмной комнате, охотимся на гуся. Может, МакГрейф просто рехнулся. Ну, если и так. Ну и что, в самом деле. Ну, даже если я — обёртка, если внутри ничего. «Наши цели — цели не только этой нации». Георг VI. Заика. Сказал. По радио. Моя цель — не только моя цель, поэтому самое время заткнуть фонтан и заставить себя что-то делать. — Давайте как всегда. Два к одному. — Голос не мой. По крайней мере, не хочу думать, что скрип телеги — теперь мой голос. — А ты справишься, если к одному? Какое счастье, что Стивенсон не спросил это две минуты назад, когда почва под моей самооценкой была особенно болотистой. Ору ему в ответ через шум дождя, но смотрю на голубя. Пялится так нагло — что Стивенсон про меня наплел?.. — За собой следи! Ну, кто нам нужен? Кто забрал уродца? — Зелёный зонт, и выглядит… Выглядит так, что на него хочется нагадить. — Голубю, надеюсь, а не тебе. Хотя если бы тебе, описание было бы информативней. Светофор, кажется, сломался — стоим и стоим. Шесть часов. Конец рабочего дня: толпа раскручивается перед глазами, как моток двуцветного провода — черно-коричневый, — перед остином пробегает хохочущая стайка девиц — пытаются вчетвером спастись от дождя под разложенной над головой газеткой. Не вижу зелёного зонта, хоть убей. — Ладно, вываливаемся. Стивенсон выскакивает из машины, перебегает на другую сторону улицы, ввинчивается в толпу. Я тоже выпрыгиваю — как нарочно, прямо в лужу, сразу горло схватывает — от напряжения или от холода, поди разбери. Пропихиваюсь между двумя француженками — возбужденно щебечут, меня даже не замечают. Скольжу глазами по толпе: старый дед в потрепанном хомбурге — немец?! — прямой, будто палку проглотил; женщина с коляской… Слова как фантики — «дождь», «кошмар», «паб». Ещё пара секунд, и начну метаться. В висках стучит, за грудиной стискивает, время уходит — паника, раньше паники не было, но и… Вижу. Мужчина, зелёный зонт, под мышкой коробка, и одет так… слишком, что ли, неизмято. Неизмято. Пиджак в уродскую клеточку, жесткий, совсем новый… Новый. Ого! А это не может быть… Догоняю Зелёный Зонт у пешеходного перехода, остин прижимается к обочине, Моррис выскакивает с водительской стороны. Резко хватаю мужчину за локоть — вздрагивает всем телом, рвется в сторону. Моррис распахивает заднюю дверь. Сталкиваемся взглядами сквозь дождь. Глаза Бенджамина Куинбери на миг становятся пронзительно зелёными, и тут же выцветают от страха. А я… Во мне уже ничего не трепещет.

***

Идиот бьётся на заднем сиденье между мной и Моррисом как птица в силках. Только собираюсь слегка пригладить ему мозги… Моррис успевает первым. Удар под дых всегда быстрее магии и часто действенней. Бенджамин — возможно, Бенджамин — скукоживается и резко затихает. Успеваю бросить взгляд в лобовое стекло: Стивенсон — с волос аж ручьи льются, а пиджак хоть выжимай — аккуратно, в отличие от Морриса, рулит в сторону Семи циферблатов. Дождь закончился — что за скотство, — но тучи нависают. Лета как не бывало. У меня мокасины полны воды, и она все прибывает, стекая со сложенного зонта — едва сдерживаюсь, чтобы в окно его не выбросить. Бенджамин стонет сквозь зубы, держась рукой за бок. Надавить? Растормозить? Запугать? Смотрю быстро его мозги: выглядят, как Лондон во время Блитца — там горит, тут дымится. С чего это он так? Совесть, надеюсь, заела. Лучше не трогать, в таком состоянии непонятно, что выдаст. Надо сперва немного успокоить. Наклоняюсь чуть вперёд и заглядываю в бесцветные глаза: — Печенье хотите? — Что вам надо?! Кричи, кричи, громче кричи, может, полегчает. От него так воняет розмарином и еще чем-то сладким, что у меня в носу начинает щекотать. Одеколона, как и окружающих, не жалеет. — Так печенье хотите? Нет? Ну ладно. Как вас зовут? — Вы что, похищаете меня и не знаете, как меня зовут?! Вы кто?! — Серые губы дрожат. На фоне нового хрустящего пиджака лицо Бенджамина выглядит застиранным. Россыпь мелких прыщей у рта. — Я догадываюсь, что тебя зовут Бенджамин Куинбери. — Моррис чуть приподнимает брови. Поражен? То-то же. — И ты обшарил квартиру лорда Киллмура, пытался найти статуэтку, которую как раз сейчас так трепетно сжимаешь в ручках своих потных. Я стучу ногтем по коробке у него в руках — тук-тук, — как по крышке гроба. Бенджамин бледнеет стремительней, чем если бы ему оторвало взрывом ногу, на висках выступает испарина. Такими темпами крякнет, и нам придётся вместо допроса могилку копать. — Откуда… — Оттуда. — Послушайте, это легально, я… это задание премьер-министра, я… Официально! — Отлично. Очень интересно. Только я что-то в толк не возьму, ты так же официально на квартире Киллмура побывал? Сжимает пальцы, картон крышки продавливается. Очень смутно, как через стекло, смотрит на меня, но, кажется, меня-то и не видит. — Ну? Мы ждём. — Я не буду вести диалог под давлением. — Формулирует на отлично, но трясущийся голос все портит. — А никто на тебя не давит. — Вот Моррис, когда в образе, умеет говорить вкрадчиво, и лицо становится замкнутым, что витрина магазинчика, досками забитого на время бомбёжек. — В смысле, вы же меня ударили… — Тебе показалось, я помогал откашляться. И вообще, мы просто подкидываем тебя до дома по доброте душевной. — До дома? — В ответ Моррис кивает, неприятно улыбается только губами. Бенджамин всем хилым телом поворачивается ко мне, как за помощью. Правильно, в мужском коллективе женщина — самое слабое звено. Не сегодня. — Мэм, а вы Ширли О’Донэлл? — Точно. И я делаю тебе большую услугу — пока просто задаю вопросы ртом и даже не пытаюсь сделать из твоих мозгов кисель. За это мне положено спасибо. — Спасибо. Послушайте, я ничего не хотел плохого. — Бенджамин морщит истрепанное лицо. — Мы с лордом Киллмуром не сходились во мнениях, но я ничего плохого милорду не желал. Он со мной ругался, я с ним ругался… — А потом милорд подвзорвался, чем всех нас очень огорчил. — Мне очень жаль! — Славненько. Ладненько. — Я с деланным равнодушием пожимаю плечами, поднимаю руку и тянусь к его лбу. Бенджамин отшатывается, врезается в Морриса — ещё немного и к нему на колени запрыгнет: — Не надо! Моррис даёт Бенджамину локтем в ребра, откидывая от себя, тот хватает ртом воздух как рыбка на берегу, глаза выпучены… Да, Бенджамин, это тебе не Йозеф Крамер. Йозеф Крамер пугал до чертиков — не человек, а функция, предмет, совершенно без чувств, идеальный бюрократ. — Ещё раз. Ты был у Киллмура зачем? — рявкаю, перекрывая истерические причитания и вой клаксонов. Главное, чтобы от холода зубы стучать не начали, тогда буду выглядеть скорее жалко, чем угрожающе. — Я просто подумал, что… Миссис О’Донэлл, мэм, — он вдруг сам хватает меня за руку, — я правда не думал, что все так получится с этой девушкой, с Дарнфорд, простите меня, пожалуйста. — Получается, я должна тебя простить за то, что ты, во-первых, обманом проник в квартиру моего начальника, во-вторых, подставил беременную женщину. Я прям даже не знаю, не настолько духовно развита. Выдираю руку из его хватки и вытираю пальцы о мокрую юбку. Бенджамин смотрит на это, на мое отвращение, и пробивается отвращением, как штырем — частит и запинается: — Она же ваша сотрудница… Я подумал, что это самое безопасное… — Если бы кто знал, чего мне стоит сейчас не заорать в голос, он бы сильно удивился. — Я надеялся, что так у него будет хотя бы алиби, вы понимаете? Да ни черта. — У кого будет алиби? — У Антона. Ого. — И зачем Антону алиби? — Понимаете… — Ещё раз скажешь «понимаете», и я за себя не отвечаю. — Пон… Простите. Хорошо. Я постараюсь. — Он с силой зажмуривается, вероятно, пытается взять себя в руки, но у него руки так дрожат, что единственное уместное в них сейчас — погремушка. — Мы два года назад познакомились. Антон работал в Британском музее, отдел Египетских и ассирийских древностей. А я как раз работал над монографией по древнефризским правовым памятникам, «Семнадцать статутов» и другие, вы в курсе?.. — Безусловно. — Первый и, надеюсь, последний раз в жизни слышу этот набор слов. Мне вообще кажется, что образование переоценено: один не смог сообразить, что сперва надо на женщине жениться, а потом уходить во все тяжкие; другой спился под аккомпанемент какого-то там Донна; третий вон — учёный-копчёный. — Антон сам предложил мне проект по Ура-Линде. Представляете?! — Нет. — Это было просто блестяще, он считал, что если усилить эффект рун кинокефалами… Фашистские учёные использовали ее без этого… — Бенджамин вдруг приходит в совершенно неуместное оживление: глаз горит, руки всплескиваются. Мы с Моррисом одновременно чуть отодвигаемся, даем пространство, чтобы в нужный момент навалиться и задавить любое сопротивление. — В Ура-Линде присутствуют рисунки зверолюдей, и если использовать основы симпатической магии, то гипотетически возможно разбудить в человеке магические силы, представляете? Какое смешное слово. Симпатичная магия. Где-то я уже его слышала. — Это Хэнки-Пэнки. — Что, простите? — Прощаю. Козни, проделки ерундовые. — Вы как милорд. Он тоже не верит. — Бенджамин поджимает губы. Обиделся, что ли? Вот те раз! И продолжает выдавать информацию со скоростью пулемёта, будто боится, что я придушу его раньше, чем он закончит рассказ. В принципе, правильно боится. — Я понимаю, что по большей части Ура-Линда — мистификация, но в ней действительно содержатся неискаженные куски на древнефризком. Я предлагал Антону презентовать эту идею сэру Эттли хотя бы совместно, но он отказался, до сих пор не возьму в толк почему, говорил, что Эттли пусть и социалист, но не настолько, чтобы выслушать его… — То есть у Антона, человека, получившего блестящее образование в конторке под названием Ирландская Освободительная Армия, и говорящего ещё хуже, чем я, вдруг открылась бездна талантов. Бенджамин растерянно смотрит на коробку в своих руках. Я успеваю краем глаза ухватить скольжение улицы за окном — проезжаем мимо Лирик. Лучше бы пошла в ту пятницу в театр. Лучше бы Морна пошла с Киллмуром в театр. Лучше бы они мне все рассказали и поехали в театр, чтоб их! — В любом случае, когда я узнал про эту очередь, я сперва растерялся, а потом постарался объяснить Антону: то, что он делает — непозволительно. И когда я понял, откуда идут субсидии, я правда постарался его остановить, клянусь, это было так унизительно, когда друг моего отца… — Бенджамин совершенно не мужественно прикусывает нижнюю губу и становится похожим на белку. — Даже если бы Антон сбежал в Аргентину — это бесполезно, при умениях милорда! Тем более, эксперименты были не завершены, как Антон… Он был очень талантливый. Неожиданно на меня нападает совесть — резкий, острый спазм по позвоночнику. Если бы. Если бы за такими, как Антон и Морна, следили. С детства. Если бы кто-то удосужился придумать программу наставников… Вот чем закончилось пиханье люминала во все места. Стоп. А почему Антон был? Янтарь же тёплый. Очень хочется переспросить, но боюсь сбить Бенджамина с волны откровенности. — И я сказал Антону, чтобы он поговорил с сэром Киллмуром лично, потому что… Мне кажется, только так возможно было утрясти проблему. Но вы знаете, как все кончилось… — Не знаем, как и ответ на вопрос: зачем ты рылся у шефа в вещичках, — Моррис продолжает говорить вкрадчиво. Он сидит полубоком, рука лежит на подголовнике кресла Стивенсона, а пальцы опасно сжаты в кулак. Он не дрожит, не нервничает и представляет собой больше, чем является. Я медленно перевожу взгляд на Бенджамина. — Он мне снится. Он говорил, что я должен делать то, что он говорит, а если нет… Он сказал. Антон мертв, но он мне снится. Я снова смотрю на Морриса. Его пальцы разжимаются, и он едва заметно пожимает плечами. Стивенсон как раз выруливает на Оксфорд-стрит, тут движение плотнее, но и он отвлекаться от дороги — чуть поворачивает голову, чтобы лучше слышать. Чувствую, как мышца в шее напрягается, еще немного и снова болью задребезжит. — Антон тебе снится? — Да. — Ты уверен, что он умер? — Я… взрыв, там же писали про труп. Я испугался идти в полицию, я подумал, что… Бенджамин судорожно сглатывает, я вижу, как ходит над воротом рубашки кадык, он склоняется голову, он слишком молодой и слишком испуганный, к ударам судьбы не готов. Ни к чему не готов. Он служил? Если и да, то в домашней гвардии. Или же полумифические проблемы с сердцем избавили его от проблем. — И что говорил? Антон в твоём сне. — Что, если я не буду слушаться, то все узнают, что это я все придумал с очередями, и моя академическая карьера…! — Снова истерика в голосе и в мозгах. — А ещё станет известно, что я тоже брал те деньги. Но я же не знал! Антон не говорил, откуда они! Он сказал, что… чтобы я презентабельно выглядел! Ну я же не знал, откуда эти деньги! — Ты решил, что если Антон все же решится бежать, то смена камней ему поможет, — пытаюсь как-то резюмировать сказанное. — Я ему был должен за Ура-Линду. Я сумел договориться с милордом о встрече с Антоном, но… Опять Ура-Линда. Чуть ли не в каждом предложении ее поминает. — Откуда она вообще взялась, Ура эта? — Антон нашёл ее в хранилище, привезли из Уэльса. Он сказал, что, когда перебирал… — Не может такого быть. Если ее фашисты пользовали, то она не могла быть в Уэльсе. Туда направляли только из Британского музея. Он тебе соврал. — Антон как был скользким и мутным, так и остался, гаденькая душонка. Каждый раз на допросах хотел к Дэсу подольститься, но с Киллмуром все не так просто. Зато с Бенджамином проще простого: получил от Морриса два раза, я ему угрожала, а он сидит и треплется, будто мы лучшие друзья — никакой магии не нужно. Допустим, он в отчаянии, но это не оправдание. Я тоже в нем, но соловьем что-то не разливаюсь. — Ты знаком с Алоизием? — Некромант? Голдшмит? Антон делал для него подборки, насколько я знаю. Может, видел пару раз. — Бенджамин задумывается на секунду, тут же вскидывается: — Он же с обществом археологии еще сотрудничает? Вроде бы я его там видел, когда они устраивали… Алоизий знаком со всеми, но со всеми шапочно. Как удобно. — Угу. Понятно. Куда ты везёшь статуэтку? Ты ее должен кому-то передать? — Нет, никуда не везу… В смысле, к себе в кабинет, в Британский музей, там же первая статуэтка… Мне надо посмотреть, что получится… — И ты никому не говорил ничего? Куда едешь, или что тебя вызвал Эттли? Антону во сне? — Нет. Я не сплю второй день. Так вот что у тебя с мозгами, вот что они такие нервные и истощенные. Чисто теоретически Алоизий, значит, не в курсе, что вторая статуэтка нашлась… Чтобы смотаться в Аргентину с деньгами, Антону надо было убрать Киллмура. Но убрали и Антона. Заодно. Вероятно, до конца Алоизий ему не доверял. Боялся, что Антон сдаст контору. Не рискнул дожидаться, когда статуэтка будет официально передана Эттли. Откуда он знал, что статуэтка уже у Дэса? Тот проговорился? Алоизий за ним следил? Из отчётов для Эттли? Учитывая, что Алоизий явно знал про Морну — иначе бы не разворошил квартиру — они с Дэсом продолжали общаться. Как же не вовремя, Дэс, ты закрутил роман. Нельзя одновременно крутить роман и решать мировые проблемы… МакГрейф сказал, я делаю слишком много предпосылок — шут его знает, что это такое. Что ж, буду делать их ещё больше: не умею просто фиксировать, вечно хочется выводы какие-то делать. Видимо, привычка из детства — чтобы приспособиться и выжить, приходилось осмыслять чужое поведение, иначе бы затоптали. Я пялюсь в затылок Стивенсона. Затылок Стивенсона невозмутим. Алоизий вынудил Дэса найти вторую статуэтку, чтобы что?.. Не знаю. Почему не спросил Киллмура напрямую, к чему весь этот цирк? Хотел сделать побольше прослойки из людей — тут и Антон, и Бенджамин этот, и Эттли. Значит, хотел провернуть нечто, что совсем бы Киллмуру не понравилось. Убить короля? Он — большевик? Советский шпион? Явно умеет больше, чем показывает. Все эти мёртвые Антоны… — Ширли, тебе… как? — Может, нам стоит заехать к врачу? У миссис О’Донэлл нездоровый цвет лица. — Захлопнись! Стивенсон… — Миссис О’Донэлл, послушайте… — Ширли, мне сразу к Хайгрейту сворачивать? — Я думаю! Мурашки бегут от макушки вниз, по позвоночнику — мелкие, ледяные и колкие, — рассыпаются по плечам. Я не могу представить все разом, слишком много деталей навалено в голове, как рухлядь на чердаке. Патриция любила в детстве с подружками играть у дома в марбс. Мелом рисовали круг. Расставляли шарики. Задача такая: своим стеклянным шариком — марблом — выбить чужой из круга. Я закрываю глаза. Я очерчиваю круг. Бросаю в него шарики, каждое с именем, как мои коклюшки. Шарики сталкиваются, разлетаются, замирают. Алоизий. Находит Антона. Антон находит Бенджамина-дурачка. Три шарика. Бенджамин находит Эттли. Эттли находит Киллмура. Киллмур находит Морну. Цепочка. Выкидываем лишних за пределы круга: Бенджамин танцует под дудку Антона — пошел вон. Антон мертв — вон. Морна, девочка для битья — вон. Алоизий хотел подставить Антона, но Бенджамин поменял камни и подставилась Морна. Алоизию даже лучше. Все бегают и орут, и позорятся. Между Антоном и Морной мало разницы — оба бывшие ирашники, но ситуация становится все запутанней. Остаётся Алоизий — Эттли — Киллмур. Треугольник. Разбиваю его двумя свинорылыми собаками. Эттли — посредник — вон. В круге остаются: Алоизий — собака — собака — Киллмур. Квадрат. Идеально. Я улыбаюсь. У меня ничего не болит. А на свете жить не так уж и плохо, не надо только унывать. Но не всегда получается. — Есть Киллмур без сознания, есть две статуэтки и один некромант. Какой суп готовится из этого? — Суп? — Бенджамин переспрашивает слишком высоким голосом. Моррис изгибается, и все же достает из кармана пиджака пачку, зажимает сигарету зубами, но не прикуривает. — Из этой комбинации что можно сделать? Ты же учёный, что там у вас в книжках написано по этому поводу? — Ничего… Его растерянность мешает мыслям в моей голове. Мокрая юбка холодит ноги, но я все равно прижимаю ткань еще ближе к коже, стискивая колени, чтобы себя притушить. Не ори. Он и так дерганный. Он не сообразит. Выговариваю сквозь зубы так размеренно, как только могу: — Некромант мог добить Киллмура, но почему-то не стал. Он остановил регенерацию, но не добил его. Значит, так было нужно. Дэс мечется там же, где и Антон, и не может вырваться. — А с чего вы решили, что они в одном месте? — Бенджамин вдруг собирается, и выражение лица становится мягко-внимательным. Его ногти обкусаны, заусенцы надорваны, кровоточат. Это руки брошенного человека, человека в отчаянии. Удивительно, но, кажется, мы, три идиота, дали четвертому, еще большему идиоту, опору. — Киллмур во сне оттащил от меня Антона. Это точно был Дэс, у него башка, как у добермана. — А… А милорд Киллмур, он тоже был коричневый? Во сне. Или чёрный? Как оникс? — Чёрный вроде. Это-то тут при чем?.. Бенджамин задумчиво склоняет голову, шевелит губами, а потом вдруг вопрос: — Вы не могли бы мне описать, что еще умеет делать сэр Киллмур? Он регенерирует, у него есть собаки, он перемещается… — Куда ж больше-то? Всё. — А вот перемещения — он через что-то это делает или напрямую? — Нет, он как бы идёт по… коридору. Ну это как бы не коридор… Он его называет пространство. Там темно и всё как дым, что ли, но не дым. Такого больше ни у кого нет, черт знает, что это. — Почему ни у кого нет? У тебя же есть сад, Ширли. — Моррис терзает фильтр зубами, того и гляди откусит. Вот пепел его смущает, а то что в салоне потоп — нормально. Мужчины — загадочный народ. — Это другое, я ж там почти не оказываюсь, а Дэс каждый день шляется как неприкаянный. — Ваш сад, он где? — Понятия не имею. — Еще бы спросил, где именно мое «я» сидит в мозгах. Где-то. Везде. — В башке. Мне в детстве мать рассказывала про сад, который был заброшен, но девочка его нашла и развела там красотищу. Я такой же захотела, придумала, он и образовался. — А у вас такое бывает? — Бенджамин оборачивается к Моррису. Тот встречает его взгляд вздернутой на сторону ухмылкой. — Я вообще в цветах не разбираюсь, они мне все на одно лицо — веники из земли. — Какое-то место, не обязательно сад. — Ну… Нет. Не думаю. — Моррис задумчиво качает головой. А действительно, почему так? Бенджамин кивает с таким выражением, как будто ему все понятно, и чуть наклоняется вперед, к Стивенсону. Тот как раз остановился на Оксфорд-Серкус. На металлическом возвышении стоит полисмен и тянет свои загребущие руки вперед, останавливая поток. — А вы же тоже маг? Стивенсон оборачивается с искренним недоумением на лице: — А что, не видно? — Слова перемежаются клекотом. Его несуществующий призрачный клюв — это все же про характер. Полустервятник, полуголубь. Держу свои мысли при себе из последних сил. Бенджамин откидывается назад, снова прикрывая глаза, теперь его пальцы уже не терзают коробку, а медленно задумчиво поглаживают острые картонные уголки. — Видимо, дело в том, как именно вы взаимодействуете, связана ли магия с предметами окружающего мира, или она больше отображается в ментальном плане. У лорда Киллмура условно смешанный тип взаимодействия. А это тема как-то изучалась? — Откуда я знаю. Мне когда-то там звонили вроде из Института Неврологии, на Куинс-сквер который, но у меня времени не было с ними общаться. А фрицы вроде чего-то там делали, но у них как всегда все больше было про вскрытие черепушек. — Мерзкие отчёты я читала, и передергивает меня от прочитанного до сих пор. Как там это называлось?.. Поиск материального фактора Х. Не нашли. — Хорошо, понятно. Смотрите, эти коптские статуэтки кинокефалов и вообще кинокефальный образ по одной из версий являются заимствованием из египетской мифологии, в данном случае они — развитие Анубиса. Сперва Анубис был судьей умерших в Дуате, а вот потом он стал проводником в рай Осириса. Вы улавливаете параллели с нашими реалиями? — Шеф — бог египетский?! — Моррис все же откусывает у сигареты фильтр. — В символическом плане он не настоящий бог, но как символ бога он подходит. Вот эти собаки — тоже символы. Любые символы обладают большой энергией. Вот как сад ваш, Ширли. — Он кивает мне с энтузиазмом, который я не разделяю. Я, конечно, тоже во власти идеи, но куда ведет идея Бенджамина, совершенно не понимаю. — Образ сада, видимо, так захватил ваше воображение, что стал символом вашего внутреннего магического пространства. Вы там действуете в символическом плане, что высвобождает энергию. — Можно как-то попроще? — Простите, я не знаю, как ловчее объяснить. У меня всегда были некоторые проблемы с работой на аудиторию. — У тебя вообще со всем проблемы, как я посмотрю. — Моррис не выдерживает, достает еще одну сигарету и закуривает, прокручивая оконную ручку на два оборота. С улицы тянет холодом, влажностью, и я чувствую… Когда только прикуриваешь и бумага обгорает, и тление касается табака. Секундный запах. Настоящее удовольствие. И сразу вспоминается — молодой Тобиас, сразу после свадьбы, прикуривающий первую со сна сигарету у распахнутого окна. Очень неуместно, но так живо. — Если шеф — вроде как бог, но не прям бог-бог, а статуэтки вроде как просто… ну вроде как они в его честь или чего там… А почему они на Ширли влияют? — Неужели? — Бенджамин задевает меня плечом, и воспоминание сразу рассеивается. Засранец. — Расскажите! Это же придётся озвучивать, что МакГрейф протрезвел. А это уместно?.. Не думаю. — Все-то тебе расскажи да покажи. Бенджамин только собирается снова оскорбленно поджать губы, но я не отвожу взгляд, и он сдается: — Если сэр Киллмур — символ Анубиса, что, правда, несколько странно, и он в коме, физически он может олицетворять третью статуэтку. — И? — Я не знаю, извините. Я не представляю, зачем это все. Тем более вы не говорите, какой эффект они оказывают на вас. А у некромантов… у них есть такое же пространство, как у милорда и у вас, миссис О’Донэлл? — Не знаю. Алоизий никогда не говорил. Дэс должен знать, но Дэс недоступен. — А у других некромантов можно спросить? — Можно, но они — народ запуганный, и тут же ему доложат. Моррис, у тебя нет там знакомой мадам какой-нибудь? — Нет. — Пепел сыпется на его драгоценную обивочку, а Моррис даже не замечает. Не буду его расстраивать. Тем более тут же вместо меня это делает Стивенсон: — У нас бензин почти все. Он мягко поворачивает руль, собираясь парковаться — каким-то чудом на Джадд-стрит образовалось пустое место прямо под остин. В принципе, до станции Кингс Кросс Панкрасс две минуты ходу. Ну, пять. Я цепляюсь взглядом за ларёк с пирожками и тут же чувствую сосущий голод. Пирожками торгует старуха с выражением то ли скуки, то ли смертельной усталости на лице. — О, ну здорово, — Моррис цыкает, — и как я домой поеду? Это был последний. Мне его отец отлил! — На подземке, как и все, ты поедешь, развыпендривался. — Я сглатываю раздражение и голодную едкую слюну. Голова кружится. — У меня была сегодня встреча. И я планировал на ней… — Извините. — Бенжамин вдруг вспоминает, где он и с кем, и сводит плечи, словно надеясь, что превратится в точку, исчезнет. — А мне что делать? Вы же меня вроде как похитили. Вспоминаю интервью МакГрейфа — наверное, пустят в вечерний тираж. Это хорошо или плохо? Хорошо или плохо, если Алоизий узнает, что статуэтка найдена? Не могу сообразить, божечки. — К МакГрейфу поедем. Все вместе. Зря, что ли, приводила его в чувство — пусть теперь разбирается. И я выхожу из машины.