О созданиях божьих — собаках, ренегатах и прочих тварях

В комнате учета первым делом выкидываю пилочку в помойку. Второе дело делаю параллельно с первым — думаю. Черт с ним, с Антоном, но Алоизий! Я же его сто лет знаю, и он вдруг резко… перековался? Перековался ли? Что же получается, он и взрыв организовал? Если думать логически — почему тогда не добил Дэса в больнице?.. Ему нужен был полумертвый Киллмур и каменная собака? И какой смысл подставлять Морну?! Алоизий в любом случае не настолько глуп, он должен понимать — если мы покатимся, то и некромантов поганой метлой погонят. Преследует личные цели? Какие могут быть у Алоизия личные цели, он даже не женат! Так. Я сажусь — ужасный стул, жесткий, не стул, а орудие пыток. Что подозрительного делал Алоизий за последнее время? Ничего! Блестяще! Не пойму, в какую сторону двигаться и надо ли вообще двигаться. А в детективах всегда так ловко: они что-то туда-сюда, с тем поговорили, с этим обмозговали, нашли случайно какую-то ерундистику и оп — убийца пойман, переходим к беседам у камина. Только загвоздка: мы не ищем убийцу, мы снова спасаем чью-то честь. Раньше я спасала честь Великобритании, теперь вот департамента — годы идут, ничего не меняется… Наверное, МакГрейф все же прав… Какая чудесная пара: МакГрейф и адекватность, ну прям марьяж в бридже! Хватаю телефонную трубку и прошу на редкость визгливую дамочку соединить с Баркингом. Тоби без моих ценных указаний явно соскучился. На самом деле я соскучилась по Тоби — он всегда умудряется парой фраз настроить меня на раздраженно-деловой лад. — Привет, ну ты меня не жди. — Вообще? — хрипит в трубку, как престарелый мопс — видать, бежал из подвала. — Размечтался, сегодня не жди. Ты доел рагу? — Да. Представляешь, мне пикшу подогнали, я вот думаю, может, кеджери сварганить? Рис-то есть. Провожу по выступающему основанию телефона пальцем. Пыль. Фу. — Рис-то есть. Там вроде одно яйцо только оставалось, а ты ж это… — Проглатываю слово. Не могу смириться с тем, что Тоби психический. Лучше злиться, чем жалеть. — Сделай с одним, что теперь. Ты только, как приготовишь, потом в холодильник поставь. Я яйца потом у Мейсенов дерну. — Они держат куриц прям в доме, идиотство, но лично мне очень удобное. — И достругаем. — Что б я без тебя делал. — То же самое, что со мной, только без меня, иллюзий не питаю. — Ширл, а там все плохо? Слышу по интонации, что вопрос задает и морщится в трубку. Не любит со мной про работу говорить, потому что она у меня есть. — Ну, так. Помнишь, как по Новому Би-Би-Си свистели? Так вот про нас даж выдумывать не пришлось бы. Ещё и спать хочу, не могу. — Ну, ты притулилась бы где-нибудь в углу. — Поспишь тут. Тебе Патриция звонила? — Да, тебе тоже звонила, но у тебя линия занята постоянно. — Какой Моррис молодец, все предусмотрел. — Волнуется, видать, что я все ж прибил тебя лопатой. — Ты там шутки-то шути да не перешучивай, а то твой кролик сдохнет. Ладно, давай, все, побежала. Кладу трубку, никуда, естественно, не бегу — чувства после разговора смутные. Я что от него хотела-то на самом деле?.. Что вообще можно хотеть от Тоби? Сейчас. Раньше я от Тоби кучу всего хотела. Пойдём туда, пойдём сюда, раньше было так много общего, а сейчас? Кеджери? Патриция? Внуки? Как интересно! Внуки. Внуки — это чужие дети, что в них вообще может быть интересного? Один гундит без передышки, второй так и норовит крыжовник обожрать зелёным. Первый, кстати, тоже. Это же… Сожаления? Нет у меня времени сожалеть. Рабочий дом, две войны, испанка, свекровь. Я скучаю по Тобиасу. Только что с ним поговорила, а все равно скучаю. Потому что раньше… Потому что… Почему, мать его, я смогла помочь МакГрейфу, а родному мужу нет?! Смотрю на янтарь с такой ненавистью, будто эти тупые каменюки нанесли мне личное оскорбление. А вообще… А вообще, нанесли! Постукиваю когтями гарпии по столешнице. Может, зря пилочку выбросила?.. Какая ж тупая работенка. Неужто Эбигейл не могла найти себе что-то повеселее?.. Если это не Эбигейл переставила, то… Ричард? Нет. Хотя я про Алоизия тоже думала нет, но психоаналитик из меня оторви и брось. У Ричарда тут сын работает, славный мальчик, абсолютно бестолковый, но славный, неужели он сына б родного подставил?.. Не мысли, а комок макарон переваренных. Как же хочу спать!

***

Поднимаюсь по лестнице убивать Тоби. Это ж катастрофа! Я ж убиралась вот, днями, и на тебе — непролазная грязища! Ступеньки в шерсти, короткой, острой… И песок. Хрустит под каблуками, зубы сводит. Ещё и шторы на втором этаже закрыты плотно, как при светомаскировке, а свет не работает: верчу выключателем — хоть бы что, так и сверзиться недолго. Нет, я точно его убью, если он все это устроил и спать завалился! На кровати мужчина. Сидит. Лицо грязное, в разводах, волосы обгорели, чёлка опалена. Он смотрит поверх очков, круглых, заляпанных, в нагаре. Где Тобиас? Если этот сидит здесь, то где Тобиас? Я делаю шаг назад. Дома так тихо, что звук каблуков оглушителен. Одним каблуком тук, вторым каблуком тук. Я пытаюсь потрогать его мозг. Я не могу потрогать его мозг. Я не могу. Тук. Тук. И все. И больше ничего не могу. Как парализовало. Все, конец: лопнуло, разодралось в башке окончательно. Нет магии. Парализовало. Меня. Привет от свекрови. Смеётся на том свете. Я его знаю. Точно. Смутное ощущение захлестывает и совершенно не помогает. Знаю, знаю. Кажется, если соображу… Но все комом — чёрные волосы, большие кисти рук, рукава рубашки подвернуты; слишком высокий, чтобы встретить и забыть. Шрам. От крыла носа вниз, как запятая, уродливый шрам, такие прячут под бородой, но он не прячет. Я не могу пошевелиться! Он бросается. Резко, как варежка на резинке — раз, и нос к носу, воняет… Сера. Гарь. Знаю! Когда ИРА взрывали… Не успеваю. Пальцы на шее — большие, внахлест, узлом, прямо по кадыку! Трахея сминается, в башке тук-тук, глаза выпучивает. Это сюр! Это не про меня! Ширли! Ударь! Не могу. Руки — вата. Мир. Сжимается. Мир. Чужая рожа. В голове нет воздуха, только кровь. Ноги не держат. Дрожь волной. Все. Ширли. Дура. Движение. В воздухе, совсем рядом. Вместо серы — запах псины. Рожу откидывает, мир расширяется, кашляю, но на горле все равно чувствуются руки, и ужас пóтом глаза заливает. Существо с головой собаки, но отчего-то в костюме, с человечьим телом — еще сюр! Оно вцепилось в чужого. И как будто все разваливается, я даже не вижу — угадываю, — у собаки глаза голубые до стали. Дэс! Дэс?!

***

Ужас какой! Голова трещит, шею сводит, еле отдираюсь от столешницы. Заснула! Быстро смотрю на камни — ничего нового. Ощупываю плечи — мышца аж заходится, так сильно свело. Давлю пальцами — ничего, только еще больнее становится. Вот же ты, родимая, идёшь по задней части шеи вниз к лопатке, эк скукожило… Ну, раскукоживайся! Дурдом на мягкой подкладке. Мне столько кошмаров даже во время войны не снилось. Надо капелек себе накапать. Ладно. Я встаю, все хрустит, но на пыточном стуле оставаться тоже опасно, еще опять усну, что мне дальше приснится? Апокалипсис?.. Дэс с башкой добермана. Нет уж, увольте. И ощущения такие… Ещё и запах. А запахи снятся вообще? Кажется, первый раз такое. Нет бы запах сдобы; нет, куда там, держи тебе запах как после ИРАшных поделок из кой-чего и палок… Я прохаживаюсь по кабинету, продолжая давить на мышцу, и пытаюсь хоть за что-то взглядом уцепиться. Ужасающе скучное местечко, все такое обшарпанное, прямо не комната учёта, а умиральная яма… Интересно… Естественно, ящики стола набиты романами так плотно, что когда открываю средний, мягкие обложки в нижнем аж заминаются. Так, поглядим. Чейз «Нет орхидей для мисс Блэндиш». Я все же присаживаюсь на свой страх и риск: «Она была из тех женщин, которые заставляют мужчину забыть о матери, родине и даже о собственном имени». Божечки, какая пошлость, а дальше… «Видите, какая я слабая. Мне нужен человек, на кого бы я могла опереться. Я совершенно лишена самостоятельности, за меня всё делали другие». Вот это да. Вот это надо запомнить, когда Тоби будет в следующий раз орать, что я заставляю его яму под хосту копать. Можно еще и слезу пустить. Нет. Я отбрасываю романчик на столешницу: скользит и срывается с обрыва. Спасать его я не спешу. Эбигейл — любительница изданий «Пингвин». Ничего удивительного. Если у нее, допустим, была с Антоном интрижка, он, например, ее, дурочку, специально подловил… Нет, стоп, я же вроде только решила, что Алоизий зачинщик. Антон тогда в этой идиотской истории каким боком? Ладно, Антон — пособник Алоизия. Он видит, что Эбигейл дура, и как-то хитростью заставляет ее поменять камни. А сейчас Эбигейл, вся такая вдохновленная книжной требухой, пытается Антона защитить… Божечки. У меня от самой себя глаза закатываются, может, роман накропать?.. Детектив не потяну, я даже в ту идиотскую игру с уликами, которую Патриция притащила на Рождество, ни черта не поняла… А что, если… Рождество… Мы устраивали вечер… Нет, не подходит, тогда бы нападало больше пыли. Ещё был сабантуйчик на день рождения короля… Это было как раз… А что, если… Я пялюсь на камни. Конечно! Пибоди! Божечки, какая я идиотка! Ну, может, и не совсем идиотка, но где-то рядом! Выскакиваю в коридор. Джулия Питербридж на свою беду дефилирует мимо. На ней чудесное платье в крупный цветок, прекрасная причёска в крупный локон, и ручкой она мне машет отвратительно дружелюбно и жизнерадостно. Я кидаюсь на нее, как собака на кость: — Джулия, дорогая, посиди в учёте, а? — Ой, Ширли, мне надо… — Она пытается вырваться и многозначительно дергает головой в сторону уборной. — Посидеть, моя ты дорогая! Ещё и мысли читаешь! Хватаю за руку, впихиваю в комнату. Ничтожные попытки вывернуться и избегнуть я игнорирую: — Значит, смотришь, если что — пишешь, если ничего не происходит — думаешь об Англии. Все, скоро буду. Бедняга пытается что-то побулькать мне в спину, но бесполезно — исчезаю стремительней, чем шиллинг в день получки.

***

Мистер Пибоди сидит за стойкой в своём обычном сонном оцепенении и освещает холл отполированным блеском лысины. Никто так и не разобрался, маг Пибоди или нет, но главное — он все помнит. Мистер Пибоди у нас за британскую энциклопедию или, на худой конец, за словарь Чемберса. Другое дело, доступ к информации крайне затруднён: надо задавать вопрос точный, а я даже не знаю, кого искать… И кто-то мог назваться чужим именем… Если не Эбигайл, кто мог поменять камни?.. — Мистер Пибоди, будьте добры: двадцать первое июня, Антон Окстон записывался? Мистер Пибоди даже не поворачивается в мою сторону. Его глазки, прозрачные, что горный хрусталь, вперены в дверь. Он, кажется, моргает не по необходимости, а по зову сердца. А, нет, все же по необходимости. — Отсутствовал. — Алоизий Голдшмит? — Присутствовал. Так, прекрасно, вроде бы Пибоди работает, только толку от этого пока немного. Можно, конечно, попросить огласить весь список, а потом уже вычёркивать… У меня нет столько времени, МакГрейф вернётся и, как пить дать, занудит про целесообразность. Ненавижу целесообразность. Я задумчиво скольжу взглядом по разошедшимся стыкам обоев, пока не упираюсь в потемневший прямоугольник — до войны здесь висел портрет очередного герцога Мальборо, который так потихоньку, под шумок, забрали якобы в эвакуацию в Элторп, а потом забыли вернуть. Как и дубовые плинтусы. Да. Я работаю в очень престижной конторке, ничего не скажешь. — Эбигайл Леви приходила со спутником? — С подругой. — Как они выглядели? — Шушукались, вышли с мистером Моррисом. Вот хорек, уже с двумя сразу променады устраивает. Срочно жениться, а то совсем от рук отобьется. — Кто-то вызвал у вас особенный интерес? — Все было в режиме обычный. Все было в режиме обычный! Если бы все было в режиме обычный, Дэс Киллмур сидел бы в кабинете со своей обычной постной рожей, а Морна Дарнфорд стучала на печатной машинке отчеты да срамные картинки рисовала… — Кто-то ругался? — Нет. — Кто-то говорил на повышенных тонах? — Нет. Господи, да что за идиот, кладезь информации, до которой не добраться. Нет, все же он маг, точно, таким идиотом только маг может быть. Вроде есть способности, а к какому больному месту ни приложи — все неуместно! — Кто-то вёл себя странно? Вызывающе? — Нет. Ну, думай… думай, Ширли. Если они и правда все увязаны, неважно пока чем, какой-то идеей, может… Что такого… специфического я знаю, о чем можно было бы спросить? Если Алоизий был, но сам не светится, если Антона, допустим, не было, и если… О! — Мозгляк, очки, моего роста, одет в новое; хорошо одет, но не так, как Киллмур, в слишком новое. — Бенджамин Куинбери. Меня затапливает изнутри удовольствием приторным, как патока. — Все, что ты знаешь по Бенджамину Куинбери, вообще все. — Бенджамин Артур Куинбери, родился 12 марта 1922 года, седьмой баронет Куинбери. Приглашен милордом Киллмуром, пытался завязать с ним разговор, милорд Киллмур отвечал формально, в своей специфической саркастичной манере. — Киваю, хотя Пибоди даже на меня не смотрит. — После окончания мероприятия сэр Куинбери вышел, покачиваясь, и забыл пальто, вероятно, был пьян. — А… Неожиданно мне на плечо опускается чья-то рука. Пол уходит из-под ног, не пойму — то ли от руки, то ли от Пибоди — пялится за мою спину и орёт нечеловеческим голосом: — Запрещено! Рука все ещё лежит у меня на плече. Пибоди встаёт: что сидит, что стоит — разницы в росте никакой. Я медленно оборачиваюсь. Мужичок, типичный Джон Буль, даже морда красная. Скидываю руку и смотрю на него сверху вниз: — Вам чего, милейший? — Запрещено! Все, завелась машина, Пибоди будет визжать, пока нарушитель не выйдет вон. — А как вас зовут, мадам? — Констанция, вам чего? — О, как красиво, как у Дюма? — Да, прям один в один. Вам чего? — Запрещено! — Я так вижу, вы здесь работаете? — Вроде того. — И вас не беспокоит, что один из начальников смертельно ранен, а второй выставляет себя на посмешище? Вы ведь в курсе, что он бегал голым?.. Я приподнимаю брови. Я оглядываю его очень внимательно. Может, затереть цитату про слабую женщину и зайтись в рыданиях? — Запрещено! К счастью, в этот момент в двери входит Стивенсон, и у него на плече удивительно жирная речная чайка. Речная чайка начинает орать как потерпевшая. Джон Буль — имя спросить забыла — вздрагивает и отворачивается, еще бы — как такое пропустить, в город приехал цирк! Пока все пялятся, предпринимаю стратегическое бегство: обхожу Джона слева и хватаю Стивенсона под руку. Стивенсон пытается вырваться. Чайка орёт. Пибоди орёт. Сейчас тоже заору! Как там было у Шекспира? «Я ранен в мозг…» А дальше я не помню.

***

— Это кто был? Стивенсон стоит посреди приемной. Руки на груди перекрещены, чайка на плече, стетсон лихо сдвинут — прям адмирал Нельсон, куда деваться. Промахиваюсь маслянистой оберткой от картошки с рыбой мимо урны. Нет, все же Моррис и правда хорёк, весь такой миленький — «Ширли это, Ширли то», а в итоге Ширли убирает его завалы на — своём, прошу заметить! — рабочем столе. Телефон я обратно так и не подключила — подождут. — Журналюга в поисках сенсации. Как Дэс? — Ровно так же, как был. Будто застыл, знаешь. Что же ты хотел, мой бедный мальчик? Что ты хотел, Дэс?! Зажмуриваюсь, он перед глазами как живой… Он и есть живой, дура старая! Ладно. Вот он. Дэс. Никогда не весёлый, всегда собранный. Язвительный. Всех раздражает, ото всех закрыт. Ты прячешься… Ты прячешь… Понятия не имею! Чайка кричит, как вестник бури. Я открываю глаза. Стивенсон пытается оттереть пиджак документом с моего стола. Похоже, не я одна признала в Стивенсоне Нельсона — чайка вон тоже его с памятником перепутала. Сидит теперь на шкафу, очень упитанная и очень невоспитанная, и орёт уже издевательски. — Как зовут? — киваю на пернатое чудовище. — Отто. — Как Отто тонко чувствует людей, не правда ли? Стивенсон смотрит поверх своего носа-клюва с такой яростью, что то ли сейчас лопнет, то ли родит. К счастью искрометный ответ так и не звучит: входит МакГрейф, на его лице прискорбное отсутствие энтузиазма. Хорошие новости вообще будут на этой неделе? Или мне завтра в парикмахерскую записываться, чтобы встретить финал — Судный день, пришествие масонского Яхбулона и поднятие Ктулху из бездны. Кто там ещё у нас в планах — во всеоружие. — Кого выкинул местный Игор? — Газетчика. — Пытаюсь тряпкой оттереть со столешницы липкое пятно. — Хотел получить от меня заявление. — Весьма опрометчиво. — МакГрейф проводит рукой по лицу, будто хочет стереть выражение. — Мистер Моррис прибыл? — Нет ещё. Сэр, а что со статуэткой? Эттли её… признал? — Мы сперва дождёмся прибытия мистера Морриса, как важного участника нашей шизофренической эскапады. Если бы я последние лет пятнадцать с Дэсом не проработала, не поняла б, что сказал. МакГрейф переключается на красного от злости Стивенсона: — Эта чайка, — указывает на шкаф и бегающего по нему Отто, — вы ее правда понимаете? — Как вас, сэр. Он достаточно сообразителен для чайки. Но оплату лучше подготовить сразу. — Оплату? Фунты? — Крекеры. Услышав заветное слово, Отто издает еще один отвратительный стекольный вопль, а потом впяливается в МакГрейфа выпуклым глазом. — Прекрасно. — МакГрейф переступает с ноги на ногу и стыдливо отводит от чайки взгляд. — Крекеры мы себе можем позволить. Мистер Стивенсон, будьте любезны, тот репортёр явно где-то рядом обивает пороги, приведите его сюда. Стивенсон кивает и походя, небрежно так, бросает испачканный в помете документ мне на стол. Ополоумел, что ли! Если б начальства не было, взяла бы и в башку швырнула, а так приходится просто дыры в спине прожигать взглядом. Поворачиваюсь к МакГрейфу — уже почти улизнул в кабинет, фраза застает его в дверном проеме: — Я, кстати, тут разузнала. Похоже, камни поменял какой-то Бенджамин Куинбери, он же был на квартире у Киллмура. Если в одном замешан, то и… Макгрейф резко оборачивается. — Мисс О’Донэлл… — Миссис, — шиплю по-змеиному. Единственное достижение в жизни — замуж выскочила, и то попрали. МакГрейф растерянно смаргивает, лицо из каменного становится уставшим. Не жаль мне тебя, не старайся даже. — Простите. Конечно, миссис О’Донэлл. Я вас просил не заниматься детективными расследованиями, у нас нет ни опыта, ни ресурса. В то время как департамент… — Плевать я хотела на департамент. — Кажется, поражен. Тоже мне. — Я тут и сидела только из-за Киллмура, а теперь мне прикажете на старости лет под новую дудку плясать? Увольте. Так-то я вообще в отпуске, могу развернуться, отбыть домой пироги свои несъедобные печь или в детектива играть, а вы тут, сэр, разбирайтесь как знаете. Я и так, знаете ли, с вами лично надорвалась. Слегка. Швыряю в ведро какие-то бумаги, не знаю, важные-неважные, к черту. В самом деле. МакГрейф молчит. Смотрит. Вот что он хочет увидеть?! Правду. А правда в том… Что бы я ни сделала, как бы я ни старалась… Возможно, у меня получится вытащить Морну… А Дэс. Возможно, мы больше не встретимся с ним никогда. К щекам приливает. Он мне не сын. И я ему не мать. Я секретарь. Это даже лучше, ведь в таком случае я не имею ничего общего с его отцом. Я поднимаю глаза. — Что по мисс Дарнфорд? Сэр. — Я работаю над этим. — Очень обнадеживающе. МакГрейф смеривает меня взглядом. И судя по взгляду, то, что видит, ему не очень нравится — складка трагичная у рта. — Вы мне очень помогли, я чувствую себя обязанным перед вами, миссис О’Донэлл. Попробуйте поверить в то, что я не подведу, хотя методы у меня несколько специфичные. Ваша информация про Бенджамина нам, к сожалению, ничего не даёт. Вы знаете, кто это? — Понятия не имею, — бурчу в сторону пола. Подловил. Засранец. Но, откровенно говоря, я надеюсь, он знал этого Бенджамина. Пибоди сказал — баронет, они же одного круга, так? Вот Дэс всех знал. Но Дэс никогда и не пил по-лордовски. — Вот и я нет, чтобы это выяснить, нужно время. Мы даже Окстона найти не можем. Ладно, бесполезно, Ширли, склони голову, прими поражение достойно, как тогда, когда Тобиас полдня искал свой парадный костюм перед свадьбой Патриции, а ты орала на него как сумасшедшая. В итоге оказалось, что ты сама же отнесла его в химчистку и счастливо про это забыла. — Куда подевался мистер Моррис, я уже… И, как в театральной постановке, стоит упомянуть имя — Моррис входит.

***

— В квартире никого не было минимум неделю, там еда на столе была — вся стухла. — Моррис косится на чайку, та сидит на вешалке-ноге, а рядом с ней, на соседнем крючке, висит федора Дэса. Невыносимо! — Все выглядит так, как будто вышли на минутку и уже не вернулись. Не похоже, чтобы Антон убегал. Я на всякий случай наведался в Британский музей — там он тоже не появлялся. Я снова сижу в кресле и пытаюсь как-то так нажать на веко, чтобы коричневый глаз перестал дёргаться. МакГрейф выхаживает по кабинету, будто планирует протоптать дорожку на водопой. — А Британский музей, Окстон там работал? — В отделе египтологии, в архиве коробки с места на место таскал, вёл учёт, что-то такое. Отзываются хорошо. Ничего необычного. Единственное интересное — я порылся в его бумагах, он делал весьма щедрые переводы родителям, в Ирландию. — Если я ещё раз услышу слово Ирландия, меня стошнит. — МакГрейф вдруг так резко меняет траекторию движения, что я едва успеваю подобрать под кресло ноги. — И если бы не ваши камни, я бы решил, что он мертв. Он должен быть мертв, понимаете?!.. Миссис О’Донэлл, вы меня понимаете?! Если это был крик души — вышел на отлично, аж вздрагиваю. — Конечно-конечно, понимаю. Так что там с дражайшим премьер-министром? — Что-что, — МакГрейф передергивает плечами. — Ему-то и нужна была эта статуэтка. Я выпрямляюсь, Моррис перестает ковырять заусенец, и только Стивенсон как стоял у окна, так и стоит, голубей гипнотизирует. — Зачем? — Они проводят эксперимент… Если эксперимент удастся, можно будет штамповать магов. Теперь понятно, в какую очередь мне предлагали встать. Это звучит как полная ахинея. Белиберда. Это просто невозможно. Они что… Я даже не могу придумать что. Как можно из человека мага сделать? Из человека человек получается не каждый раз. А тут. Маг. — Не может такого быть. — Может, только сумма за место такова, что выходит за пределы моих скромных возможностей в любом случае. — О. — Божечки, да было б из-за чего так стараться: я чуть в паралитика не превратилась; Моррис вон даже сидеть спокойно не может, ногой дергает, будто тормоз ищет да все никак; Стивенсона обосрали все сорта птиц, а Морна с Дэсом… вообще… И все ради чего? Никаких королей Артуров и фей Морган. Хотя одна у нас имеется — по коридору тележки толкает, ведьма старая. — А Эттли про очередь в курсе? МакГрейф задумчиво качает головой: — Я изображал из себя идиота и даже намекнул, что статуэтку нашёл, когда упал под стол. Извините, миссис О’Донэлл, получается, украл ваши лавры. — Сдались они мне, лучше б премию выписал. — Но департаменту сейчас очень важно, чтобы я оставался дураком. Ощущение, будто в фантазиях МакГрейфа департамент — это кто-то живой, навроде коровы. А если по делу: статуэтка якобы нужна, чтобы делать магов — сомневаюсь, конечно, но допустим. Алоизий тут каким местом? Получается, схема наживы, которую Дэс мог прервать, отдав статуэтку. Тогда бы либо получилось, либо нет. Склоняюсь к тому, что не получилось. Зачем пляски с тайниками? Алоизий пытался не допустить разоблачения, а значит и прекращения денежных вливаний? Получается, танцы на костях из-за денег? Фу, какая пошлость. Да и Алоизий вроде в них не нуждается, но… Переглядываюсь со Стивенсоном — едва слышно щелкает клювом и чуть наклоняет голову вбок. Ладно, спрошу, так и быть. Навязчивые вопросы — мой профиль. — Что-то я так и не поняла, чего мы добились. По мне, так просто отдали ценную улику. — Вы действительно немного не поняли, миссис О’Донэлл. — МакГрейф барабанит пальцами по столешнице и смотрит не на на меня, а куда-то вдаль. Ну, тут он неправ: я не понимаю не немного, я вообще ничего не понимаю. — Я пока начальник департамента. И как начальник департамента я крайне озабочен интенсивностью, с которой под департамент копают, и как это все выглядит в прессе. Особенно, если к этому еще и добавится возможность создавать магов, которая нас обесценит в момент. Поэтому я сейчас сделаю заявление в прессе. В нем я выставлю всех бессердечными идиотами, которые лишают несчастную мисс Дарнфорд медицинской помощи! — Он говорит это Стивенсону таким тоном, словно тот минуту назад пытался его в обратном убедить. На деле Стивенсон молчит и вид имеет весьма придурковатый. — А мы будем великомучениками, которые, несмотря на разброд и шатания, сумели доделать работу милорда Киллмура. И внесли лепту в проведение очень важных экспериментов для Министерства обороны. Я медленно смотрю на него сверху вниз. Я, кажется, первый раз его как человека вижу. Он умен, театрален и немного нелеп — высокий, иссохший, с острым часто скачущим кадыком и глазами жиденького цвета. Некрасивый, на любительницу доходяг. Может, в том, что говорит, и есть толк. Но. Это никак не помогает исправить другую ситуацию. — При чём тут Министерство обороны? — Моррис все же нашёл воображаемый тормоз, и теперь у него пальцы дергаются — рычаг переключения передач нащупывает, не иначе. — Ни при чём. Министерство обороны придаст заявлению необходимого лоска. — Вас Эттли уничтожит после такого. — Кажется, выражаю общую мысль — Моррис и Стивенсон кивают что китайские болванчики. — О, так и будет, но мне терять нечего, я алкоголик. — МакГрейф хищно улыбается, ах, черт бы ты, черт, внучатый племянничек, тебе это нравится! Я чуть улыбаюсь, МакГрейф улыбку перехватывает, впрочем, момент упоительного признания его гения длится всего секунды две, задаю новый вопрос: — И как нам это поможет понять, что случилось? — Никак. Но. — Он указывает пальцем на меня — хамство, конечно, но если скажет что-то дельное, готова пережить даже тычок в глаз. — Вы, миссис О’Донэлл, поговорите с тем, кто заберёт статуэтку. Или с тем, кому ее передадут курьером. Я читал ваше личное дело, вы участвовали в допросах. Вы сможете провести неофициальный допрос? — Могу, но если как раньше, меня после этого на погост свезут… Но что-то вроде могу. — Вот и отлично. В таком случае, мистер Моррис, вы идёте в пару к миссис О’Донэлл, и оба ориентируетесь на чайку мистера Стивенсона. А я, — одергивает пиджак, — наслажусь беседой с представителем прессы. Заодно скормлю ему бутылку портвейна, мое воображение он все равно перестал возбуждать. И даже не прощаясь, МакГрейф решительно выходит из кабинета. Вроде как своего. Мы остаёмся сидеть — в хозяйском кабинете — и пялиться друг на друга как три дурака. Четыре, простите, Отто же ещё. Кстати, про Отто. — А за Даунинг-Стрит кто сейчас следит? — Голубь. Но он только до пяти. Потом у него дела. — Что, голуби время по часам умеют определять? Стивенсон глядит так, будто именно из-за меня разуверился в существовании здравого смысла. — Нет, я должен в пять сказать Отто, он сменит Причарда. Нас ждёт сокрушительный успех. Просто сокрушительный.

***

Пока Стивенсон пытается оттереть пол под вешалкой от внутреннего мира Отто, я пытаюсь хоть немного рассортировать бумаги на столе — на самом деле пытаюсь упорядочить мысли, но Моррис как нарочно стоит чуть ли не впритык и пялится. Не выдерживаю и обращаю на него свое королевское внимание: — Чего? — Ты что-то выглядишь… — Он делает такое страдальческое выражение лица, что на секунду мне его аж жалко становится. — Ну, то есть выглядишь ты прекрасно, но… — Мне не двадцать пять, Моррис, не утруждайся. — У тебя коричневый глаз кровью заплыл. Уж прям заплыл… На всякий случай достаю из ящика стола зеркальце. Ну… Выгляжу и правда ужасно. Алое пятно растелкось по белку, тушь посыпалась, а под глазами мешки набрякли. Лучше б не смотрела. Ещё и тело ватное: когда внимания не обращаешь, вроде ничего, а как сконцентрируешься, сразу чувствуется — пальцы отекшие, затылок ломит. Моррис продолжает смотреть так внимательно, будто ждёт, что преставлюсь с минуты на минуты. Не дождётесь. — Да мне поспать нормально нужно. Как с Киллмуром началось, так меня кошмары бьют без продыху. — Мне тоже иногда Гамбург снится. Ещё бы он Моррису не снился… Кидаю на него взгляд и тут же натыкаюсь на ответный. Я не видела его Гамбург, он не видел мой Дюнкерк… Вот как бывает, да? Один раз в жизни сделали что-то ужасающе-грандиозное, и больше ничего. Развалились. Ушли в серые дни. Да, так обычно и бывает… Так, может, поднапрячься и еще хоть что-то сделать?! — Не совсем такие кошмары, больше какая-то ерунда. Я вот заснула в комнате учёта, не говори только никому… — Перекладываю бумажки из кучки в другую кучку. — Мужики какие-то снились, один вроде как Киллмур, только с доберманской башкой, а второй… А второй… Такой со шрамом на щеке, в очочках, я его не… Я его знаю. Он был на рисунке Морны. Такой же шрам. А Морна… Откуда его знает?! Я сажусь, почти падаю, на стул, аж копчик болью простреливает. Пялюсь на Морриса, Моррис приподнимает брови и пялится на меня. А это Антон Окстон. Меня во сне душил Антон Окстон. Какого черта во сне меня душил Антон Окстон?! — Меня Антон Окстон душил. Слушай, Моррис, это ни черта не похоже на сны. Последний так точно… Моррис вскидывает бровь. Его лицо вдруг приобретает почти фантастический шарм и совершенно не свойственную ему ироничность, я даже на секунду теряюсь и пытаюсь в ответ улыбнуться. Вовремя спохватываюсь и поджимаю губы. — Да ты просто переживаешь, Ширли, ну что это, если не сны? — Не знаю. Я правда не знаю, я от того сна постаралась побыстрее отделаться, замести его, так сказать, под половичок — слишком ужасно и чрезмерно отвратительно… Снова выхватываю из ящика зеркальце и пытаюсь в этот огрызок так посмотреться, чтобы шею увидеть. Дряблая. Фу. Нет, синяков, нет. Но их и не может быть. Швыряю зеркало обратно с ящик. — Ну а какие есть ещё варианты? Прокляли тебя, что ли? Сама знаешь, такого не бывает. Я сглатываю. Моррис говорит мне ровно то, что я говорила Уильяму. Проклятий не бывает. Штук, высасывающих жизнь, тоже. Что он третьим сказал? Что Уильям сказал третьим?! Пытаюсь вспомнить тот день: улица, тётки, универмаг, смотрю на мокасины… Он провоцирует меня, потому что… Иначе… Он сведёт сына с ума. — Ни черта. Думай, Моррис. Мне Уильям то же самое говорил. Смотри, я поднимаюсь по лестнице дома, смотрю в спальню, там Антон сидит. И начинает меня душить, я не могу двигаться. А потом его Дэс отталкивает. — Это действительно звучит как сон, Ширли. — Скепсис на лице Морриса можно измерять в фунтах. — Знаю, думай. — Да о чем мне думать?! Ну, видимо в комнате душно было… — Ой, ты когда думаешь, то вечно ерунду говоришь. — Хорошо, к тебе приходил Песочный человек, так лучше? — Угу, чтобы вырвать мне глаза и унести на Луну. — Песочный ж человек добренький, вроде бы, а не некромантская страхота. Самосбывающееся проклятье! А он спросил — это что-то некромантское! Вскакиваю. — Мне надо кое-что спросить у Уильяма. Срочно! — Моррис, как обычно, стоит прямо на проходе, пытаюсь его обогнуть, но он вдруг проявляет сноровку и снова преграждает мне путь. Сейчас вдарю засранцу! — Нам сказали ждать отмашки. Ты не можешь сорваться и побежать. Ты мне без тебя предлагаешь ехать? Допрашивать? Мне? — Черт бы тебя подрал, голос разума. Надо было расспросить Уильяма поподробнее. Надо было. Как я удивительно крепка задним умом.

***

Слежка в самом разгаре — пью третью кружку чая за два часа, а от крекеров начинается изжога. Уже раз пятнадцать могла бы съездить к Уильяму, а вместо этого сижу здесь! Нет ничего более омерзительного, чем в отпуске сидеть на работе. Моррис смотрит в пространство. Стивенсон воркует с чайкой. Все очень заняты! Алоизий мог познакомиться с Антоном в Британском музее, но… Каким образом он мог засунуть его в мой сон? И зачем Морна нарисовала Антона, ещё и с такой подписью? Как там было… Да пошел ты? Куда пошел… Хотя это как раз понятно. Может, нарисовала в память о былом, и рисунок лежал в какой-то другой папке?.. — А я вот, кстати, вполне верю, что Алоизий мог пытаться шефа убить. — Моррис говорит это ни с того, ни с сего, будто читает написанное на стене. Вздрагиваю, выныривая из своих мыслей. — Это ещё почему? — А он вечно думает, что умнее других. Помните, он мне сказал, что буря — это проза жизни, и цитатку еще какую-то сказанул? Не помню, но допустить такое вполне могу. Он и мне сказанул про потенциал, до сих пор противно. — Нет, если бы он убивал тех, кого дураками считает, весь Лондон бы выкосило. — Моррис открывает рот, чтобы возразить, но я не даю возможности, продолжаю: — Мне кажется, он все же может как-то влиять на сон… И Антон правда хотел меня задушить… — До меня, кажется, только сейчас доходит эта мысль в полном объёме. Я замираю. Выпрямляюсь на стуле. Вот ведь… И правда он пытался меня убить… И если бы не Дэс… Чувствую, как глаза расширяются, а мешки под ними набухают еще сильнее. — Ты выдумываешь на ровном месте. — Стивенсон решил подключиться к беседе в самый неподходящий момент, как всегда. — Да, ни черта! И Киллмур там был, он мне вообще постоянно снится. — Я сглатываю. — Получается, он что, все ещё в своём этом… коридоре? — Как эту ерунду-то назвать, по которой перемещается. Пару раз и меня протаскивал, но меня потом тошнило ужасно, хуже, чем когда Патрицией была беременна. — Он мне что-то пытался сказать. Палец мне в рану запихивал. Моррис едва уловимо вздрагивает — иногда хорошее воображение хуже врага. Я поворачиваюсь к Стивенсону: — Киллмур точно никаких признаков жизни не подавал? Может, там ногой дёрнул? — Лежал, что полено. — Я опасно приподнимаю брови. — Прости, Ширли. — А как такое может быть, что он и там, и тут. Без ответа. Тишина такая плотная, что, кажется, еще немного, и на улицу польется, через открытое окно. Дождь собирается. Тучи тяжелее тишины, свинцовые. Я больше не могу сидеть и страдать раздумьями: — Слушайте, а давайте позвоним некромантам? Спросим, на месте ли Алоизий? — Зачем? — Моррис останавливает руку с крекером, чуть-чуть не доведя его до рта. — Понятия не имею. Просто так? — Я оборачиваюсь к Стивенсону. Ну, может, хоть он поддержит? — Тебе МакГрейф этого не разрешал делать. Размечталась! Я ж не синичка какая, чтобы воспринимать меня всерьёз! — Вот еще я буду у МакГрейфа разрешения спрашивать, чтоб по телефону позвонить! Я что, вообще свихнутая?! — Так это тебе снятся сны вещие, а не мне. — Это мне, видать, за ту шуточку в приемной. Очень вовремя. Не могу, такое напряжение внутри, что заорать хочется. Как у мужчин получается сидеть и ни черта не делать?! — Они не вещие, сколько можно объяснять! А если сыну Уильяма такая же дребедень снится, я понимаю, почему он решил, что сынок потёк, и вообще, Стивенсон, ты… На подоконник приземлился чрезвычайно жирный и нервный голубь. Я вскакиваю, чуть не опрокидываю кружку. И тут же сажусь обратно. Голова кружится, и естественно, совершенно нестерпимо, именно в эту секунду, когда ожидание заканчивается, мне дьявольски начинает хотеться в туалет. Ну почему!