Грань Верности

закон 3 Скрывай свои намерения

Держи людей в потемках, в состоянии неустойчивого равновесия, никогда не раскрывай подоплеку своих действий. Пребывай в неведении относительно того, что вы хотите предпринять, они не смогут обеспечить себе защиту. Заведите их подальше по ложному следу, напустите тумана, и к тому времени, как они осознают ваши намерения, будет уже слишком поздно.

Роберт Грин

***5 лет назад*** Когда Лололошка шел по выложенной плиткой дорожке парка, каждый его шаг, казалось, отражал ритм его беспокойного разума. Мир вокруг него был наполнен летним шумом — пением птиц, шелестом листьев, отдаленным смехом детей, — но его мысли были бурей, которую он не мог унять. Это грызущее, опустошающее чувство внутри него отказывалось игнорироваться, как бы он ни старался его отогнать. Логически он понимал, что, зацикливаясь на нем, он не набьет карманы и не накормит стол. Выживание требовало действий, а не самоанализа. Тяжело вздохнув, он остановился и слегка похлопал себя по щекам, острое жжение стало сдерживающей силой против хаоса в его голове. Это был небольшой акт неповиновения, способ напомнить себе, что он все еще здесь, все еще контролирует ситуацию — или, по крайней мере, так он сам себе говорил. Это физическое ощущение помогло, пусть и на мгновение, привести его мысли в некое подобие порядка. Он выпрямился, изобразив на лице улыбку, словно хотел убедить мир — и себя — в том, что все в порядке. Маска была знакомой, он часто носил ее, хотя она никогда не сидела так хорошо, как он притворялся. Продолжая идти, он глубоко вдохнул, позволяя знойному летнему воздуху наполнить его легкие. Жара окутывала его, как тяжелое одеяло, одновременно успокаивая и угнетая. На краткий миг он позволил себе просто существовать, ощущать тепло солнца на своей коже и легкий ветерок, несущий аромат распускающихся цветов. Это был краткий, мимолетный покой, но он все равно цеплялся за него. -ХА-ХА-ха, боже мой, вот умора!- Внезапный взрыв смеха прорезал воздух, резкий и звучный, полный высокомерия и иронии. Звук был таким пронзительным, таким полным издевательского веселья, что у Лололошки во рту остался горький привкус, как будто сам смех пробрался ему в грудь и что-то глубоко внутри перевернул. Он резко повернулся, его тело отреагировало прежде, чем разум успел полностью осознать звук. Инстинктивно он сделал шаг назад, словно защищаясь, его мышцы напряглись, а поза приняла вид готовности. Его глаза осматривали местность в поисках источника смеха, мысли лихорадочно соображали. -”Когда он успел подкрасться? “-Подумал Лололошка, не отрывая взгляда от фигуры перед собой. Незнакомец стоял совершенно невозмутимый, словно материализовался из воздуха. В поведении мальчика не было и следа страха, никаких колебаний — только спокойная, почти пугающая уверенность, от которой у Лололошки побежали мурашки по коже. Мальчик был молод, не старше 10-11 лет, но в его манере держаться не было ничего детского. Он стоял прямо, его осанка излучала гордость, которая, казалось, была не по годам велика. Его наряд был таким же впечатляющим, как и его внешность: белоснежный костюм, украшенный изящными серебряными цепочками, которые переливались при каждом едва заметном движении. Его невероятно короткие шорты слегка развевались на ветру, открывая бледные, почти фарфоровые ноги. На шее у него висел ярко-оранжевый шарф, смелый узор которого бросался в глаза, но каким-то образом гармонировал с остальным его костюмом. Его оранжевые очки, яркие и слегка матовые, скрывали его глаза, но не интенсивность взгляда. В нем было что—то притягательное, почти потустороннее. Он был похож на статую, высеченную из мрамора, красивую и холодную, но в то же время живую, что не поддавалось объяснению. Лололошка понял, что не может отвести взгляд, его внимание было полностью поглощено присутствием мальчика. Казалось, что незнакомец обладал невидимой силой, загадкой, окутанной мраком, которая притягивала Лололошку, не произнося ни единого слова. На мгновение мир, казалось, померк, и остались только они двое, занятые безмолвным обменом мнениями. Лололошка даже не понял, что уставился на него, его обычное острое восприятие притупилось из-за странного очарования мальчика перед ним. Кто он такой? Чего он хотел? И почему его присутствие казалось Лололошке вопросом, на который он не мог толком ответить, загадкой, которую он пока не знал, как решить? Улыбка мальчика стала шире, как будто он мог прочесть мысли Лололошки, как будто знал, какой эффект производит. И в этот момент Дейвисоне не мог отделаться от ощущения, что эта встреча не была случайной — что мальчик в белом все это время ждал его и наблюдал за ним. Незнакомец шагнул ближе, сокращая расстояние между ними с почти хищной грацией. Он остановился всего в нескольких дюймах от Лололошки, вторгаясь в его личное пространство, как будто это было его правом. На губах мальчишки играла улыбка — улыбка, в которой было в равной степени презрение и восхищение, как будто он находил Лололошку и ниже себя, и крайне интригующей. Мальчик слегка наклонил голову, его движения были легкими и театральными, он опустил очки ровно настолько, чтобы показать пару острых, расчетливых глаз. В них светилась смесь любопытства и чего-то более мрачного, что-то похожее на вызов. - Так, так, и что же у нас тут?- протянул мальчик, его голос сочился сарказмом и насмешливой сладостью, от которых у Лололошки мурашки побежали по коже. В словах была какая-то игривая жестокость, как будто незнакомец играл с ним, испытывал его, ожидая увидеть, как он отреагирует. Лололошка застыл на месте, разрываясь между изучением мальчика и его неоспоримой, почти ослепляющей харизмой. В нем было что-то притягательное, от чего невозможно было отвести взгляд. Уверенность незнакомца была ошеломляющей, его присутствие — властным, и все же в нем чувствовалась какая-то таинственность - загадка, окутанная высокомерием, головоломка, которая напрашивалась на разгадку, но не давала никаких подсказок. Мальчик резко развернулся на каблуках, его движения были плавными и почти танцевальными, прежде чем он снова повернулся к Лололошке с той же самой приводящей в бешенство ухмылкой. - Знаешь, - сказал он, понизив голос до тихого, почти заговорщического тона, - ты меня заинтересовал, симпапусик.- Прозвище слетело с его языка, как мед — сладкое, липкое и приторное. Но за этой сладостью скрывалось что-то острое и едковатое, как послевкусие никотиновой сигареты. Это был незабываемый вкус, который невозможно забыть, как бы сильно тебе этого ни хотелось. И все же, несмотря на горечь, он вызывал странное привыкание, заставляя желать большего, даже когда обжигал. Лололошка почувствовал легкое беспокойство, но также и что—то еще - любопытство, которое он не мог подавить. Слова мальчика были ловушкой, он это прекрасно понимал, но в то же время они были приглашением, вызовом. Чего он хотел? Почему он так заинтересовался? И почему Лололошка чувствовал себя так, словно его втянули в игру, которую он до конца не понимал? Незнакомец развернулся на каблуках плавным, почти театральным движением, слегка встряхнув руками, словно сбрасывая невидимую тяжесть. Он двинулся вперед неторопливым, но в то же время обдуманным шагом, как будто вел Лололошку куда-то, известное только ему. В его движениях было невысказанное приглашение, безмолвный приказ, которому Лололошка чувствовал себя обязанным следовать. И он последовал — без сопротивления, без колебаний, как верный пес, идущий за своим хозяином, влекомый какой-то невидимой нитью любопытства и интриги. Мальчик двигался беззаботной походкой, небрежно заложив руки за спину, как будто весь мир был его игровой площадкой, а Лололошка - всего лишь новой игрушкой для развлечения. Его уверенность в себе притягивала, каждый его жест излучал эгоистичное очарование, от которого невозможно было отвести взгляд. Когда они дошли до края дороги, мальчик в оранжевых очках резко остановился и, повернувшись, посмотрел на Лололошку острым, пронизывающим взглядом. Выражение его лица было непроницаемым - маска веселья и чего-то более мрачного, расчетливого. -И все же, ты интересный парень - сказал мальчик, в его голосе звучали дразнящие нотки, граничащие с издевкой. -Ты ходишь с натянутой улыбкой на лице, притворяешься каким-то святым, помогаешь старушкам, играешь в героя. Но мы оба знаем, что ты не такой, не так ли?- Его слова были подобны кинжалам, острым и метким, пронзающим фасад, который Лололошка с таким трудом сохраняла. Они были полны правды, которую невозможно было игнорировать, правды, от которой у Лололошки пересохло в горле и его защита рухнула. В тоне мальчика слышалось эгоистичное удовлетворение, как будто ему доставляло удовольствие разрушать иллюзии Лололошки, обнажая грубую, неприкрашенную реальность, скрывающуюся за ними. Лололошка открыл рот, чтобы ответить, чтобы защитить себя, но не смог вымолвить ни слова. Взгляд мальчика приковал его к себе, оранжевые очки сверкали на солнце, как два зеркала, отражая неуверенность Лололошки в себе. В глазах мальчика была тайна, глубина знания и понимания, которые казались почти неестественными. Казалось, он мог видеть Лололошку насквозь, сквозь улыбки и доброту, прямо в темноту, которая скрывалась за ними. Незнакомец наклонил голову, его улыбка стала шире, когда он подошел на шаг ближе, снова вторгаясь в пространство Лололошки. -Я открою тебе секрет, - сказал мальчик, и в его голосе сквозило какое-то жгучее предвкушение, как будто он наслаждался моментом, прежде чем нанести удар. На его оранжевых очках отражался свет, скрывая глаза, но не хитрую, почти хищную улыбку. -Ты ПУСТ...- протянул он, намеренно подчеркивая последнее слово. Его улыбка стала шире, острой и довольной, как будто он только что поставил шах и мат в игре, которую понимал только он. Это была та улыбка, которая говорила о победе, о том, что он разобрал своего противника по частям, не оставив после себя ничего, кроме обломков. Лололошка застыл, эти слова ударили его в грудь, как кувалдой. Они разрушили тщательно возведенные стены, на возведение которых он потратил годы, стены, призванные защитить его от правды, которой он всегда боялся. Признание незнакомца было зеркалом, которое он поднес к своей душе, отражая пустоту, которую он так старался игнорировать. Это была единственная правда, от которой Лололошка бежал — осознание того, что он не был по-настоящему живым, не таким, как другие. Он был оболочкой, пустой имитацией личности, играющей роль в мире, который требовал, чтобы он притворялся человеком. Его лицо оставалось неподвижным, как маска спокойствия, но внутри у него бушевала буря. Он пытался осмыслить слова, вникнуть в них, понять, как этот незнакомец с такой легкостью раскусил его. Это было так, как если бы мальчик запустил руку себе в грудь и вытащил тот страх, который Лололошка прятал глубже всего, показав его Лололошке при резком, безжалостном свете дня. -И все же ты забавный парень - наконец сказал незнакомец легким, почти дразнящим тоном, как будто он только что не разрушил самоощущение Лололошки. В этот момент тишину нарушил низкий гул двигателя, и на парковку въехал дорогой белый лимузин. Машина была изящной и безукоризненной, символ богатства и власти, который казался почти неуместным в тихом парке. Из машины вышел мужчина, одетый во все черное, его движения были точными, как у робота, и он открыл заднюю дверь с бесшумной, отработанной грацией. Мальчик в белом поправил шарф, в его оранжевых очках в последний раз блеснул солнечный свет, когда он повернулся к Лололошке. - Прощай, симпапусик, - сказал он сладким, но в то же время насмешливым голосом. Он скользнул в лимузин с непринужденной элегантностью, дверца закрылась за ним с мягким, решительным щелчком. Машина отъехала, оставив Лололошку стоять в одиночестве на парковке, и тяжесть слов незнакомца давила на него, как физическая сила. Когда лимузин скрылся вдали, Лололошка ощутил всю тяжесть своего одиночества. Слова мальчика эхом отдавались в его голове, навязчивым рефреном, который никак не хотел умолкать. Ты пуст. Правда об этом окутала его, как саван, тяжелая и неотвратимая. Он был один, не только на парковке, но и во всем мире — пустая фигура, играющая роль в истории, которую он до конца не понимал. Спустя мгновение, показавшееся ему вечностью, Лололошка, наконец, пришел в себя, тяжесть того, что только что произошло, обрушилась на него, как волна. Он инстинктивно поднес руку к лицу, прижав кулак к губам, словно пытаясь сдержать жар, разливающийся по щекам. Был ли он смущен? Нет, это было нечто более глубокое, более волнующее — странная, почти опьяняющая смесь уязвимости и возбуждения. Этот таинственный незнакомец, с его резкими словами и еще более язвительной улыбкой, сделал то, что не удавалось никому другому: он заглянул за тщательно выстроенный фасад Лололошки, снял все слои, чтобы показать грубую, неотфильтрованную правду, скрывающуюся под ним. И, к удивлению Лололошки, ему это понравилось. Было что-то, несомненно, волнующее в том, чтобы быть увиденным, по-настоящему увиденным в первый раз. Незнакомец разобрал его всего несколькими словами, поразив до глубины души, и все же в этот момент Лололошка почувствовал себя более живым, чем когда-либо за последние годы. Это была игра, в которой он с треском проиграл, но проигрыш не причинил ему боли — он зажег в нем что-то новое. Искра, голод, желание играть снова, состязаться в остроумии с этим загадочным мальчиком, который так легко разгадал его. И тут его осенило, осознание, от которого по спине пробежали мурашки: он влюбился в него. Не так, как можно влюбиться в доброе слово или нежное прикосновение, а как-то дико, навязчиво и всепоглощающе. Это была любовь, которая бросала вызов разуму, любовь, которая горела с яркостью тысячи солнц и обвивалась вокруг его сердца, как виноградная лоза. Лололошка хотел быть рядом с ним, чтобы разгадать его в ответ, с головой окунуться в хаос, который этот мальчик, казалось, приносил с собой, куда бы он ни пошел. Он хотел снова сыграть в эту игру, но на этот раз он хотел победить. Мысль об этом вызвала у него трепет, пульс участился, когда он представил себе их следующую встречу. Он почти видел это — ухмылку парня, блеск его оранжевых очков, то, как его слова будут резать и ласкать в равной мере. Лололошка хотела быть тем, кто лишит его дара речи, лишит уверенности в себе и обнажит уязвимость, которая, как он был уверен, скрывалась за этим. Это было опасное желание, граничащее с безумием, но Лололошке было все равно. Впервые за, казалось, целую вечность он почувствовал что-то, кроме пустоты. Он почувствовал себя живым. продолжение следует...