Грань Верности

Воспоминания — это единственный рай,

из которого нас никто не может изгнать.

Но иногда этот "рай" оказывается иллюзорным.

*** Мягкие лучи солнца, золотистые и почти осязаемые, сквозили сквозь большие узорчатые окна коридора, наполняя его теплым, пыльным светом. Они ложились на потрескавшийся паркет, выхватывая из полумрака следы времени — вытертые до блеска участки пола, царапины, оставленные чьими-то торопливыми шагами, и тонкую паутину трещин в стеклах, будто кто-то когда-то пытался вырваться наружу. Но даже столь приятные лучи не могли скрыть гнетущей атмосферы помещения. Воздух здесь был тяжелым, словно пропитанным старыми страхами и невысказанными угрозами. Тени коридора — длинные, неестественно изогнутые — так и кричали о предстоящем *веселье*. Они цеплялись за стены, шевелились в такт дыханию, будто живые, и, казалось, питались той ненавистью и злостью, что исходили от молодого человека. Сбросив звонок и выключив телефон, убийца аккуратно положил устройство во внутренний карман пиджака, ощутив под пальцами прохладную гладкость экрана. Его движения были точными, выверенными — будто он не просто прятал телефон, а совершал некий ритуал. Ловким, почти незаметным жестом он поправил галстук, разгладил лацканы, проверил, не сместился ли скрытый кобура ремень. Каждая деталь имела значение. В этом мире мелочи решали всё — жизнь или смерть, победу или провал. Набрав полной грудью воздух, телохранитель задержал дыхание на секунду, позволяя прохладе коридора заполнить лёгкие. Затем медленно выдохнул, сбрасывая напряжение, расставляя мысли по полкам. Его лицо, ещё мгновение назад напряжённое, теперь озарилось лёгкой, почти беззаботной улыбкой — той, что годами отрабатывалась перед зеркалом. Идеальный щит. Он сжал ручку массивной дубовой двери, ведущей в столовую, почувствовав под пальцами холодный металл. За ней — шум голосов и фальшивое благополучие. Мир, который ещё не знал, что в него уже вошла тишина перед бурей. Лололошка осторожно приоткрыл дверь с грациозностью хищника, скользя в комнату бесшумно, словно его шаги поглощала сама атмосфера этого места. Помещение сияло. Золотистый свет массивных хрустальных люстр мягко переливался в такт с солнечными лучами, льющимися из высоких арочных окон, обрамленных тяжелыми бархатными шторами. Воздух был пропитан тонким ароматом полированного дерева, старинного вина и чего-то неуловимого— может, дорогих духов, а может, самого времени, застывшего в этом зале. Удивительно. Еще пару дней назад столовая представляла собой хаос — разбитые зеркала, искромсанная мебель, пятна, которые лучше не рассматривать. А теперь? Теперь это был храм роскоши. Паркет, отполированный до зеркального блеска, отражал каждый блик света, словно черная вода под ногами. Стены, украшенные картинами в тяжелых рамах, будто намеренно отвлекали взгляд от того, что скрывалось за ними. Правду говорят — деньги творят чудеса. Из груды обломков они могли создать иллюзию. Иллюзию того, что здесь никогда не было разрушений . Что эти стены не слышали криков. Что этот зал существовал веками— для изысканных обедов, важных переговоров и тихих, смертельно опасных улыбок. В центре комнаты, будто на сцене, стоял огромный стол из черного дерева, покрытый лиловой скатертью с вышитыми серебром узорами. На нем — тончайший фарфоровый сервиз, хрустальные бокалы, от которых исходил едва уловимый звон, будто они уже предвкушали тост. В центре стола, словно истинный хозяин этого вечера, восседал Молодой господин — его осанка была безупречна, пальцы лениво обхватывали ножку бокала с темно-рубиновым соком. Но за этой показной непринужденностью скрывалось напряжение, будто стальная пружина, сжатая до предела. По правую руку от него, почти вплотную, сидела молодая девушка — ее щеки горели румянцем, глаза сверкали азартом, а голос звенел, как разбитый хрусталь. Она что-то страстно доказывала, размахивая руками, будто пыталась вылепить свои слова прямо в воздухе. Ее движения были резкими, почти истеричными — то она хваталась за край скатерти, то вскидывала ладонь, будто ловила невидимую муху. А Харрис... Он упёрся локтем в подлокотник, подперев голову тяжелой ладонью. Его пальцы медленно впивались в собственные волосы, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не схватить нож и не прервать этот бесконечный поток слов более весомым аргументом. Он не слушал. Тихий щелчок двери, мягкий, но отчетливый, разрезал шумный поток слов, будто нож шелковую нить. В комнате, где кипели дебаты, на мгновение воцарилась лёгкая пауза — даже воздух, казалось, замер в ожидании. Джон медленно повернул голову к источнику звука. Его лицо оставалось бесстрастным, словно высеченным из мрамора — ни тени улыбки, ни намёка на волнение. Но внутри... Внутри он ликовал. Там, в дверном проёме, стоял его верный телохранитель — спокойный, и непоколебимый, как всегда. В его появлении была какая-то незыблемая правильность, словно мир наконец встал на свои места. — Почему так долго? — Харрис* произнёс это устало, но в его голосе не было и капли упрёка. Напротив — лёгкая хрипотца выдавала благодарность, почти облегчение. Как будто он держался все это время только ради этого момента. Как будто теперь, когда его щит вернулся на место, он мог наконец расслабиться. Тень скользнула по полу, прежде чем сам убийца появился в поле зрения - его шаги были такими легкими, что казалось, он не идет, а просто материализуется из воздуха. В уголках его губ играла мягкая улыбка, знакомая до боли, та самая, что появлялась только в присутствии этого юноши. Без лишних слов он занял свое место слева - именно там, где всегда стоял, где должен был быть. Лололошка наклонился плавно, почти невесомо, как будто время вокруг них замедлило свой ход. Их лица оказались рядом – на одном уровне, на одном дыхании. В его обычно мягком взгляде теперь читалась глубокая, безмолвная преданность. — Прошу прощения, господин, — голос Лололошки лился, как тёплый мёд, наполненный сожалением. Он склонился в изящном полупоклоне, одна рука прижата к груди, так как его сердце действительно страдало от того, что он осмелился покинуть господина даже на мгновение. Глаза, обычно столь спокойные, сейчас сияли искренностью, а уголки губ дрожали за то, что он оставил юношу наедине с этой… пиявкой…что само по себе было непростительной оплошностью. — Один из слуг уронил мраморный бюст, — продолжил он, намеренно понизив голос до конфиденциального шёпота. В его тоне играли нотки досады, но глаза блестели. — как слуга дома Харрисов, я не мог пройти мимо и не помочь своему коллеге- Каждое слово звучало сладко и лживо, как приторный десерт, который невозможно съесть без улыбки. Он даже приложил руку к сердцу, изображая преданность, но в его позе читалась театральная преувеличенность — будто он играл в пьесе, где все знали, что актёр вот-вот сломается. — Тц… так вот что это был за шум, — голос Харриса прозвучал ровно, без интонаций, будто он комментировал погоду. Его взгляд скользил где-то за пределами слуги, будто тот был не более чем тенью на стене. Указательный палец лениво постукивал по полированной поверхности стола — ровный, монотонный стук, словно метроном, отсчитывающий время до конца этого бессмысленного разговора. Он не повернул головы, не поднял глаз — лишь слегка наклонил бокал с сока, наблюдая, как рубиновый напиток медленно стекает по стеклу. Его поза была расслабленной, почти небрежной: локтем оперся о подлокотник, подбородок покоился на согнутых пальцах. Казалось, ничто в мире не могло вывести его из этого состояния холодного, почти сонного безразличия. На губах Лололошки расцвела загадочная улыбка — та самая, что появлялась лишь в их особенных играх с господином. Она была одновременно и покорной, и лукавой, словно он знал какую-то восхитительную тайну, но делиться ею не спешил. Его пальцы, обычно такие точные и жёсткие, сейчас сложились в изящном жесте, будто подчёркивая театральность момента. "Пусть уж лучше мой язык сплетёт узор из изящной лжи, чем господину станет известно, как эти руки крушили бетонные стены", — подумал Лололошка, ловко жонглируя словами. В его глазах мерцала тень невысказанной тайны — той самой, что связывала их куда крепче любых клятв. Каждая придуманная им небылица была щитом, охраняющим покой господина. Пусть мир видит лишь учтивого слугу, склонившего голову в почтительном поклоне. Никто не должен знать, какие жертвы приносятся в тени ради этого безупречного фасада. Его ложь была особого рода — не предательство, а высшая форма верности. Ведь истинная преданность часто требует не правды, а умения хранить секреты в глубине выдолбленного кулаками тоннеля, замурованного теперь под слоем изящных вымыслов. На губах Джона дрогнула едва заметная улыбка, когда он наблюдал, как Лололошка с невозмутимым видом разыгрывает свой спектакль. В солнечных лучах, падающих через высокие окна, лицо слуги казалось особенно оживлённым — глаза искрились затаённой весёлостью, а уголки губ предательски подрагивали, выдавая внутреннее ликование. "ох, этот неисправимый лгун", — с теплотой подумал Джон, лениво поправляя складки своего шарфа . Он прекрасно знал, что вся эта история с бюстом — чистейшей воды вымысел, и знал это с самого первого слова. Но в этом и заключалась их маленькая радость: Лололошка даже не пытался сделать свою ложь правдоподобной, а Джон делал вид, что верит — просто чтобы продлить эту игру. Джон лишь покачал головой, но сердце его странно сжалось от чего-то тёплого. Ведь даже в этой глупой лжи была своя прелесть — их собственный, никому не понятный язык, их маленький ритуал. — Джоооони! Ты меня вообще слушаешь?!— пронзительный голос Молли взвился до сопрано, словно скрипка, на которой дернули не ту струну. Она топнула каблучком по полу, скрестив руки на груди — её щёки порозовели от возмущения, а глаза сверкали, как два обиженных кристалла . — Я уже ПОЛЧАСА рассказываю про цветочные композиции, про торт в три яруса и про то, КАКИЕ у нас будут пригласительные! А ты...!- Она резко замолчала, заметив, как Джон, развалившись на стуле, лениво попивал сок. даже не удостоив её взглядом. Его пальцы медленно постукивали по столу , а выражение лица было таким отстранённым, будто он находился где-то на луне, а не в одной комнате с невестой, готовой взорваться от негодования. — Да, да... — бросил он рассеянно, поднося к губам бокал. Молли замерла на секунду, её брови поползли вверх, а губы надулись так, что можно было вешать на них бантик. — Ты... ты ВРЁЁЁШЬ! — выпалила она, и её голос дрогнул, словно у капризного ребёнка, которому отказали в пятой конфете. Ледяной взгляд Джона впился в Молли, словно клинок, пронзающий насквозь. Его глаза, обычно спокойные, теперь сверкали холодным, почти металлическим блеском — в них не осталось и капли тепла, только сковывающая душу ярость. — Я. Никогда. Не вру, — его голос прозвучал низко, хрипло, каждый слог отчеканивался с такой ядовитой четкостью, что воздух между ними, казалось, застыл. Молли резко втянула воздух, словно её ударили под дых. По спине пробежали мурашки — не просто неприятные, а леденящие, как прикосновение мёртвых пальцев. Её руки дрогнули, пальцы судорожно сжали край стола, и в следующее мгновение — неловкий толчок, нелепая ошибка. Стакан с яблочным соком опрокинулся с тихим, почти издевательским *плюхом*. Янтарная жидкость растекалась по белоснежной скатерти, образуя уродливое липкое пятно, а отдельные капли, словно назло, брызнули прямо на её платье — ярко-розовое, новое, *особенное*. Теперь на ткани расплывались тёмные пятна, похожие на кровь. Она замерла, чувствуя, как сок медленно пропитывает ткань, капает на колени. Но хуже всего был не беспорядок, не испорченная одежда — а то, как Джон смотрел на это. Без эмоций. Без помощи. Просто *наблюдал*, будто видел в этом какую-то справедливость. Глория стремительно рванула вперед, едва не споткнувшись о край ковра, и уже через мгновение была рядом с госпожей. Ее руки дрожали от волнения, когда она подхватила Молли под локоть, помогая подняться. — Пойдемте, сударыня, — прошептала она, торопливо поправляя растрепавшиеся складки платья. — Быстрее, пока пятна не впитались! Они почти бежали по коридору — Глория вела Молли за руку, их шаги гулко отдавались по паркету, а сок с подола платья оставлял за ними липкие следы. Как только тяжелые дубовые двери захлопнулись за ними, в столовой воцарилась тишина. И сквозь нее — долгий, усталый вздох, будто кто-то наконец выпустил воздух, который держал в груди слишком долго. Джон тяжело опустил голову на прохладную поверхность стола, чувствуя, как напряженные мышцы шеи наконец-то расслабляются. Его виски пульсировали от усталости, а в ушах еще звенел пронзительный голос Молли. Глубокий, долгожданный вздох облегчения вырвался из груди - наконец-то тишина. "Хоть минута покоя", - подумал он с горечью, сжимая веки. Каждая ее фраза, каждый визгливый возглас за последний час буквально впивались в мозг, как ржавые гвозди. Как можно было столько говорить абсолютно ни о чем? Пальцы Джона непроизвольно сжались в кулаки, когда он вспомнил, с каким восторгом она трещала о свадебных глупостях. Если бы он только знал, что эта пустоголовая кукла окажется такой невыносимой занозой... Он бы подыскал другую кандидатуру - тихую, скромную, умеющую хотя бы пять минут помолчать. Но сделка была заключена, договоренности достигнуты. Теперь оставалось только стиснуть зубы и терпеть. Джон с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть следы раздражения. Впереди его ждали долгие месяцы притворства - и мысль об этом вызывала тошнотворную тяжесть в желудке. "Терпение, - мысленно повторял он себе. - Только терпение". Но даже эта мысль звучала издевкой. Джон медленно повернул голову, чувствуя, как напряженные мышцы шеи протестуют против движения. Его усталый взгляд, полный немого укора, упал на телохранителя. Глаза, обычно столь выразительные, сейчас казались потухшими — лишь в глубине тлели искры раздражения. — Ты. — его голос прозвучал хрипло, но с железной интонацией, не терпящей возражений. — Никогда больше не оставляй меня наедине с ней. Ни на минуту. — Он резко сжал переносицу, словно пытаясь выдавить из себя остатки терпения. — Я готов был разбить собственный череп, лишь бы не слышать этот визгливый поток сознания.- В его словах чувствовалось не просто раздражение — а глубокая, почти физическая неприязнь. Каждая фраза Молли, каждый ее смех оставляли во рту привкус горечи, будто он проглотил пепел. В глазах телохранителя светилось теплое, почти нежное беспокойство — золотистые искорки в темной глубине взгляда выдавали, как сильно он переживает за своего господина. Его брови слегка сдвинулись, образуя едва заметные морщинки у переносицы — немой знак искреннего раскаяния. Каждая черта его лица словно говорила: "Прости, я не должен был оставлять тебя одного с этим". Ло медленно опустился на одно колено, тщательно выбирая положение — чтобы не задеть случайно разлитый сок, чтобы складки его безупречного костюма легли идеально, но главное — чтобы их глаза оказались на одном уровне. Пальцы его дрогнули, едва не потянувшись к руке Джона, но вовремя остановились — пока лишь робкое прикосновение кончиков пальцев к краю стула. -Господин, только прикажите — и я сотру их с лица земли. Костьми, кровью, любым способом. Они исчезнут так, будто никогда и не существовали. Ни следов, ни свидетелей, ни сожалений. Ваше слово — закон, а моя верность нерушима Каждое его слово дышало такой безграничной преданностью, что, казалось, наполняло комнату теплым золотистым светом. В голосе звучала непоколебимая решимость - готовность смести любые преграды, растоптать любые законы, лишь бы на лице господина вновь появилась улыбка. "Я разрушу целые миры, если потребуется", - говорил его взгляд, горящий неподдельной страстью. "Сожгу города, повергну королевства, сотру в прах вселенную - только скажи слово". В этой готовности к абсолютному самопожертвованию не было ни капли сомнения - лишь чистая, кристальная истина его чувств. Он говорил тихо, но с такой силой убеждения, что стены, казалось, замирали, внимая каждому звуку. Это была не клятва вассала - это был обет души, навеки отданной другому человеку. В его голосе звенела сталь решимости, а в глазах отражалась бездонная глубина преданности - той, что сильнее смерти, сильнее времени, сильнее самой судьбы. И если бы Джон приказал ему в этот момент шагнуть в бездну - он сделал бы это без колебаний. Потому что для него не существовало реальности, где его господин не был бы счастлив. И ради этого он готов был стать ангелом-мстителем или самим дьяволом - без разницы. Джон медленно поднял голову от стола, его движения были плавными и грациозными, словно он сбрасывал с себя груз усталости. Перекрестив ноги, он выпрямил спину, и в этой позе вновь проступило его природное величие — горделивая осанка, мягкий изгиб шеи, расслабленные плечи. Казалось, все напряжение последних часов наконец растворилось в воздухе. Когда его взгляд упал на телохранителя, в уголках губ дрогнула теплая, почти нежная улыбка. Слова Лололошки, такие искренние, такие преданные, стали тем самым бальзамом, которого он так жаждал. Джон протянул руку, и его пальцы нежно погрузились в волосы слуги, медленно расчесывая пряди, будто гладя верного пса, который только что принес ему самое дорогое — свою безграничную преданность. — А ты умеешь поднять настроение, — проговорил Джон, и в его голосе звенел легкий, почти игривый азарт. Он слегка наклонился вперед, продолжая перебирать локоны Лололошки, то закручивая их вокруг пальцев, то распуская с ласковым прикосновением. Каждое движение было наполнено нежностью, словно он боялся причинить малейший дискомфорт. В комнате воцарилась тишина, но не тяжелая, а уютная, как мягкое одеяло. Даже воздух казался теплее, свет — мягче, а мир за стенами — чуть добрее. И в этом мгновении не было ни гнева, ни усталости — только они двое, и это простое, но такое важное прикосновение, которое говорило больше любых слов. — Спасибо, — добавил Джон уже тише, и в этом слове было все: и облегчение, и благодарность, и та самая глубокая привязанность, которую он редко позволял себе показывать. Лололошка прижался к ладони господина, как котёнок к тёплому солнцу, едва сдерживая довольное мурлыканье. Его глаза прикрылись, длинные ресницы трепетали, когда пальцы Джона нежно перебирали его волосы — каждый прикосновение словно оставлял на коже след из искр. В этот момент убийца забыл обо всём: о крови на руках, о тёмных коридорах прошлого, о масках, которые приходилось носить. Здесь, у ног своего господина, он был просто человеком, жаждущим любви. Он украдкой вдохнул аромат дорогих духов Джона, смешанный с запахом старой книги и кофе — этот микс стал для него определением дома. Как же хотелось, чтобы время остановилось, чтобы часы перестали тикать, а мир застыл в этом совершенном мгновении, где есть только они двое и эта блаженная тишина... Но вселенная, казалось, специально подшучивала над ним. Резкий щелчок дверного замка. Скрип петлей, звучащий как гром среди ясного неба. Холодный поток воздуха из коридора ворвался в уютную атмосферу комнаты, а вместе с ним — грубая реальность. Двери распахнулись с театральным размахом, и в столовую вновь вплыла Молли в сопровождении своей неизменной тени — служанки Глории. Если прежде девушка напоминала розовый мак в полном расцвете, то теперь её образ был выдержан в стиле опавшей осенней листвы. Серое платье, сшитое из струящегося шифона, намертво прилипало к каждому изгибу её тела, а глубокий вырез декольте и разрез до самого бедра оставляли ровно столько пространства для фантазии, чтобы вызвать приступ мещанского восторга у любого провинциального аристократа. Бирюзовые ленты, вплетённые в причёску, лишь подчёркивали безвкусицу всего ансамбля — как золотая оправа на дешёвой подделке под сапфир. — Прости, милый, — её голосок зазвенел, словно колокольчик на шее у особенно надоедливой кошки, — я надеюсь, ты не слишком заскучал без меня?- Харрис лишь лениво махнул рукой, не удостоив взглядом ни новое платье, ни напускное кокетство. Этот жест, исполненный холодного равнодушия, ясно говорил: "Делай что хочешь, мне все равно". Его пальцы продолжали ритмично постукивать по ручке стула, словно отсчитывая секунды до конца этого нелепого спектакля. Когда Молли вновь заняла место за столом, в воздухе повисло странное напряжение. Что-то было не так - она устроилась на несколько дюймов ближе, чем прежде, нарушив негласную дистанцию. Ее локти теперь лежали на столешнице с преувеличенной небрежностью, а кончики пальцев едва касались края его салфетки - почти случайно, но слишком уж намеренно. Лололошка ощутил, как по его спине пробежала ледяная волна ярости. Каждый мускул в его теле напрягся до предела, словно стальная пружина, готовая в любой момент сорваться с места. Его челюсть сжалась так сильно, что в висках застучало, а скрытый за темными очками глаз начал нервно подергиваться — маленькая, но красноречивая деталь, выдававшая бурю внутри. "Эта... тварь...", — пронеслось в его голове, когда он увидел, как Молли нагло придвинулась к Джону, ее откровенное серое платье оставляло мало для воображения. Грудь, едва прикрытая тонкой тканью, почти касалась руки его господина — это было уже не просто неуважение, это был вызов. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, но он даже не заметил этого — вся его сущность была сосредоточена на одной мысли: "Как она смеет?!" Глория, стоявшая в стороне, почувствовала, как воздух вокруг телохранителя стал густым и тяжелым, словно перед грозой. Она едва сдержала вздох — если бы Молли знала, на каком тонком льду она сейчас танцует... Но Лололошка оставался неподвижным, только едва заметная дрожь в уголке губ выдавала, какое усилие ему стоит сохранять видимость спокойствия. А в голове уже прокручивались варианты: как бы незаметно убрать эту... "недоразумение" так, чтобы даже тени подозрения не упало на его господина. Ведь преданность — это не только служение, но и умение устранять угрозы до того, как они станут очевидными. И если эта женщина думает, что может безнаказанно вторгаться в их пространство... Он медленно выдохнул, заставляя себя расслабиться. Но в глубине его глаз, скрытых за стеклами очков, уже горел холодный огонь — предвестник бури. — Джо-о-они, — протянула Молли сладким, нарочито игривым тоном, пуская в ход все свои чары. Ее пальцы с маникюром ядовито-розового цвета нежно перебирали край скатерти, а на щеках играл искусно подчеркнутый румянец. — А ты помнишь нашу первую встречу?- Где-то за спиной Джона раздался едва уловимый, но отчетливый скрежет зубов. Лололошка, стоявший в своей обычной позиции — на полшага позади господина, в тени, — напрягся так, что даже швы на его перчатках натянулись. Его челюсть сжалась до болезненного спазма, а скрытые за затемненными линзами глаза метнули в сторону девушки молниеносный, убийственный взгляд. "Как она СМЕЕТ так фамильярно обращаться к нему?!" — пронеслось в его сознании, и пальцы сами собой сжались в кулаки, кожаные перчатки тихо заскрипели. Каждое ее слово, каждый этот слащавый вздох, каждый нарочито нежный взгляд — все это заставляло его кровь буквально кипеть в жилах. Но внешне он оставался статуей — только легкий тремор в левой руке выдавал внутреннюю бурю. Ведь дисциплина превыше всего. Хотя... если она еще раз осмелится назвать его господина этим презренным "Джони", он не ручается за себя. — Джон. Имя прозвучало как удар хлыста — резко, холодно, без права на возражение. Харрис даже не поднял взгляда, его пальцы продолжали медленно вращать бокал с виноградным соком, заставляя рубиновую жидкость мерцать в свете люстр. — Я не разрешал давать мне прозвища. Каждое слово падало, словно камень в бездонный колодезь — тяжело, безэмоционально, оставляя после себя лишь ледяную пустоту. В его голосе не было ни злости, ни раздражения — только плоское, безжизненное презрение к той, кто осмелилась переступить черту. Он наконец поднес бокал к губам, сделал медленный глоток, не торопясь, давая соку омыть язык, будто пытаясь смыть послевкусие этой наглой фамильярности. Лишь затем его взгляд, холодный и невыразительный, скользнул в сторону Молли. — И нет. Я не помню этого.- Он слегка сдвинул очки вниз по переносице, и его глаза — бледные, почти бесцветные в этом свете — встретились с ее взглядом. В них не было ни интереса, ни досады — лишь абсолютное, всепоглощающее безразличие. — А должен?- Последняя фраза повисла в воздухе, как приговор. Он не улыбнулся, не нахмурился — просто продолжил пить сок, словно только что обсуждал погоду, а не выносил смертный приговор ее попыткам близости. Губы Молли дрогнули, вытягиваясь в жалкую, натянутую улыбку, будто кто-то дернул за невидимые ниточки в уголках ее рта. Ее глаза, обычно такие блестящие, теперь смотрели растерянно, словно она не могла понять, как ее обаяние вдруг перестало работать. Пальцы судорожно сжали край скатерти, оставляя на ткани мелкие морщинки. Лололошка, стоявший в тени, не смог сдержать едкой усмешки. Его губы растянулись в довольной ухмылке, обнажая белоснежные зубы — хищный оскал волка, наблюдающего, как его жертва барахтается в капкане. Он даже слегка наклонил голову, наслаждаясь зрелищем ее унижения, и его темные очки скользнули вниз по носу, открывая блеск торжествующей злорадности в глазах. — Даже если ты этого не помнишь, — Молли выпалила на одном дыхании, ее голос дрожал, словно тонкая струна, готовая лопнуть, — то я запомнила эту встречу на всю жизнь! Она вскинула руки, прижимая ладони к пылающим щекам, словно пытаясь сохранить последние крупицы своего достоинства. Ее глаза засияли наигранным восторгом, когда она продолжила: — Ты тогда, как принц в белых доспехах, спас меня на городском балу! — Она сделала паузу, драматично закатив глаза к потолку, будто представляя ту сцену. — Все смотрели на нас, а ты такой галантный, такой благородный... Ее голос звенел фальшивыми нотами, как расстроенное пианино, а пальцы нервно теребили кружевной воротничок платья. Даже Глория за ее спиной невольно скривилась, слыша эту театральную речь — слишком уж неестественно звучали эти восторги. Лололошка завёл руки за спину, переплетая пальцы в тугой замок. Кожаные перчатки скрипели под яростным напором, а суставы побелели от напряжения — будто он пытался сломать собственные кости, лишь бы не дать рукам самим решить проблему Молли более радикальным способом. Его дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее — единственная подсказка к тому, какую бурю он сдерживал. Тем временем Джон, поправив очки изящным движением среднего пальца, устремил взгляд в пустоту. Его брови слегка сдвинулись — редкий знак заинтересованности. Пальцы свободной руки начали ритмично барабанить по ручке стула, будто отстукивая такт своим воспоминаниям. И вдруг — озарение. — Точно! — его ладони с громким хлопком соединились, разорвав напряженную тишину. На губах расцвела азартная улыбка охотника, наконец вспомнившего, где спрятана дичь. — Ты же та самая мерзкая плакса, что вцепилась в меня как речной клещ, когда я просто проходил мимо!- В комнате воцарилась такая мертвая тишина, что, казалось, даже сверчки за стенами замка застыли в немом ужасе. Глория медленно провела ладонью по лицу, закрыв глаза пальцами, и выпустила долгий, усталый вздох — такой глубокий, что даже кружева на её чепце слегка затрепетали. "Опять она всё приукрасила", — пронеслось у неё в голове, пока она мысленно считала до десяти, пытаясь сохранить профессиональное спокойствие. Её плечи слегка опустились — явный признак того, что даже верная служанка была не в силах оправдать эту нелепую ложь. Лололошка, напротив, больше не мог сдерживаться. Его сжатые до боли губы дрожали, нос сморщился, а плечи начали предательски подрагивать. Он резко отвернулся к окну, делая вид, что поправляет занавеску, но его спина всё равно выдавала сдерживаемые рывки смеха. Когда же сдавленный хрип всё-таки вырвался наружу, он фальшиво кашлянул в кулак, но было уже поздно — из-за очков блеснула слеза, выдав его потеху. Молли стояла, словно пригвождённая к месту. Её пальцы вцепились в подол платья с такой силой, что тонкая ткань начала морщиться и рваться у швов. Голова низко склонилась, оголяя затылок, где небрежно торчали выбившиеся из причёски пряди. Ярко-алый румянец залил не только щёки, но и шею, даже уши — будто кто-то вылил на неё ведро краски. А в уголках глаз, под слоем туши, уже собирались предательские слёзы, сверкая на свету, как крошечные бриллианты унижения. Джон неспешно отхлебнул из хрустального бокала, откинувшись на резную дубовую спинку стула. Его брови слегка приподнялись в недоумении - почему столь обыденное замечание вызвало такую бурную реакцию? Он даже не заметил, как капля сока осталась у него в уголке губ, медленно стекая по подбородку, словно подчеркивая его абсолютную отрешенность от происходящего. Тишина в зале стала почти осязаемой - тяжелой, густой, как смог. Она давила на присутствующих, заставляя каждого по-своему переживать этот момент. ***Продолжение следует*** Автор будет рад если вы подпишитесь на тг🙃 ***Продолжение следует***