Грань Верности

Жизнь — это серия шокирующих моментов,

разделённых долгими периодами скуки

*** Бесконечный коридор, подобно ядовитой змее, извивался вдаль, его позолоченные молдинги и бархатные стены поглощенные глубокой тьмой. Лишь вспышки молний, пронзающие ночь серебристыми кинжалами, на мгновение оживляли пространство - выхватывая из мрака фрагменты роскоши: позолоту рам, блеск хрусталя, мерцание мраморного пола. Дождь за окнами струился жидким серебром, его монотонный стук создавал гипнотическую мелодию, словно убаюкивая сам особняк. Громовые раскаты, подобно далеким пушечным залпам, эхом разносились по пустому коридору. Каждый удар грома заставлял дрожать хрустальные подвески люстр, их дрожащий свет рисовал на стенах причудливые тени, которые извивались, словно живые существа, прячущиеся от взглядов. Эти редкие островки света в океане тьмы лишь подчеркивали гнетущую атмосферу пространства, где каждый шаг отзывался многократным эхом. Между вспышками молний тьма становилась абсолютной, почти осязаемой - густой, как черный бархат, тяжелой, как свинцовое покрывало. Воздух был наполнен ароматом старинного дерева, воска и едва уловимого запаха дождя, просачивающегося сквозь древние оконные рамы. Казалось, сам коридор дышит, храня в своих стенах вековые тайны семьи Харрисов. Люстры, подвешенные через равные промежутки, напоминали светлячков в болотном тумане - их тусклый, желтоватый свет не столько разгонял тьму, сколько подчеркивал ее глубину. Портреты предков в золоченых рамах то появлялись в свете молний, то вновь исчезали во мраке, будто подмигивая своим потомкам с высоты веков. Это было пространство вне времени, где прошлое и настоящее сливались воедино под аккомпанемент вечного дождя, а будущее оставалось скрытым за завесой тьмы, готовое открыться лишь с очередным ударом грома. Гулкое эхо дорогих кожаных ботинок, мерно стучащих по мраморному полу, разливалось по пустынному коридору, переплетаясь с монотонным ритмом дождевых капель, барабанивших по высоким арочным окнам. Каждый шаг звучал уверенно и неторопливо, словно невидимый путник сознательно замедлял ход, наслаждаясь атмосферой полумрака. Тёплый, но полный энтузиазма голос JDH звучно разносился по длинному коридору, отражаясь от высоких потолков и старинных деревянных панелей, словно наполняя мрачноватые коридоры усадьбы живым трепетом. Джон, увлечённо жестикулируя, вдохновенно излагал своему верному слуге последние мысли о новом изобретении. Его слова лились плавно, но с горячей убеждённостью — он говорил о революционной разработке, которая позволит автоматонам не просто следовать заложенным алгоритмам, а действовать почти что осознанно, анализируя обстановку самостоятельно. — Представь, — восклицал он, — механизмы, способные учиться, адаптироваться, принимать решения без жёстких предписаний!- Глаза его горели азартом, но тут же тень сомнения скользнула по лицу. Себестоимость деталей запредельна. Слишком много ресурсов уходит на редкие сплавы, тончайшие шестерни, а ведь помимо материалов ещё нужно написать гибкий код, отладить прошивку, провести сотни тестов…- Лололошка шёл вплотную к своему возлюбленному, едва сдерживая желание прижаться к нему, чтобы ощутить тепло его тела. Каждый шаг он подстраивал под ритм Джона, стараясь не отставать ни на мгновение, словно боясь, что даже малейшее расстояние между ними будет для него невыносимым. Его глаза, полные обожания, не отрывались от юноши, а уши ловили каждое слово, каждый вздох, каждый оттенок его мелодичного голоска — он впитывал их, как иссушённая земля — живительную влагу дождя. Иногда слуга тихо кивал, иногда мягко поддакивал, но никогда — никогда! — не позволял себе перебить или возразить. Дейвисон был идеальным собеседником для Харриса: он не просто слушал — он растворялся в его словах, отдавая всю свою преданность, всё внимание, всю любовь, на которую был способен. Даже если Джон говорил часами, даже если тема была ему неинтересна — для Лололошки не существовало ничего важнее, чем эти моменты, когда он мог просто быть рядом, дышать одним воздухом и чувствовать, как его сердце бьётся в унисон с каждым словом господина. JDH бесконечно радовало это. В мире, где люди так часто говорят, но так редко слушают, найти того, кто готов отдать тебе всё своё внимание без остатка — было редким, почти волшебным даром. И каждый раз, когда он видел, как Дейвисон смотрит на него с такой преданностью, в его душе расцветала тихая, тёплая радость — ведь он знал: что бы ни случилось, этот человек всегда будет слушать, его рассказы. Загадочная улыбка, словно хранящая некую тайну, не покидала губ JDH, пока он шепотом делился своими революционными идеями, шагая по сумрачному коридору. Его голос, тонущий в гуле дождя, звучал почти заговорщически, будто он раскрывал секреты, известные лишь избранным. Внезапно ослепительная вспышка молнии рассекла небо, залив помещение призрачным серебристым светом. На мгновение тени на стенах ожили, приняв причудливые очертания, будто наблюдающие за юным гением невидимые сущности. Джон резко замолчал, словно почувствовав их присутствие, и медленно повернулся к огромному арочному окну, за которым бушевала непогода. Прервав рассказ на самом интригующем месте, он бесшумно подошёл к стеклу, затянутому сетью дождевых струй. Его силуэт, очерченный дрожащим светом ламп, отражался в мокром стекле — такой же зыбкий и неуловимый, как его мысли.** Капли, стекающие по поверхности, искажали отражение, превращая его в загадочную картину, словно предсказывающую неведомое будущее. А в линзах его очков, будто в магическом кристалле, вспыхивали и гасли отражения молний — короткие мгновения, в которых, казалось, скрывались ответы на вопросы, ещё не заданные. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь мерным стуком капель. Слуга, затаив дыхание, наблюдал за своим господином. -Ло... тебе нравится дождь?- Голос прозвучал так тихо и отрешённо, будто его принесло порывом ветра из другого измерения. Он был лишён всякой эмоции — ни любопытства, ни укора, лишь холодное, почти призрачное равнодушие. Казалось, эти слова просочились сквозь стены из какого-то забытого коридора времени, а не были произнесены живым человеком. Харрис медленно повернулся вполоборота, и его взгляд, скользнувший по слуге, был таким же отстранённым, словно он смотрел не на него, а сквозь него — в какую-то далёкую, недосягаемую точку. В его глазах не читалось ни интереса, ни ожидания ответа. Это был просто вопрос, брошенный в пустоту, как камень в чёрную воду — без надежды на всплеск. Только лёгкий поворот головы выдавал, что он вообще осознаёт присутствие Ло рядом. Но даже это движение казалось механическим, будто его совершил не человек, а тень человека — безвольная и бесстрастная. Дождь за окном продолжал стучать, заполняя тягостную паузу, будто сама вселенная ждала — **а вдруг в этом вопросе всё-таки был смысл?** Лололошка замер. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения. Взгляд, холодный и безжизненный, уставился в окно, где в такт вспышкам молний танцевали отражения его прошлого. Каждая капля дождя, разбивающаяся о стекло, была как пуля, выпущенная годы назад. Он ненавидел дождь. Ненавидел этот противный, назойливый стук, напоминающий ему шепот умирающих. Ненавидел, как вода смешивается с кровью, превращая улицы в кровавые реки. Слишком много он видел смертей в такую погоду. В голове пронеслись обрывки воспоминаний — резкие, как удар ножа. Темный переулок. Жертва, прижатая к мокрой стене. Глаза, полные ужаса, отражающие последние вспышки жизни. Шипение клинка, разрезающего плоть. Хлюпающий звук, когда тело безвольно оседает в лужу, уже окрашенную в багровый оттенок. Дождь смывал улики. Дождь заглушал крики. Лололошка медленно провел языком по пересохшим губам. Он до сих пор чувствовал вкус крови на ветру, запах пороха, смешанный с влажным воздухом. Сколько их было? Десять? Двадцать? Сотня? Он давно перестал считать. Молния осветила его лицо — в глазах читалась пустота убийцы, для которого смерть стала рутиной. Именно в такую погоду и происходят настоящие убийства, — прошептал он про себя, ощущая, как холодный пот стекает по спине. Дождь не был для него просто водой. Это был соучастник. Свидетель. Палач. И где-то вдали, в такт его мыслям, гром прогремел, словно сама земля содрогалась от воспоминаний. Лололошка слегка наклонил голову, и в его обычно жестких глазах на мгновение мелькнуло что-то мягкое, почти теплое — словно сквозь толщу льда пробился луч солнца. Его взгляд, обычно острый как лезвие, сейчас казался удивительно беззащитным, будто перед Джоном стоял не хладнокровный убийца, а просто человек, застигнутый врасплох неожиданным вопросом. -Я не знаю…- Его голос прозвучал тихо, но не неуверенно — скорее, осторожно, как если бы он перебирал слова, пытаясь найти среди них то единственное, которое не ранит, не обманет, не предаст.**Он действительно не знал, что ответить. Был ли этот вопрос проверкой? Капризом гения? Или Джон, в своей непредсказуемости, просто хотел услышать что-то настоящее — пусть даже горькое, пусть даже страшное? Лололошка ненавидел дождь. Он ненавидел, как вода капает с крыш, напоминая ему о крови, стекающей по стенам. Ненавидел, как дождь скрывает следы, словно стирая память о том, что здесь кто-то умер. Но сказать это вслух? Правда означала бы признание: да, он убийца. Да, он помнит каждый крик, каждый последний взгляд. Да, дождь для него — не просто погода, а немой свидетель его преступлений. Но ложь… Ложь была бы предательством. Предательством того редкого доверия, что Джон, вопреки всему, ему оказывал. Так что он просто стоял, слегка сжав пальцы, чувствуя, как тяжелый влажный воздух давит на грудь. *«Что ты хочешь услышать, господин?»* — пронеслось у него в голове. *«Красивый ответ? Или тот, что разъедает душу?»* И в его голосе, таком спокойном, таком ровном, можно было разглядеть едва уловимую трещину — как будто даже он, привыкший к смерти, не смог до конца скрыть, что некоторые раны никогда не заживают. А за окном дождь продолжал стучать — монотонно, равнодушно, как будто ему не было дела до человеческих терзаний. Джон медленно сдвинул очки вниз по переносице, и его глаза, сверкнувшие из-под стекол с внезапной игривостью, устремились на слугу. В следующее мгновение коридор огласил звонкий, беззаботный смех — такой искренний и заразительный, что, казалось, даже мрачные портреты на стенах на мгновение ожили в ответ. — Боже правый, да это же просто вопрос о погоде! — сквозь смех выдохнул юноша, слегка запрокинув голову. Его пальцы невольно потянулись к губам, будто пытаясь сдержать новый приступ веселья. — Что ты там такое страшное себе вообразил, а?*- Он явно не ожидал такой реакции. Обычные люди — те сразу отвечали: «Люблю», «Ненавижу», «Мне все равно». Но Ло... Ло был другим. Он замер, задумался, и в его глазах промелькнуло что-то такое, что заставило Джона на секунду поверить, будто за этим простым вопросом скрывается целая вселенная невысказанных историй. — Ты — единственный человек, способный превратить «нравится ли тебе дождь» в философскую дилемму, — сквозь остатки смеха пробормотал JDH, качая головой. Его голос звучал тепло, с легкой насмешкой. Ло...? Слово сорвалось с губ Джона неожиданно даже для него самого. Он на мгновение замер, будто пытаясь понять — когда же эти две короткие, мягкие буквы стали заменять полное, почти шутливое имя? Харрис не помнил точного момента. Возможно, это произошло в один из тех поздних вечеров, когда он, уставший после долгих часов работы, машинально позвал слугу, и имя само собой сократилось на языке, отяжелевшем от усталости. Или же это было в миг опасности, когда из груди вырвалось что-то срочное, простое, лишенное всякой вычурности — только суть, только самое важное. Но теперь, когда он ловил себя на этом сокращении, оно казалось удивительно... правильным. "Ло" — звучало как-то по-домашнему, по-свойски. Будто между этими двумя слогами спряталось что-то большее, чем просто удобство. Что-то теплое, почти интимное — как привычка трогать любимую книгу в одном и том же месте корешка, как знак, понятный только двоим. И странное дело — словно эти две буквы содержали в себе больше доверия, чем все церемонные обращения мира. Джон поймал себя на мысли, что даже в голове он теперь чаще мысленно называл его именно так — "Ло" — будто это имя всегда существовало где-то в глубине его сознания, просто ждало своего часа. А может, все было проще. Может, он просто устал от длинных имен, когда короткое звучало так... ...так по-родному. Телохранитель слегка приподнял бровь, удивлённо наблюдая, как его обычно сдержанный господин заливается беззаботным смехом. Но уже через мгновение на его обычно холодных чертах появилось выражение тёплой, почти нежной снисходительности — будто он невольно заразился этим редким моментом искренней радости. Лололошка ловил каждую нотку этого смеха, словно драгоценность.Он видел Джона разным — сосредоточенным, раздражённым, уставшим, даже уязвимым. Но таким... лёгким, беззащитным в своей простоте? Такого Джона знал только он.И именно таким — настоящим, без масок и холодной учёности — он полюбил его всем своим израненным сердцем. — Господин... — тихо начал он, невольно смягчая голос, — а вам нравится дождь? Вопрос прозвучал спокойно, но за этой кажущейся простотой скрывалось*ненасытное любопытство — желание разгадать ещё одну маленькую тайну в бесконечной загадке под именем Джон Харрис. Джон резким, почти механическим движением подтолкнул дужки очков вверх, сильнее прижимая холодный металл оправы к переносице. В одно мгновение его лицо изменилось — будто кто-то натянул невидимую маску: смех испарился, оставив после себя лишь ледяную серьезность. Его пальцы на миг задержались у висков, словно пытаясь физически сдержать нахлынувшие мысли. Он отвернулся, и его взгляд утонул в хаотичном танце капель на стекле. Каждая из них, перекатываясь по поверхности, казалось, тянула за собой какие-то тени из прошлого. — Терпеть его не могу.- Эти слова прозвучали резко, как щелчок предохранителя, как окончательный приговор, не подлежащий обжалованию. В его голосе не было ни злости, ни раздражения — только плоская, безжизненная констатация факта, произнесенная тем тоном, каким читают строки из протокола вскрытия. Губы сжались в тонкую белую линию. В отражении окна его глаза казались совершенно пустыми — два темных отверстия в никуда. Дождь за стеклом внезапно усилился, и очередная вспышка молнии осветила его профиль, на секунду превратив в резкую гравюру — все углы и острые тени. Тишина после этих слов повисла особенная — густая, как будто пропитанная чем-то едким. Даже воздух вокруг словно застыл, будто испугавшись нарушить это внезапное откровение, вырвавшееся наружу против воли самого Джона. Лололошка замер, словно пораженный молнией. Его брови едва заметно дрогнули, выдавая внутреннее потрясение — он никогда не слышал столько скрытой горечи в обычно таком ровном голосе господина. Инстинктивно он склонил голову, уголком глаза отмечая, как пальцы Джона судорожно сжали собственную руку у локтя — белый от напряжения костяшек. Он хотел спросить. Боже, как он хотел спросить. Его губы уже сложились для первого слова, но внезапно в горле встал ком — горькое понимание, что некоторые двери лучше не открывать. Ведь за ними мог оказаться не свет, а пропасть, в которой исчезнет хрупкое равновесие между ними. Вместо слов его ладонь медленно легла на грудь — жест одновременно преданности и немого утешения.Пальцы слегка впились в ткань рубашки, будто пытаясь удержать что-то ценное от разрушения. В этом молчании было больше понимания, чем в сотне вопросов: "Мне не нужно знать почему. Мне достаточно знать, что вам больно." Тень от его ресниц скользнула по щеке, когда он опустил взгляд, давая Джону драгоценные секунды собрать маску обратно — если тот захочет* Где-то за спиной с грохотом ударил гром, но они оба будто находились в центре тихого урагана, где царила хрупкая, бережно охраняемая молчанием безопасность. Джон наблюдал в запотевшем стекле смутное отражение Лололошки — как его пальцы непроизвольно сжались, как напряглись мускулы челюсти, выдавая сдерживаемое любопытство. В зеркальной дымке окна их взгляды встретились — один, полный невысказанных вопросов, другой — усталой печали. Из груди Джона вырвался тихий, хрипловатый смешок — горький, как лекарство, которое не в силах заглушить боль. В этом звуке не было радости, только изношенная ирония над собственной слабостью, да едва уловимый треск где-то глубоко внутри, будто лопнула ещё одна струна в его давно расстроенной душе. — В столь же дождливый день погибла моя мама, — произнёс он, и слова повисли в воздухе, острые и холодные, как осколки стекла. Голос его не дрогнул. Не мог дрогнуть.*Джон Харрис не плакал. Не кричал. Не позволял лицу исказиться даже тенью эмоции. Но где-то там, под рёбрами, что-то ныло — глухо, неумолимо, как старая рана перед грозой. Он видел, как Лололошка замер, словно боясь, что любое движение разобьёт этот момент вдребезги. Видел, как его пальцы слегка дёрнулись — может быть, желая протянуться, обнять, закрыть собой от воспоминаний.Но они оба знали: некоторые боли нельзя унять прикосновением. Дождь за окном усилился, и капли, стекая по стеклу, рисовали извилистые дорожки, похожие на следы слёз. — Это было давно,— добавил Джон, но фраза прозвучала пусто, будто он говорил не Лололошке, а самому себе — напоминал, убеждал, приказывал забыть. И всё же... Всё же в тишине, что последовала за этими словами, слышалось эхо давнего детского крика — того, что так и не смог вырваться наружу. Лололошка машинально прикрыл рот ладонью, пальцы слегка впились в кожу, будто пытаясь физически удержать внутри все неправильные слова, которые могли сорваться. Он стоял, ощущая странную тяжесть в груди — незнакомое, почти чуждое чувство беспомощности. Смерть для него была обыденностью, рутинной частью работы — быстрой, чистой, без лишних эмоций. Но это... это было иное. Он никогда не знал семьйных уз. Ни материнских объятий, ни отцовских наставлений — только холодные стены дома и жестокие уроки улиц. И всё же сейчас, глядя на Джона, он впервые понял, что значит терять того, кто был целым миром. Особенно поразило одно: "мама". Это слово, теплое и мягкое, вырвавшееся вопреки привычной холодной форме "Мадам Харрис". Совсем не так, как он всегда говорил о своем отце — строго, официально, будто речь шла не о родителе, а о начальнике. Становилось ясно: мать была для Джона солнцем, вокруг которого вращалась его вселенная. И когда это солнце погасло, часть его души навсегда погрузилась во тьму. Лололошка молчал. Какие слова могли исцелить такую рану? Он, чьи руки знали только как отнимать жизнь, разве мог предложить утешение? Но в его обычно пустых глазах впервые мелькнуло что-то новое — острое понимание, почти боль — от осознания, что даже такой блистательный ум, как у Джона, носил в себе эту детскую, незаживающую ссадину на душе. Дейвисон лишь приоткрыл губы, собираясь произнести хоть что-то — пусть неуклюжее, но искреннее, — как вдруг резкий вздох Джона перечеркнул эту попытку. — Тц… аж тошно стало, — сквозь зубы выдохнул юноша, раздражённо проведя пальцами по вискам, будто пытаясь стереть нахлынувшие воспоминания. Его движения были резкими, почти нервными, но уже в следующее мгновение он ловко развернулся на каблуках, отбрасывая тяжёлые мысли прочь, как надоедливую прядь волос с лица. Он сделал пару шагов вперёд, но вдруг остановился — не оборачиваясь, просто замер на мгновение, словно вспомнив что-то важное. — Пошли, Ло.- Голос его звучал легко, почти игриво, но где-то в глубине — если прислушаться — дрожал едва уловимый оттенок тепла. Когда вообще он начал говорить так? Раньше Джон терпеть не мог эту навязчивую тень за спиной, этот вездесущий взгляд, готовый в любой момент броситься на защиту. "Как надоедливый пёс", — ворчал он когда-то. А теперь… теперь он сам звал его за собой. Лололошка замер на месте, словно боясь, что ослышался. Но нет — эти два слога, короткие и такие привычные теперь, висели в воздухе, как признание. И тогда на его обычно холодном, невыразительном лице расцвела улыбка — тёплая, почти нежная, такая яркая, что, казалось, она могла бы осветить весь мрачный коридор. — Конечно, мой господин, — ответил он, и в его голосе звенела такая преданность, такая радость, что слова казались не просто согласием, а клятвой. Он шагнул вперёд, с лёгкостью догоняя Джона, чтобы идти рядом — не позади, как слуга, а почти что плечом к плечу, как тот, кому разрешили быть ближе, чем всем остальным. А в душе что-то тихо пело — потому что, возможно, впервые за долгое время он чувствовал: его не просто терпят. Его ждут. *** Длинный, некогда мрачный коридор, теперь наполненный живым эхом беззаботных голосов, словно преобразился – тени отступали под напором звонкого смеха, а раскаты грома за окнами терялись среди оживлённой беседы. Джон шагал на пару шагов впереди, его руки взмывали в воздух в стремительных, экспрессивных жестах, будто он пытался нарисовать перед Лололошкой целую вселенную своих идей. — Представляешь, автоматон F снова вышел из строя! – воскликнул он, и в его голосе звучала не досада, а азарт первооткрывателя, готового снова и снова штурмовать невозможное. – Он сделал три шага, замер, а потом просто… сложился, как карточный домик!- Лололошка шёл следом, и его обычно холодный взгляд сейчас был мягким, почти тёплым. Он ловил каждое слово, каждый жест, будто перед ним разворачивалось самое захватывающее представление на свете. Даже самые неудачные эксперименты Джон умел превратить в увлекательную историю – и слуга буквально впитывал их, как драгоценные крупицы доверия. Иногда он тихо покачивал головой, когда Джон особенно эмоционально описывал очередной провал, но в его глазах читалось не осуждение, а восхищение – ведь даже в ошибках его господин оставался гениальным. А за окном дождь всё ещё стучал по стёклам, но теперь его ритм казался не угрожающим, а почти музыкальным – словно сама природа аккомпанировала их непринуждённой прогулке. И в этом длинном коридоре, где когда-то царили лишь одиночество и тишина, теперь звучали голоса – один, страстный и взволнованный, другой – безмолвный, но внимающий каждому слову, как самой важной исповеди. Джон, увлечённый рассказом, внезапно развернулся на каблуках и продолжил идти задом наперёд, не сводя с Лололошки оживлённого взгляда. — Самое забавное было, когда я ввёл не тот код, и Солус вдруг— Его слова прервались в воздухе — потому что ровно в этот момент из-за поворота, полностью скрытая высокой корзиной с бельём, появилась служанка. Она шла уверенно, не видя ничего перед собой, и ещё секунда — и столкновение стало бы неизбежным… Но Лололошка среагировал мгновенно. Один резкий рывок — и он уже был рядом. Его руки обхватили Джона с такой стремительностью, что тот даже не успел вдохнуть, как оказался прижат к груди телохранителя, а затем так же быстро отброшен в сторону — подальше от опасности. Всё произошло быстрее, чем падающая монета достигает пола. — Г-господин, вы в порядке?!- Голос Дейвисона дрожал — не от страха, а от адреналина, что ещё пульсировал в жилах. Его пальцы, только что крепко державшие Джона, теперь нервно поправляли складки на его одежде, а взгляд сканировал каждую деталь — не задел ли его хоть край корзины? Не ушибся ли он? Джон лишь машинально махнул рукой, отмахиваясь от беспокойства. Джон медленно перевел взгляд на служанку, его пальцы непроизвольно сжались в легком напряжении. Глория, опустив корзину с бельем на пол, стояла с опущенными глазами, ее пальцы нервно перебирали край передника. — Прошу прощения,— прозвучало тихо, почти робко, но в тишине коридора эти слова отозвались странной нотой тревоги. Молли. Имя всплыло в сознании Джона с внезапной ясностью. Разве не должны они были, уже покинуть особняк? Холодный порыв ветра прокрался сквозь щели окон, заставив пламя свечей на стенах тревожно заколыхаться. Внезапная дрожь пробежала по спине — не от сквозняка, а от острого, как лезвие, предчувствия. — Что ты здесь делаешь? Голос Джона прозвучал резко, как щелчок взведённого курка, но в нём чувствовалось не просто раздражение — что-то более острое, натянутое, как струна перед разрывом. Его брови слегка сдвинулись, а левый глаз непроизвольно дёрнулся — мелкая, но красноречивая деталь, выдававшая внутреннее напряжение. Глория замерла, её широко распахнутые глаза отражали искреннее недоумение. — Разве вам не сказали? — её голос прозвучал мягко, почти заботливо, но в нём дрожала лёгкая неуверенность, словно она вдруг осознала, что оказалась в центре чего-то, чего не до конца понимала. Лололошка стоял неподвижно, но внутри у него всё сжалось.Его пальцы едва заметно дрогнули — инстинкт кричал, что что-то не так. — Не сообщили о чём? — спросил он, и его голос звучал ровно, почти безмятежно, но в груди уже бушевала тревога. Дело пахнет жареным — пронеслось в голове, и он мысленно приготовился к худшему. Глория слегка замялась, её пальцы сжали край фартука. — Джодах Харрис предложил госпоже остаться на ночёвку… так как на улице плохая погода.- Последние слова она произнесла чуть тише, будто вдруг осознала, что, возможно, выдала лишнее. Тишина. Она повисла в воздухе, густая, давящая, как предгрозовая духота.Даже звуки дождя и раскаты грома за окном казались теперь лишь приглушённым фоном к этому напряжённому молчанию. Джон резко вдохнул, и воздух словно застрял у него в горле — резкий, обжигающий, как глоток кислоты. Его пальцы непроизвольно впились в собственные ладони, оставляя на коже красные полумесяцы. Неужели ему придётся терпеть присутствие этой невыносимой особы не просто несколько часов, а целые сутки? Мысль об этом пронзила сознание, как раскалённая спица. Лучше бы ему повеситься на собственном шарфе, чем выдержать ещё один день в её обществе! — Твою мать! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, голос низкий, хриплый, наполненный яростью. Кулак со всей силы врезался в стену, и глухой удар эхом разнёсся по коридору. Штукатурка треснула, оставляя на безупречных обоях уродливую вмятину. Глория вздрогнула, как перепуганный кролик. Её глаза расширились от ужаса, пальцы судорожно вцепились в плетёную корзину, ноги сами понесли её прочь. Она неловко поклонилась, почти споткнувшись о собственные подол, и бросилась бежать, её быстрые шаги поспешно затихли в глубине коридора. Лололошка наблюдал за этим, не шелохнувшись. Он видел, как мышцы на спине Джона напряглись, как его плечи слегка дрожали от невысказанной ярости. В воздухе витал запах пыли от удара и что-то ещё — горький, металлический привкус бешенства. — Чёртов отец… — Джон прошипел сквозь стиснутые зубы, и каждый слог звучал, как отравленный клинок. Его пальцы судорожно вцепились в собственные локти, ногти впиваясь в ткань рукавов, будто он пытался физически сдержать бурлящую в груди ярость. Он видел эту ситуацию насквозь. Это была очередная изощрённая игра — тонкий, продуманный до мелочей удар по нервам. Старик, должно быть, сидел где-то в своём кабинете и усмехался, представляя, как его сын корчится от бессильного гнева, вынужденный терпеть невыносимую компанию. "Развлечётся, пока я мучаюсь", — пронеслось в голове, и от этой мысли кровь ударила в виски, окрашивая зрение в багровые тона. Он знал эти методы. Притворное благородство— "останьтесь, погода ужасная"— за которым скрывался чистейший яд. Отец прекрасно понимал, что делает. Каждый его жест, каждое слово — лишь ходы в изощрённой партии, где главной целью было вывести Джона из себя. И самое мерзкое? Это работало. Джон чувствовал, как гнев клокочет внутри, как раскалённая лава, готовая прорваться наружу. Он ненавидел эту слабость в себе — ненавидел, что до сих пор позволяет отцу дёргать за ниточки. Лололошка замер, будто превратился в статую. Внутри него всё сжалось в ледяной ком – сердце билось так сильно, что отдавалось глухим гулом в висках, а в груди разливалось жгучее, удушающее чувство. Опять. ОПЯТЬ. Кто-то снова пытался отнять у него самое дорогое – внимание, время, саму сущность господина. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, суставы хрустнули от напряжения. В пиджаке, у левого бока, лежал нож – верный, острый, знакомый до миллиметра. Как же ему хотелось достать его! Он уже видел это перед глазами, ярко, как наяву: Как он резко зажимает рот этой девчонке, чувствуя под пальцами её влажные, дрожащие губы. Как лезвие скользит по её языку – один точный надрез, и тёплая кровь хлещет ему на руку. Она захлёбывается, глаза расширяются от ужаса, но он не остановится. Нет. Он отрежет ей уши – сначала правое, потом левое, аккуратно, как шеф-повар разделывает мясо. А потом… потом он возьмёт её за волосы, запрокинет голову и медленно, очень медленно подведёт остриё к её глазному яблоку… — ...чтобы она сдохла, подавившись собственными кусками мяса,— думал он про себя, и слюна во рту вдруг стала густой, металлической, как будто он уже чувствовал вкус крови. Но внезапный глухой удар, похожий на звук падающего тела, резко вырвал Лололошкины мысли из кровавых фантазий. Он молниеносно перевёл взгляд на Джона — и в тот же миг его охватила ледяная волна паники. Харрис в бешенстве бил кулаком в стену, с каждым ударом вкладывая в движения всю свою ярость, всю накопившуюся досаду. Бетон не поддавался, но кожа на его костяшках уже порвалась — тонкие алые нити крови стекали по пальцам, оставляя на стене тёмные, почти чёрные пятна. — Господин!- Лололошка бросился вперёд так быстро, что воздух свистнул у него за спиной. Его пальцы дрожали, когда он торопливо вытаскивал из внутреннего кармана чистый шёлковый платок — всегда наготове, всегда для него. — Позвольте… — его голос звучал тише шёпота, почти прерывисто, когда он аккуратно, словно боясь причинить ещё больше боли, оборачивал ткань вокруг окровавленных пальцев. Весь его гнев, вся ярость мгновенно испарились, словно их и не было. Вместо них — только щемящая, почти физическая боль где-то под рёбрами при виде этих ран. — Не надо так… — прошептал он, и в его обычно холодных глазах стояла настоящая, немыслимая для убийцы влага. А потом, не в силах сдержаться, он прижал ладонь Джона к своим губам — лёгкий, почти неуловимый поцелуй,больше похожий на мольбу. Его сердце бешено колотилось, но теперь не от злости — а от страха, от невозможности вынести даже малейшую боль того, кто для него значил больше всего. JDH резко цыкнул языком, звук получился резким, как щелчок хлыста. Ярость и отвращение пульсировали в нём, разливаясь по венам горячим свинцом — он даже не обратил внимания на то, как Ло, с почти болезненной нежностью, прижался губами к его израненным костяшкам. Джон дёрнул руку, вырвав её из ладоней слуги, и провёл окровавленными пальцами по своим волосам, сжимая пряди так сильно, будто пытался физически вырвать из головы навязчивые мысли. — Да пошло оно всё к чёрту! — его голос взорвался в тишине коридора, хриплый, надтреснутый от ярости. — Сукин сын, ёбаный ублюдок, конченая мразь!- Каждое слово вылетало, как пуля, пропитанное такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой. Он проклинал отца, его ухмылку, его вечные игры — этот чертовый вечер был испорчен специально, и Джон чувствовал это каждой клеткой своего существа. Но вдруг... Вдруг его губы растянулись в улыбке. Не той, что бывает, когда он искренне рад. Нет. Это была ухмылка хищника, внезапно учуявшего слабину. — Хорошо...— прошипел он, и в голосе зазвучали нотки азарта, почти безумного.— Хочешь поиграть? Будет тебе игра.- Он медленно выпрямился, сбрасывая с себя остатки дрожи, и в его глазах вспыхнул холодный, расчётливый огонь. Отец хотел войны? Что ж... Джон знал, как бить в ответ. JDH медленно снял очки, и его взгляд, теперь ничем не приглушённый, устремился на Лололошку. Глаза, обычно скрытые за стеклянным барьером, горели холодным, почти электрическим светом — смесь безудержного азарта и стальной решимости, словно перед решающей битвой. — Делай всё, что захочешь…— его голос прозвучал низко, с хрипотцой, будто сквозь стиснутые зубы, — но не смей этой сучке позволить потревожить меня.- Каждое слово было отчеканено, как приговор, не терпящий возражений. Он не просто приказывал — он вкладывал в эти слова всю свою волю, зная, что слуга поймёт. А затем — внезапная перемена. — Я — в лабораторию.- Его губы растянулись в широкой, почти безумной улыбке, и в ней не было ни капли тепла — только предвкушение. Предвкушение хаоса, который он вот-вот выпустит на волю. Резко развернувшись, он отбросил прощальный взгляд через плечо, но уже не на Лололошку — а куда-то дальше, вперёд, туда, где его ждали инструменты, схемы и безграничные возможности мести. Его шаги были быстрыми, чёткими, почти машинальными — он шёл, словно его тянула невидимая нить, ведущая к единственному месту, где он чувствовал себя по-настоящему сильным. От услышанных слов господина по лицу Лололошки медленно поползла ухмылка — не просто улыбка, а оскал хищника, учуявшего запах крови.Его губы растянулись неестественно широко, обнажая ровные зубы, которые в вспышках молний на мгновение казались острыми, как у голодного зверя. — Как прикажете, мой лорд, — прошипел он, исполняя изысканный поклон, при этом его пальцы дрожали от нетерпения. Голос звучал сладко, почти певуче, но в глубине тонула тень безумия — смесь абсолютной преданности и неутолимой жажды насилия. В его глазах вспыхнул адовый огонёк. Зелёный свет. Разрешение. О, это будет весело. Лололошка выпрямился и зашагал по коридору, его шаги были бесшумны, как скольжение тени. Но вот что было по-настоящему пугающим — тихий, прерывистый смешок, вырывавшийся у него из груди. Он звучал... неестественно, словно доносился не от человека, а от чего-то другого, чего-то, что лишь притворялось человеком. Гром грохотал где-то в вышине, будто небеса содрогались от предчувствия. Молнии, вспыхивая за окнами, на мгновение освещали его фигуру — высокую, подтянутую, с неестественно расслабленными плечами, будто он уже представлял, как его пальцы сожмут горло той, что посмела отвлекать господина. А смех...Он не прекращался. Тихий, будто бы даже стыдливый, но от этого — ещё более жуткий. Завтрашний день? Кто сказал, что он обязательно настанет? ***Продолжение следует*** Автор будет очень рад если вы подпишитесь на его тг канал🥺 ***Продолжение следует***