Грань Верности

Безумная любовь — это когда ты готов

убить или умереть,

лишь бы не делить его ни с кем

*** Яркие, словно расплавленное золото, лучи утреннего солнца упрямо пробивались сквозь плотную ткань бордовых штор, оставляя на полу причудливые блики, похожие на языки пламени. Они настойчиво просачивались в комнату, наполненную мягкой предрассветной тьмой, и с каждым мгновением становились все смелее, рассеивая мрак и рисуя на стенах теплые, живые узоры. Солнечные зайчики скользили по пыльным поверхностям, играли на краях книг, лежащих на прикроватной тумбочке. Воздух постепенно наполнялся мягким сиянием, превращая комнату из таинственного убежища ночи в уютное пространство, готовое принять бодрость и радость утра. За окном, затянутым легкой дымкой, слышалось щебетание проснувшихся птиц, а где-то вдали — сдержанный гул начинающегося дня. Солнце настойчиво напоминало: темнота отступила, и теперь самое время вдохнуть полной грудью, улыбнуться свежему утру и встретить его с легким сердцем и воодушевленным духом. Гнетущая, почти звенящая тишина, казалось, заполнила собой каждый уголок старого дома, превратив его в застывшее царство безмолвия. Лишь изредка её нарушали едва уловимые шаги, мягкие, как шелест опавших листьев под ногами осторожного зверя. Они звучали приглушенно, словно кто-то ступал по ковру, вплетенному в полумрак коридора, — неторопливые, размеренные, но неумолимые, как ход часов в забытой богом комнате. Шаги медленно, шаг за шагом, приближались к тяжелым дубовым дверям, черневшим в конце коридора, словно врата в иной мир. Их массивные резные панели, украшенные узорами, казалось, хранили в себе вековые тайны, а железные петли, покрытые патиной, ждали лишь малейшего движения, чтобы застонать под весом веков. Но сегодня они оставались безмолвными. Наконец, шаги замерли прямо перед порогом. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, будто сам дом затаил дыхание. Затем, с едва слышным скользящим звуком, дверь бесшумно приоткрылась, словно её коснулась тень. В проеме возникла фигура — молодой человек, его черты скрывала полутьма, но в глазах, холодных и безжизненных, как лезвие ножа, читалась безжалостная решимость. Он шагнул внутрь, и дверь так же бесшумно закрылась за его спиной, не издав ни звука, будто и не двигалась вовсе. Теперь он стоял в сонном мраке спальни, где воздух был густым от запахов древесины, и чего-то ещё — чего-то живого, тёплого, что пока ещё не подозревало о приближающемся конце. Лололошка переступил порог полутемной комнаты, и его глаза, привыкшие к переменчивому освещению, мгновенно адаптировались к окружающему сумраку. Воздух здесь был теплым, слегка застоявшимся, пропитанным ароматом бумаги, воска и чего-то неуловимо домашнего – возможно, сладковатого запаха давно высохших цветов в вазе на подоконнике. Он замер на мгновение, бесшумно вбирая в себя обстановку: высокий книжный шкаф с потертыми корешками томов, письменный стол, уставленный стопками бумаг, кресло с темной обивкой. Но главное – тишина. Такая глубокая, что казалось, можно услышать, как в углу тикают пылинки, оседая на паркет. Лишь одно нарушало эту почти медитативную атмосферу – ровное, чуть хрипловатое посапывание, доносящееся из глубины комнаты. Оно было настолько тихим, что обычный человек вряд ли уловил бы его, но Лололошка уловил. Его чувствительные уши, привыкшие различать малейшие звуковые нюансы, сразу определили источник: господин, судя по всему, крепко спал, укрывшись в тени. Уголки губ Лололошки дрогнули, складываясь в мягкую, теплую улыбку – не злобную, но исполненную странного, почти нежного оживления. Он сделал шаг вперед, затем еще один, двигаясь бесшумно, как тень, скользящая по стене. Его ботинки не издали ни звука, будто он парил в нескольких миллиметрах над полом. Его цель находилась у окна – плотные, тяжелые шторы, сшитые из плотной ткани, возможно, бархата или гобелена, настолько плотно сомкнутые, что казалось, они намертво слились друг с другом. Но даже их надежная защита не могла полностью перекрыть натиск утра: по краям, в местах, где ткань чуть отходила от стены, пробивались тонкие золотистые лучи. Они были живыми, почти осязаемыми – солнечные клинки, упрямо прорубавшие себе путь в царство полусна. Лололошка подошёл к окну, его пальцы скользнули по прохладной ткани штор, ощущая подушечками лёгкую шероховатость вышитого узора по краям. Шторы были плотные, тяжёлые, пропахшие слабым ароматом пыли и домашнего уюта, будто годами хранили в своих складках тепло вечерних чаепитий и утренних грёз. Он на мгновение задержал дыхание, словно давая комнате последний шанс сохранить свой таинственный полумрак, а затем — одним уверенным, почти театральным движением — раздвинул шторы в стороны. Яркий солнечный свет хлынул внутрь, как золотистый водопад, рассыпаясь по комнате тысячами искрящихся частичек пыли, танцующих в воздухе. Лучи мягко ложились на потертый ковёр, ласкали корешки книг на полках, заиграли на хрустальной вазе, оставленной на комоде, превращая её в сверкающий источник радужных бликов. Свет был тёплым, живым, наполненным свежестью утра — он словно врывался с улицы, принося с собой запах прогретого асфальта, шелест листьев за окном и далёкие голоса прохожих. Комната, ещё секунду назад погружённая в дремотную тишину, теперь оживала, наполняясь красками, тенями, движением. Лололошка щурился, чувствуя, как солнечное тепло касается его кожи, словно невидимые пальцы утра гладят его по щекам. Где-то за окном чирикали воробьи, где-то хлопнула калитка, и весь этот мир — яркий, шумный, настоящий — теперь ворвался сюда, в это маленькое царство, напоминая, что день уже начался, и в нём столько всего возможно... Мягкий ковер приглушал каждый шаг, когда Лололошка, отвернувшись от ослепительного солнечного потока, медленно развернулся к центру комнаты. Его тень, вытянутая и зыбкая, поползла по стене, сливаясь с узорами обоев, пока он бесшумно приближался к массивной кровати. Это было настоящее произведение искусства – резное дубовое изголовье с витиеватыми узорами, покрытое слоем лака, отливающего темным медовым оттенком. Шелковистое покрывало, переливающееся перламутровыми нитями, сползало на пол, оставляя открытыми простыни из тончайшего льна, уже измятые за ночь. И там, среди этой роскоши, утопая в груде подушек разного размера, спал господин. Его дыхание было ровным и глубоким, губы слегка приоткрыты, а ресницы, такие длинные, что отбрасывали тень на щеки, иногда вздрагивали, будто он видел какой-то далекий сон. В своих объятиях он сжимал потрепанного плюшевого слоника – детскую игрушку, которую, казалось, никак не мог отпустить даже во взрослой жизни. Лололошка замер у края кровати, затем медленно опустился на колени. Паркет под ним слегка скрипнул, но господин даже не шевельнулся. На лице убийцы играла улыбка – нежная, почти трогательная, но с едва уловимым оттенком чего-то... большего. Его пальцы, обычно такие точные и быстрые, теперь беззвучно скользили по краю одеяла, ощущая фактуру ткани. Он наблюдал, как солнечный луч, пробравшийся сквозь полуоткрытые шторы, золотистой пыльцой оседал на щеке спящего, подчеркивая его беззащитность. “Как же он прекрасен,” – промелькнуло в голове Лололошки. Лололошка замер на мгновение, впитывая каждую деталь безмятежного лица спящего. Его взгляд скользнул по рассыпанным по подушке каштановым прядям волос Джона, заметил, как солнечный луч играет на его чуть вспотевших висках, подсвечивая мелкие золотистые волоски. Он увидел, как ритмично поднимается и опускается грудь господина, как дрожат ресницы, отбрасывая ажурные тени на бледные щеки. Совершенно бесшумно, словно движимый магнетическим притяжением, Лололошка наклонился ближе. Его губы, теплые и удивительно мягкие, с нежностью прикоснулись к виску Джона - легкое, почти эфемерное прикосновение, оставившее после себя лишь мимолетное тепло и едва уловимый аромат дорогого одеколона. В этом жесте было столько трепетной заботы, что даже воздух вокруг, казалось, замер на мгновение. Затем он приблизился к уху спящего, ощущая исходящее от него тепло. Его дыхание, ровное и спокойное, коснулось нежной кожи, когда он прошептал слова пробуждения. Голос Лололошки звучал как мед, стекающий с ложки - густой, сладкий, обволакивающий. Каждый слог был наполнен такой нежностью и обожанием, что казалось, сами слова превращались в осязаемые ленты тепла, обвивающие спящего. -Господин, пора вставать...- прошептал он, и в этих простых словах звучала целая симфония чувств: и забота, и преданность, и какая-то почти болезненная нежность. Интонация была настолько любящей, что действительно хотелось раствориться в этом голосе, позволить ему убаюкать себя, даже пробуждая ото сна. В шепоте слышалось обещание - сегодняшний день будет таким же сладким, как этот момент пробуждения. Тёплый, чуть влажный поцелуй Лололошки оставил на нежной мочке уха Джона едва заметный след – крошечную точку тепла, которая тут же заставила его сморщить нос и недовольно наморщить лоб. Его брови сдвинулись, губы непроизвольно подрагивали, будто он пытался что-то пробормотать сквозь сон, но вместо этого лишь глубже уткнулся в подушку, прячась от назойливого пробуждения. Его рука, бледная и изящная, с тонкими пальцами и едва заметными венами под кожей, лениво поднялась к лицу. Он помахал ею в воздухе с такой нелепой, почти детской грацией, словно и правда отгонял воображаемую муху – или пытался отмахнуться от самого Лололошки, как от надоедливого, но любимого кота, требующего внимания. Лололошка не смог сдержаться. Его плечи слегка дрогнули, а в глазах вспыхнули искорки весёлого умиления. Он прикрыл рот ладонью, но тихий, сдавленный смешок всё равно вырвался наружу – лёгкий, как дуновение ветра, тёплый, как само утро. В этом смехе не было ни капли насмешки, только безграничная нежность и обожание. «Боже, он такой… милый», – подумал Лололошка, наблюдая, как Джон, всё ещё не открывая глаз, ворчливо переворачивается на бок, зарываясь в одеяло с упрямым видом человека, который ни за что не признает, что уже проснулся. И в этот момент, в золотистом свете утра, среди разбросанных подушек и смятого белья, Лололошка почувствовал, как его сердце сжимается от чего-то тёплого и щемящего. Потому что даже в таких мелочах – в этом смешном, сонном махании рукой, в надутых губах, в недовольной гримасе – его господин был совершенством. Сонные веки Джона, казалось, весили тонну, когда он с трудом разлепил их, медленно открывая глаза, затуманенные остатками сна. Его янтарные радужки, обычно яркие и выразительные, сейчас были мутными и не фокусировались, отражая утренний свет, который пробивался сквозь шторы. Он глубоко вздохнул, и его губы невольно сложились в недовольную гримасу, когда он попытался потянуться, разминая затекшие за ночь мышцы. Но едва он начал движение, как острая, пронизывающая боль пронзила все его тело. Это было похоже на то, будто кто-то вогнал сотни раскаленных игл прямо в мышцы — каждая клеточка его существа кричала от неожиданного мучения. Джон резко согнулся пополам, его пальцы вцепились в простыню, сминая ткань в бессильных попытках хоть как-то облегчить страдание. Губы сами собой скривились, и из груди вырвался глухой, хриплый стон, больше похожий на рычание раненого зверя, чем на человеческий голос. -Черт возьми... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от нового приступа боли. В голове мелькнули обрывки воспоминаний о вчерашней ночи — смутные, но достаточно яркие, чтобы понять, почему его тело теперь напоминало один большой синяк. Лололошка... Этот безумный, ненасытный демон, который, казалось, совсем не знал усталости. Джон снова застонал, на этот раз больше от досады, чем от физического дискомфорта, и уткнулся лицом в подушку, пытаясь хоть как-то переждать эту волну боли. «Никогда больше... — мысленно поклялся он, хотя прекрасно знал, что это ложь. — Никогда больше не позволю этому маньяку...» Лололошка замер в почтительной позе у края кровати, его колени мягко утопали в паркете, а пальцы нервно перебирали складки дорогого постельного белья. Его обычно уверенные и ловкие руки сейчас лежали беспомощно на покрывале, слегка сжимая ткань - будто эта хрупкая преграда была последней, что отделяла его от господина. Глаза слуги, обычно такие выразительные и лукавые, сейчас были полны искреннего раскаяния. Широко раскрытые, с дрожащими ресницами, они смотрели на Джона с немой мольбой, словно у проказливого щенка, который только что разорвал любимые тапочки хозяина. В этих глазах читалась целая гамма эмоций - от стыда за причинённую боль до страха быть отвергнутым, смешанного с безграничной преданностью. Его губы слегка дрожали, но он не решался заговорить первым, лишь издавал едва слышные звуки, похожие на сдавленное поскуливание. Каждая морщинка на лице Джона от боли заставляла Лололошку внутренне сжиматься, его плечи инстинктивно подались вперёд в унизительной позе покорности. Всё его существо буквально кричало: "Прости меня, я больше так не буду" - хотя оба прекрасно знали, что это неправда. Его пальцы робко потянулись к руке господина, но не осмелились прикоснуться, замеряя в сантиметре от цели. Даже дыхание он старался делать как можно тише, будто боясь потревожить и без того страдающего хозяина. Резкий, словно удар кнута, поворот головы – и взгляд Харриса, горящий яростным золотом, впился в Лололошку, который сидел рядом, съёжившись, точно побитая собака. Глаза Джона, обычно столь выразительные и яркие, сейчас пылали холодным, безжалостным огнём – в них клокотала такая первобытная ненависть, что, казалось, воздух вокруг зарядился статическим электричеством. Зрачки сузились до булавочных головок, а в уголках глаз застыли тонкие морщинки гнева, выдавая, насколько сильно его бесит эта ситуация. — Ты… — голос Джона прозвучал хрипло, срываясь на низкое, опасное рычание, будто из самой глубины пересохшего горла. Он попытался приподняться, напрягая мышцы спины, но в тот же миг острая, жгучая боль пронзила поясницу, заставив его дёрнуться и сжаться. Вместо того чтобы сесть, он лишь судорожно опёрся на локти, пальцы впились в шелковистую простыню, оставляя на ней морщинистые следы. Каждая мышца в его теле кричала от перенапряжения, будто его действительно переехал грузовик, а затем ещё и несколько раз развернулся на месте. Боль пульсировала внизу спины, отдаваясь горячими волнами в бёдра и живот, и Джон невольно скривил губы, обнажив сжатые зубы. Он дышал резко, через нос, и каждый вдох казался ему испытанием. А Лололошка тем временем сидел, прижав уши, и его обычно игривые, блестящие глаза теперь были полны виноватого ужаса. Он буквально ощущал, как гнев Джона накатывает на него физической волной, и его собственное тело инстинктивно сжалось, готовое в любой момент отпрянуть, если господин решит воплотить свою ярость в действие. -Блять! - вырвалось у Джона хриплым, надтреснутым криком, в котором смешались боль, злость и предельное раздражение. Его взгляд, острый как бритва, молниеносно метнулся к Лололошки. Тот всё так же сидел на коленях у кровати, в позе униженного просителя - ладони робко лежали на краю матраса, спина сгорблена, а плечи подались вперед в немой мольбе. Но больше всего бесили эти предательские глаза - огромные, с дрожащими ресницами. Настоящие щенячьи глазки, полные фальшивого раскаяния. Джона передернуло от ярости. Он видел эту игру - знал, как мастерски Лололошка умеет изображать невинность, превращаясь в этакого беззащитного песика, которого "ну просто невозможно наказать". Его пальцы судорожно впились в простыни, когда он заметил, как дрожит нижняя губа слуги, как предательски подрагивают уголки его губ. "Снова этот проклятый спектакль", - пронеслось в воспаленном сознании Джона. Он прекрасно помнил, каким бесстыжим демоном был этот "несчастный щенок" всего несколько часов назад. А теперь? Театральные вздохи, притворная робость и этот взгляд... Этот блядский взгляд, от которого почему-то сжималось сердце, даже сквозь ярость. Губы Джона искривились в яростной гримасе, когда его горящие янтарные глаза, будто два раскалённых угля, впились в жалкую фигуру Лололошки, стоявшего на коленях у кровати. В голове господина роились мысли, каждая из которых была острее ножа – он мысленно проклинал этого никчёмного слугу, этого ненасытного зверя, который не смог вовремя остановиться, когда Джон уже хрипло умолял о пощаде. — Ты… социально не образованная инфузория, — прошипел Джон, его голос звучал хрипло, срываясь на низкое, злобное рычание. Каждое слово было пропитано ядом, каждую букву он выговаривал с такой ненавистью, будто хотел, чтобы они вонзались в Лололошку, как лезвия. А тот стоял, вытянувшись по струнке, будто солдат перед расстрелом. Его обычно игривая, уверенная поза сменилась на сгорбленную, покорную – голова опущена, взгляд упёрся в пол, пальцы нервно сжимали край простыни. Он не смел поднять глаза, не смел даже дышать слишком громко, боясь ещё больше разозлить господина. Но даже в этой униженной позе в нём чувствовалась какая-то животная, первобытная вина – да, он знал, что перегнул палку. Да, он понимал, что превратился в похотливого зверя, который не смог контролировать себя, когда Джон, уже обессиленный, слабеющими руками пытался оттолкнуть его. И теперь он стоял здесь, под жгучим взглядом хозяина, чувствуя, как тот мысленно разрывает его на куски. Дрожащие пальцы Джона впились в мягкий мех плюшевого слоника, сжимая игрушку так крепко, что швы едва не трещали под напором его ярости. Игрушка, обычно такая милая и беззащитная, теперь стала орудием мести в его руках. Стиснув зубы, он через адскую боль в пояснице резко приподнялся, опираясь на дрожащий локоть, и с трудом сел на кровати, игнорируя пронзительные уколы в мышцах. Но что значила эта жалкая боль по сравнению с тем бешеным огнём, что пылал у него в груди? Замахнувшись, Джон со всей силы швырнул слоника в Лололошку. Тык. Мягкий удар пришелся прямо в лоб слуги, заставив его слегка откинуть голову назад. Но Лололошка даже не попытался уклониться. Он стоял на коленях, покорно принимая каждый удар, лишь прикрывая лицо руками в наигранной защите — больше для вида, чем из-за реальной угрозы. Ведь слоник и правда не мог причинить боли, только слегка щекотал кожу при каждом попадании. Тык. Тык. Тык. Джон бил снова и снова, точно целясь в переносицу, в щёки, в макушку — куда угодно, лишь бы выместить всю свою злость. Его дыхание стало прерывистым, на щеках выступил румянец от ярости, а в глазах стоял тот самый опасный блеск, который говорил: «Ты заслужил это, ублюдок». Лололошка лишь пригибался, но в его покорности не было страха — только понимание. Он знал, что провинился. Значит, должен терпеть. И если господину нужно поколотить его плюшевым слоном, чтобы простить… Что ж, пусть бьёт. Голос Джона, обычно бархатистый и уверенный, сейчас звучал хрипло и надрывно, сорванный до шёпота вчерашними стонами и криками. Каждое слово он выкрикивал с такой яростью, что вены на шее напряглись, а слюна брызгала из пересохших губ: — Ты... ты похотливое животное! — его пальцы судорожно сжимали игрушечного слоника, превращая мягкую плюшевую лапку в оружие возмездия. — У тебя в черепе вместо мозгов один сплошной член! С каждым обвинением плюшевый слон со свистом рассекал воздух, шлёпаясь то по макушке Лололошки, то по его плечам. Игрушка оставляла после себя смешные вмятины на коже, которые тут же разглаживались, что только злило Джона ещё больше. На фоне этой комичной сцены особенно контрастировало состояние тела господина. Совершенно голый, он представлял собой живую карту страстей — каждый сантиметр его кожи был испещрён отметинами вчерашнего безумия: На шее алели сочные засосы, переходящие в настоящие укусы у самого основания горла; Грудь была украшена причудливым узором из фиолетовых гематом и розовых царапин; Спина выглядела так, будто по ней проехался маленький, но очень злой трактор; На внутренней стороне бёдер отчётливо виднелись синяки в форме пальцев — точные отпечатки рук Лололошки, который вчера явно не собирался отпускать свою добычу; А о ягодицах и говорить не приходилось — они напоминали географическую карту с рельефными "горами" укусов и "долинами" кровоподтёков. Даже запястья Джона были украшены красными полосами — явные следы от от слишком крепких объятий. Каждое движение отзывалось ноющей болью, но сейчас адреналин ярости полностью заглушал все физические ощущения. Гневный вопль Джона, пронзивший душный воздух спальни, звучал как раскат грома после долгого затишья. Его пересохшие губы, покрытые мелкими трещинками от вчерашних страстных укусов, искривились в яростной гримасе, обнажая слегка потемневшие от усталости зубы. -Какого блять хуя ты не остановился, когда я ПРИКАЗЫВАЛ, а?! - вырвалось у него с такой силой, что собственные воспаленные связки болезненно дрогнули. Каждое слово сопровождалось новым ударом плюшевого слоника, который в его дрожащих пальцах превратился в настоящее орудие возмездия. Лололошка, стоя на коленях, принимал эту странную кару с поистине монашеским смирением. Его широкие плечи слегка вздрагивали при каждом попадании, но выражение лица оставалось удивительно спокойным. Когда мягкая игрушка со звонким "пуфом" врезалась ему в висок, он лишь моргнул длинными ресницами, не пытаясь даже уклониться. -Господин... - его голос звучал неестественно тихо после громового крика Джона, - вам сейчас действительно нельзя напрягаться... - в этих словах слышалась неподдельная забота, смешанная с виноватой неловкостью. Он осторожно поднял ладони в защитном жесте, но не чтобы остановить удары, а скорее смягчить их. Его пальцы дрожали - не от страха, а от желания помочь, от невозможности исправить уже причиненную боль. В уголках глаз собрались мелкие морщинки беспокойства, когда он заметил, как болезненно перекашивается лицо господина при каждом резком движении. Даже сейчас, будучи объектом ярости, Лололошка внимательно следил за состоянием Джона - отмечал, как его пересохшее горло с трудом проглатывает воздух, как напрягаются поврежденные мышцы при каждом взмахе руки. В глубине глаз слуги читалось мучительное противоречие - желание успокоить господина и понимание, что тот имеет полное право на свой гнев. — Ах, нельзя напрягаться?! А из-за кого я в таком состоянии, а?! — голос Джона, хриплый и надорванный, вырвался из его пересохшего горла, звуча так, будто рвался сквозь слои пепла и ярости. Каждое слово он буквально выплевывал, словно отравленный клинок, направленный прямо в сердце Лололошки. Его пальцы, дрожащие от бессильного гнева, сжимали плюшевого слоника так крепко, что игрушка теряла форму, а наполнитель с хрустом перекатывался внутри. Он хотел прибить этого наглого, похотливого пса, который сейчас сидел перед ним на коленях, принимая каждый удар с покорностью мученика. Но больше всего бесило то, что Лололошка даже не сопротивлялся — он жадно принимал эту ярость, словно заслужил её, словно хотел её. Лололошка поднял на господина свои огромные, влажные глаза — точь-в-точь как у побитой собаки, что виновато скулит у ног хозяина, надеясь на прощение. Его губы слегка дрожали, из груди вырывались тихие, жалобные звуки — не то стоны, не то мольбы. Он даже наклонился чуть ближе, подставляясь под удары, словно говоря: «Бей, если это облегчит твою боль». Но Джон не поддавался. — Животное... — сквозь зубы, снова и снова, как заклинание, повторял он, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Его тело горело — не только от ярости, но и от воспоминаний о том, как эти самые руки, которые сейчас так покорно сложены на коленях, вчера сжимали его так, что казалось, кости трещат. Как эти губы, сейчас дрожащие в покаянии, кусали его кожу, оставляя синяки и следы зубов. В течение долгих, мучительно тянущихся десяти минут Джон методично избивал Лололошку, чередуя удары мягкой, но увесистой игрушкой в виде слона и резкие хлопки пухлой подушкой, от которых в воздухе вздымались облака пыли. Каждый удар сопровождался глухим стуком, смешанным с возмущенными или болезненными возгласами Лололошки, но Джон, стиснув зубы, продолжал, несмотря на нарастающую усталость. Однако в конце концов его силы, и без того подточенные предыдущей схваткой, полностью иссякли. Мышцы дрожали от перенапряжения, в висках пульсировала боль, а всё тело будто налилось свинцом. Давно забытые ушибы и растяжения снова заявили о себе ноющей тяжестью, напоминая, что он уже не тот бесстрашный боец, каким был раньше. С трудом переведя дух, Джон откинулся назад, стараясь успокоить бешеный ритм сердца. Он закрыл глаза и начал делать глубокие, размеренные вдохи и выдохи, чувствуя, как холодный воздух наполняет лёгкие, а затем с шумом вырывается обратно. Ему нужно было взять себя в руки — иначе в приступе ярости он мог случайно придушить Лололошку, а такого исхода он, несмотря на всё своё раздражение, явно не хотел. Хотя изначально в планах Джона и было провести ночь с Лололошкой, он совершенно не ожидал такого бурного развития событий. В его воображении все должно было происходить плавно и романтично. Однако реальность превзошла все ожидания. В следующий момент Джон ощутил на себе всю силу неожиданного нападения. Лололошка буквально прыгнул на него, как голодный зверь на добычу. Его руки сжали запястья Джона с такой силой, что остались красные отметины. Зубы впились в шею, оставляя болезненные, но приятные укусы. Все это сопровождалось нечленораздельными звуками, больше похожими на рычание, чем на человеческую речь. После того как страсти наконец утихли, Джон, пришел к однозначному выводу. Вся вина за этот безумный, почти животный секс лежала исключительно на Лололошке. Эта поразительная неспособность Лололошки управлять своими порывами и стала причиной того, что их нежная любовная игра превратилась в настоящую схватку. Заметив, что господин наконец-то начал приходить в себя, его дыхание стало ровнее, а напряжение в сжатых кулаках понемногу ослабло, Лололошка осторожно, почти с благоговением, опустил на резную деревянную тумбочку игрушечного слоника — того самого, что всего несколько минут назад с глухими ударами обрушивался на его спину и плечи. Плюшевая фигурка, еще хранящая следы ярости хозяина, теперь казалась просто нелепым предметом в этой внезапно наступившей тишине. Медленно выпрямившись, слуга замер на месте, его взгляд, полный немого вопроса, устремился на Джона. В этих широко распахнутых глазах не было ни капли злобы или обиды — лишь глубокая, почти собачья преданность и щемящее чувство вины. Казалось, он готов был тут же броситься на колени, умоляя о прощении, но вместо этого лишь стоял, сжимая и разжимая ладони, словно пытаясь найти хоть какие-то слова, чтобы выразить своё раскаяние. – Простите, господин… – голос Лололошки дрожал, словно тонкая струна, готовая порваться от напряжения. Его пальцы нервно теребили край рубахи, а взгляд, полный немой мольбы, не отрывался от Джона. – Я прекрасно понимаю, что никакие слова не смогут оправдать то, что я натворил… Он замолчал, губы слегка подрагивали, будто он с трудом подбирал выражения, боясь еще больше разозлить хозяина. В его глазах, обычно таких озорных, теперь плескалась лишь глубокая печаль и осознание собственной вины. – Но, клянусь, я и сам не понимаю, что на меня нашло… – Лололошка потупился, словно стыдясь даже поднять глаза. – Когда я увидел вас тогда… такого… обнаженного, беззащитного… – он сглотнул, щеки вспыхнули румянцем, – во мне что-то перемкнуло. Будто пелена перед глазами… Я… я совсем перестал себя контролировать. - Каждое его слово было пропитано искренним раскаянием. Он не пытался выгородить себя, не искал оправданий – лишь смиренно принимал всю вину на себя, готовый понести любое наказание. Джон молча наблюдал за ним, его пронзительный взгляд по-прежнему выражал раздражение, но уже не ту слепую ярость, что была раньше. Губы его были плотно сжаты, брови слегка нахмурены, но в уголках глаз уже угадывалась тень усталости – усталости от всей этой бессмысленной борьбы. Он больше не кипел от злости, но и прощать сразу тоже не собирался. – Прошу… простите меня, господин… – голос Лололошки дрожал искусственно-надломленной дрожью, а губы подрагивали с отрепетированной точностью. Он опустил голову, чтобы скрыть едва уловимую ухмылку, и из-под длинных ресниц по его идеально симметричным щекам медленно скатились две крупные слезинки. Они блестели на свету, словно драгоценные капли, но в глубине его холодных голубых глаз не было и тени настоящего раскаяния. – Я… я приму любое наказание… – прошептал он, нарочито сжимая кулаки, чтобы пальцы слегка дрожали – прекрасный спектакль отчаяния. Слезы текли обильнее, оставляя мокрые дорожки на его фарфоровой коже, но внутри он лишь цинично подсчитывал шансы. «Он же любит меня… Слишком любит» – пронеслось в его хитром уме. Лололошка знал каждую слабость Джона, каждую уязвимость. Он видел, как тот напрягся при виде его «горя», как пальцы господина непроизвольно сжались, будто сдерживая порыв обнять его. Игра была тонкой: чуть больше дрожи в голосе, чуть более прерывистое дыхание – и Джон дрогнет. Слуга украдкой наблюдал за выражением лица хозяина из-под мокрых ресниц. Да, раздражение еще тлело в его взгляде, но уже смешивалось с мучительной нерешительностью. Лололошка внутренне торжествовал – он почти победил. Осталось лишь чуть-чуть поднажать… Увидев, как по бледным щекам Лололошки катятся те самые "горячие" слезы, а его голубые глаза смотрят снизу вверх с наигранным, но мастерски исполненным выражением виноватого щенка, Джон невольно ощутил знакомое смешение раздражения и умиления. Он устало провел рукой по лицу, пальцы на мгновение задержались на переносице, сжимая ее в попытке подавить нарастающую головную боль. Вздох, вышедший из его груди, был глубоким и тяжелым - в нем чувствовалась усталость не столько от сегодняшней стычки, сколько от всей этой изматывающей игры в кошки-мышки, которую они вели. "Черт возьми..." - промелькнуло в его голове. Гнев потихоньку уступал место трезвому осознанию: да, Лололошка сорвался, но разве не он сам, Джон, провоцировал его, то небрежно расстегивая рубашку, то "случайно" задерживая взгляд на секунду дольше положенного? Разве не он наслаждался тем, как слуга краснеет и сбивается с мысли. -Хорошо. Прощаю. - его голос прозвучал спокойно, но в той самой привычной властной манере, от которой у Лололошки всегда слегка подрагивали колени. Уголки губ Джона непроизвольно дрогнули, образуя ту самую азартную ухмылку, которую слуга знал слишком хорошо - ту, что предвещала "наказания", от которых у него перехватывало дыхание. -Но наказание ты все равно получишь. - он намеренно сделал паузу, наблюдая, как по лицу Лололошки пробегает целая гамма эмоций: от фальшивого испуга до неподдельного любопытства, а затем - до того самого предвкушающего блеска в глазах, который он так плохо умел скрывать. Услышав долгожданные слова прощения, лицо Лололошки мгновенно преобразилось - будто солнце вышло из-за туч после долгого дождя. Его пухлые губы растянулись в сияющей улыбке, а голубые глаза засверкали с таким восторгом, что казалось, вот-вот выплеснутся искрами радости. Он даже непроизвольно привскочил на месте, словно щенок, получивший не просто прощение, а долгожданное лакомство от любимого хозяина. Его пальцы судорожно сжали край рубахи, сминая ткань в маленькие радостные комочки, едва сдерживая желание броситься к Джону и зарыться лицом в его грудь. Но Джон уже погрузился в раздумья. Его пальцы задумчиво теребили нижнюю губу. В глазах мелькали искорки азарта - он явно наслаждался моментом, растягивая паузу, зная, как Лололошка замер в трепетном ожидании. Второй рукой он небрежно поправлял растрепавшиеся пряди волос, откидывая их со лба - жест, который всегда сводил слугу с ума. Внезапно поза Джона стала царственной - прямая спина, слегка закинутая назад голова, томный прищур глаз. Губы растянулись в хищной ухмылке, обнажив белоснежные зубы. Он явно придумал нечто гениальное, нечто, что заставит его непослушного слугу по-настоящему раскаяться. - Месяц... - начал он нарочито медленно, растягивая слова, наслаждаясь каждой секундой, - ...без секса. - Голос Джона звучал бархатисто-гордо, с тем самым властным оттенком, который не допускал возражений. Он скрестил руки на груди, наблюдая, как выражение лица Лололошки меняется от радостного ожидания к полному ужасу. Его брови поползли вверх, глаза округлились до невероятных размеров, а рот приоткрылся в немом вопросе. Казалось, он вот-вот рухнет на мольбой о пощаде. Джон же лишь самодовольно поднял подбородок, наслаждаясь эффектом. Его пальцы постукивали по локтю в нетерпеливом ритме, а в глазах плясали чертики - он знал, что придумал идеальное наказание. То самое, что заставит его строптивого любовника по-настоящему задуматься о своем поведении. При этих словах Лололошка буквально остолбенел. Его огромные голубые глаза, обычно сияющие озорным блеском, вдруг стали похожи на два испуганных блюдца, наполненных неподдельным ужасом. Губы задрожали, а пальцы судорожно вцепились в складки собственной рубахи, сминая ткань до белизны на костяшках. Казалось, время вокруг него остановилось - даже дыхание перехватило от такой несправедливости. - Г-господин... - голос его предательски дрогнул, став тонким и жалобным, - вы же... вы же шутите? - Каждое слово давалось с трудом, будто вытаскивалось из самой глубины души. Он неотрывно смотрел на Джона, вглядываясь в каждую черточку его лица в тщетной надежде увидеть хотя бы намек на шутку. Но Джон сидел непоколебимо, как скала. Его поза говорила сама за себя - скрещенные на груди руки, твердо сжатые губы, едва заметный, но безжалостный блеск в глазах. Когда он ответил, его голос звучал холодно и четко, как удар лезвия по шее: - Нет. Это короткое слово повисло в воздухе тяжелым колоколом. На его губах играла та самая злорадная ухмылка - уголки рта приподнялись ровно настолько, чтобы обнажить острый клык, а в складках у глаз затаились смешинки. Он наслаждался этим моментом, каждой секундой страданий своего провинившегося слуги. Его пальцы небрежно постукивали по локтю, а подбородок был горделиво приподнят - поза победителя, знающего, что противник уже повержен. Лололошка медленно поднялся с пола, его движения были плавными и грациозными, несмотря на внутреннее волнение. Он опустился на край кровати рядом с Джоном, пружины матраса тихо заскрипели под его весом. Его большие голубые глаза, обычно сияющие озорным блеском, сейчас были наполнены мольбой и обидой. Длинные ресницы трепетали, когда он жалобно прошептал: -Господин, это слишком сурово... Так несправедливо...- Его голос дрожал, а пальцы нервно теребили край простыни, образуя мелкие складки на ткани. Джона это зрелище лишь развеселило. Его смех, звонкий и заразительный, наполнил комнату. Он откинулся назад, его плечи дрожали от хохота, а глаза блестели от искреннего веселья. Настолько сильно он смеялся, что потерял равновесие и плюхнулся на спину, его растрепанные волосы раскидались по подушке, образуя темный ореол вокруг головы. Но Лололошке было не до смеха. Медленно, с хищной грацией, он наклонился над лежащим Джоном. Его ладони мягко опустились на матрас по обе стороны от головы господина, пальцы впились в ткань. Он навис над Джоном, их лица оказались в опасной близости. Его обычно игривый взгляд сейчас был серьезным и пронзительным, полным немого вопроса и скрытой угрозы. Длинная прядь волос выскользнула из-за уха и мягко упала на лоб, но он даже не шелохнулся, чтобы убрать ее. Лололошка медленно приблизил свое лицо к Джону, оставляя между их губами всего пару сантиметров опасного расстояния. Его горячее дыхание, сладковатое от недавно съеденной карамели, обжигало кожу господина. -Вы лишили меня секса... - прошептал он, намеренно делая паузу и облизывая собственные губы, - ...но не поцелуев - закончил он, и последнее слово вырвалось у него томным вздохом, наполненным обещанием и вызовом. Его руки, до этого опирающиеся о кровать, теперь скользнули под спину Джона, прижимая его ближе. Длинные пальцы впились в ткань рубашки, образуя на ней складки напряжения. Губы Лололошки изогнулись в хитрой, почти кошачьей ухмылке, а в голубых глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который всегда сводил Джона с ума. Джон невольно рассмеялся, его смех был теплым и глухим от близости их тел. -Ну ты и жук - произнес он, качая головой, но его руки уже сами потянулись к шее Лололошки. Пальцы господина запутались в мягких локонах на затылке слуги, слегка потянув за них, чтобы лучше видеть его лицо. В тот самый момент, когда губы Лололошки, горячие и слегка дрожащие от возбуждения, наконец слились в страстном поцелуе с мягкими, чуть прохладными устами Джона, в комнате раздался оглушительный треск распахнувшейся двери. Деревянное полотно с силой ударилось о стену, заставив дрогнуть даже картину в золоченой раме, висевшую рядом. Прежде чем влюбленные успели оторваться друг от друга, воздух прорезал пронзительный, почти истеричный крик: — Джон Дейви Харрис! - Голос звенел, как разбитое стекло, наполняя комнату ледяным ужасом. Лололошка и Джон резко разомкнули объятия, словно их ударило током. Их лица, еще секунду назад пылающие страстью, теперь выражали чистейшее недоумение и животный страх. В дверном проеме, залитая светом из коридора, стояла Саша. Ее стройная фигура казалась монолитом ярости — сжатые кулаки, резко поднятые плечи, ноздри, раздувающиеся от гнева. Каштановые локоны, обычно аккуратно уложенные, сейчас взъерошенно растрепались вокруг ее раскрасневшегося лица. Глаза, обычно такие добрые, метали молнии. В воздухе повисло тяжелое молчание, нарушаемое только учащенным дыханием всех троих. Даже часы на каминной полке, обычно тикающие почти неслышно, теперь громко отсчитывали секунды позорного провала. ***Продолжение следует***