Приторная химия

В объятиях Серафима пахло домом. Пахло сигаретами, ядрёным энергетиком и солнечными кудряшками, что взъерошивал тёплый ветер свободы. В его глазах бушевало бескрайное тучное небо, а мозолистые ладони создавали безопасность и защищённость. Опора. Крепкое мужское плечо. Лизе никогда не было дано почувствовать его: она от рождения тащила всё на себе, взяв всё своими силами и трудом. Сейчас ей открылось новое чувство — чувство слабости. Она никогда не могла позволить себе такой роскоши, но рядом с ним... рядом с этим раздолбаем из Политеха ей можно всё. Он нежно обнимал её за талию, пока она, сидя на его коленях, читала ему старую, потрёпанную временем и предыдущими владельцами, книгу "Сказки народов мира". Хоть по Сидорину и не скажешь, но он засыпал, словно малютка, под её тихий спокойный тон, повествующий о принцессах, самураях, пажах и волшебницах. Когда книга в руках девушки захлопнулась с выразительно-громким звуком, Серафим резко приподнялся и раскрыл глаза, что выражали немой шок, казалось, у него в голове ураганом проносилось: "немцы в городе". Генетическая память каждого петербуржца. — Маленькая, ты чего пугаешь так, м? — молодой человек протёр замыленные сонной пеленой глаза и уставился стеклянным взглядом на Вишнёву. Та лишь тихо засмеялась в ответ, озаряя мрачный Питер своей улыбкой, и пролепетала что-то вроде: "Видел бы ты свою ебососину". Примерно через два часа оба завалились спать, греясь в общих объятиях. Лизе с детства было страшно оставаться в темноте — мерещилось всякое: от монстров до отца с ножом в руках. Это как фраза "Я не боюсь высоты, я боюсь с неё ёбнуться", так же и с темнотой — она боялась того, что в ней скрывается. Прячется что-то вязкое, огромное, наверняка зубастное и мерзкое до ужаса, что не позволяло смыкать глаз. Но сейчас рядом с ней так мирно посапывал дурак-Сидорин, улыбаясь во сне, что мысли о монстрах и привидениях попросту испарились, будто ударяясь об этот неведомый барьер солнечного света, что излучал Серафим. Засыпать в объятиях своего уже молодого человека было очень легко, хоть и жарко. Утро встретило обоих докучным будильником, поставленным на шесть ровно. Вишнёва встала легко, почти подскочила, напугав этим рядом лежащего Сидорина. И опять этот взгляд "немцы в городе". Лиза, заливаясь смехом, ушла готовить яичницу на завтрак, а ничего не понимающий Серафим вопросительно провожал её взглядом, а потом, переведя взор на зеркало, долго всматривался в своё глуповатое и явно невыспавшееся отражение. Из дома они выходили уже вдвоём, неспешно хрустя колючим голубоватым снегом под ногами. Толпа в метро — "Сенная площадь" не пустовала, казалось, никогда: в любое время года здесь были и неспавшие несколько суток студенты, и бабушки с тележками, что никак не хотели въезжать на эскалатор, и охранники, возвращающиеся с ночных смен, но вот школьников в 6:40 утра здесь не было отродясь. Пара забилась в укромный уголок последнего вагона: Серафим взялся на поручень сверху, а Лиза просто забилась к стенке, словно загнанная мышка. Спиной Сидорин сдерживал толпу позади, что так и наровила столкнуть его и размазать парня вместе с его девушкой по расписанной маркерами стенке вагона. Доехали, благо, без происшествий, выйдя на "Ладожской", где сразу сели в подоспевший автобус, уже не так сильно наполненный людьми, по сравнению с метро. От остановки до школы оставалось ещё десять минут, а Сидорин с Вишнёвой неторопливо шагали, держась за руки, словно прогуливались по торопящейся куда-то будничной улице. Солнце вставать даже не собиралось, а окна в школе уже излучали яркий свет, виднеющийся издалека. — Курить вредно, — послышался со стороны ехидный голосок, пока Лиза в очередной раз делала затяжку. Повернувшись, Вишнёва узнала свою ненавистную одноклассницу, которая, по несчастливой случайности, узнала её. — Да иди ты нахуй! — тут же воскликнул Серафим, выдыхая полный объём сигаретного дыма прямо в лицо девочке, отчего та закашлялась, тут же отходя дальше, — Кто это? Она тебя обижает? — будто проснулся Сидорин, задавая вопросы один за другим. Врага нужно знать в лицо. — Ах, это... Это моя одноклассница Вероничка. Она вместе со своей компашкой меня хуесосит на всю школу, — саркастично улыбчиво произнесла Лиза, наигранно хлопая ресницами. — У-у-ух, суки, я им насвистаю, блять, — агрессивно процедил сквозь зубы парень, бросая бычок в какой-то близлежащий сугроб. Как только фигура Вишнёвой нарисовалась в классе, на неё сразу же упали несколько девчачьих взглядов, а дальше прошёлся смеющийся шепоток с нотками зависти. "Чего, все хотите себе такого ахуительного парня с татухами на лице, да? А всё, сосать, Америка. Занято нахуй", — тут же подумалось Лизе, пока та приземлялась за излюбленную четвёртую парту. Через несколько уроков об утреннем инциденте знала, казалось, вся параллель, потому как взгляды и шепотки стали проглядываться чаще и в разы наглее. Солнце уже встало, хотя его и не было видно из-за густой завесы дымных туч, но оно всё же осветило близлежащие панельные дома и убитые серой повседневностью дворы. И Лизе казалось, что этот день она уже видела. Видела, и не раз. И даже не два. После последнего звонка Вишнёва пулей вылетела из учебного заведения, будто опаздывала куда-то. В его тёплые татуированные руки. Серафима она узнала издалека и сразу: на территории школы под окнами администрации курить сигареты подряд мог только он. И кудри такие только у него. И татуировки. И весь он целиком и полностью такой один. Девушка со всех ног помчалась к возлюбленному, сразу же падая в его объятиях и не замечая больше ничего. Хотя стоило бы. Пока она в своём чудном новеньком пальто с wb упивалась лаской, чуть поодаль рисовалась тощая женская фигура в местами порванном чёрном пуховике с маленьким мальчиком рядом. — Вот видишь, Ванюша, вот она, твоя сестричка. Семью на хахаля променяла, — завистливо шептала женщина, — Чего ревёшь-то, сволочонок, смотри говорю, смотри! — она насильно уставила заплаканный взгляд мальчика на двух обнимающихся молодых людей. Трёхлетний мальчишка, не выдержав этих костлявых пальцев матери, этих косых ядовитых упрёков и слов, пахнущих горечью, рванулся, что было мочи, к сестре. — Ли-и-иза-а-а! — вырвал Вишнёву из приятной тёплой неги детский голосок, — Сестра... Лиза, тут же присев на корточки, прижала мальца к себе, поднимая на руки. — Ванюшка... — тихим шёпотом проговорила та, глядя в глаза Серафима, что прибывал в явном недоумении. — Лиза, забери меня с собой! Пожалуйста! Мне там очень плохо! Они меня бьют! — наперебой залепетал Ваня, захлёбывпясь слезами. — Иванушка... Я не могу, милый... Давай, я тебя отведу к бабушке, м? Там тебя никто не тронет, милый... Мать же просто смотрела, не имея ни малейшего желания контактировать с родной дочерью. Уже через полчаса Ванюшка был у бабушки, а Лиза, дав старушке установку "Никого не впускать, Ваню не отдавать", шагала под руку с Сидориным домой. — Блять, что за пиздец, я в ахуе, — наконец выговорился Серафим, загруженно выдыхая и поправляя волосы. — Сама не ебу, откуда он тут взялся, а главное, нахуя, — повторив действия молодого человека, девушка вновь сделала затяжку, — Они когда-нибудь меня заебут, и я всё-таки оформлю опеку на бабушку. Ебаные алкаши, блять. — Знаешь, вот есть фенибут, а есть заебут. Примерно одно и то же, — невзначай подмигнул старший, вызывая у Лизы лёгкую улыбку. Закупившись новой порцией энергетиков в магазине, пара направилась домой, в своё маленькое убежище, отстранённое от этого хаоса и непоняток.