“Последним наказаньем стирая границы к тому, что горит между нами”

Тренировочный зал тонет в объятиях ночных сумерек. Тусклый свет ламп мерцает, словно последние вспышки умирающих звёзд, бросая на стены кружево теней, которые дрожат в зеркалах, покрытых мутной дымкой времени. Стекло помнит — сотни таких ночей, когда Шэдоу оставался здесь один, сражаясь с призраками прошлого до самого рассвета. Воздух густ от запаха пота, резины и железа — плотный аромат, сдавливающий лёгкие почти так же болезненно, как та самая боль, которую он безуспешно пытается заглушить каждый проклятый день. По панорамным стёклам отбивают свой ритм капли дождя, что срываются с пасмурного неба, сливаясь со звуками тяжёлых ударов Шэдоу по боксёрскому мешку. На его руках бинты пропитаны потом, пальцы вонзаются в поверхность мешка, оставляя глубокие вмятины — кожа на костяшках покрывается трещинами, но Шэдоу не замечает. Он слишком сосредоточен на том, чтобы стереть из памяти чувство вины, эхо прошлых ошибок, голоса тех, кого он не сумел спасти, пока стремился стать “справедливым” Каждый удар — не просто тренировка, а отчаянная попытка вырваться из плена собственных мыслей. Он бьёт яростно, чтобы заглушить голоса в голове, чтобы почувствовать хоть что-то помимо всепоглощающей пустоты. Соник наблюдает из-за стойки с гантелями, пальцы сжимают телефон, экран ловит блики света, выхватывая капли пота на теле Шэдоу — они скользят по его изгибам завораживающе соблазнительно. Изначально он пришёл за забытой спортивной сумкой после вечерней тренировки, но теперь не может отвести взгляд. “Чёрт, он даже в ярости прекрасен” — думает Соник, ощущая, как жар разливается внизу живота. Его пульс учащается, дыхание сбивается — как тогда, когда Шэдоу впервые прижал его к полу на вражеской базе прямо во время миссии. Тогда Соник довёл его терпение до предела и Шэдоу прошептал ему на ухо с угрожающей нежностью: “Куда теперь бежать будешь, Соник?” А потом взял его без дозволения — грубо, жарко, в своей неповторимой манере. Соник непроизвольно проводит языком по губам, когда Шэдоу поворачивается, демонстрируя спину, обтянутую чёрной майкой, прилипшей к мощным мышцам. Он знает, что под тканью скрываются шрамы, которые он столько раз обводил пальцами — отметины бесчисленных сражений, которые Соник когда-то видел ещё свежими. Возможно, они знали друг друга слишком хорошо, были ближе, чем готовы признать. Настоящие враги вряд ли стали бы делить самое сокровенное, верно? Но, кажется, никого из них это никогда не волновало. — Ты хотя бы день прожить можешь без нужды впечатать свой кулак во что-нибудь, а? — насмешливо спрашивает Соник, медленно выходя из теней раздевалки, а голос его звучит слишком хрипло и провокационно. Он нарочно расставляет ноги шире, демонстрируя уверенность, хотя внутри дрожит от воспоминаний о том, как эти сильные руки впивались в его бёдра. Шэдоу замирает, дыхание сбивается на рваный ритм, он слышит мягкий скрип подвесок мешка — звук кажется оглушительным в тишине, нарушаемой лишь монотонным дождём за панорамными стёклами. Шэдоу поворачивается медленно, в тусклом свете его кроваво-алые глаза вспыхивают почти угрожающе: “Да почему он, блять, снова здесь? Почему продолжает преследовать меня на каждом, чëртовом, шагу?” Эти мысли бьются в разуме крыльями мотыльков о раскалённый источник. Он помнит их последнюю схватку в этом же зале — как Соник смеялся, уворачиваясь от ударов, а потом внезапно замолк, когда их губы встретились в очередной раз. Когда он вошёл в него так глубоко, что тот закричал в ладонь, зажимавшую рот. И он знает, что Соник видит его слабость — эти удары, которые не стирают боль, а лишь загоняют её глубже. — Тебе здесь не место, Соник, — рычит Шэдоу, поправляя чёрные перчатки без пальцев, кожа ладоней блестит от пота, мышцы предплечий натянуты, словно тетива. — Зал уже закрыт. Он ощущает, как кровь пульсирует в висках, а между ног нарастает тяжесть — предательская реакция на проклятый запах Соника, смешанный с адреналином. Его телу определённо требовалась разрядка — оно буквально кричало об этом. Соник усмехается, приближаясь к нему. Его движения — вызов, танец, каждый шаг которого кричит: я не боюсь тебя. Он нарочно задевает плечом стойку с гантелями, заставляя металл звякнуть. — Ох, но я просто не мог устоять перед таким зрелищем, тренер, — он поднимает телефон, демонстрируя снимок: Шэдоу в рывке, с напряжёнными бицепсами и каплями пота, застывшими в воздухе, но переливающимися под светом, словно алмазные отблески. — Красиво, конечно, но живьём ещё горячее, — на фото видно, как дрожат руки Шэдоу — не от усталости, а от ярости на самого себя, от болезненных мыслей, которые он до сих пор не может обуздать даже спустя множество лет, выплëскивая накопившееся в подобных тренировках. — Ты удалишь это, прямо сейчас, — говорит Шэдоу подозрительно спокойно, ощущая, как гнев смешивается с чем-то иным — жаром, растекающимся по животу. Снова. Его пальцы сжимаются в кулаки, а когти впиваются в ладони. Соник всегда пробуждал в нём противоречивые чувства в подобные моменты. Шэдоу преодолевает разделяющее их расстояние в мгновение, его пальцы сжимают запястье Соника, притягивая ежа к себе и заглядывая в глаза. Он вдыхает знакомый цитрусовый аромат парфюма — тот самый, которым Соник пахнет, когда хочет довести его до безумия. — А иначе что? — Соник не отводит взгляд, даже когда Шэдоу одним рывком разворачивает и прижимает его спиной к мешку. Его колено вталкивается между ног, и Соник чувствует, как собственное тело отзывается дрожью. Даже через ткань шорт он ощущает жар кожи Шэдоу, а его аромат — запах бензина, пороха и чего-то дикого, первобытного — заполняет разум. В голове тут же всплывает воспоминание: “Скажи мне, кто внутри тебя сейчас, Соник?” — Ты об этом пожалеешь, — отчеканивает грубо Шэдоу. Но в словах нет истинной злости — он жаждет его. Безумно сильно. Даже сейчас. Соник это знает. Он чувствует напряжение тела Шэдоу, а в воздухе витает аромат лаванды — его феромонов, рвущихся на свободу. Они проходили через это множество раз. Соник лишь провоцирует и тянется к нему лицом — их губы разделяет один сантиметр. Дыхание смешивается, кончик языка касается нижней губы — немой вызов. Но Шэдоу удерживает его на месте, сильнее прижимая к мягкой поверхности мешка — пальцы скользят по запястью Соника, невольно считывая учащённый пульс, а в голове звучит: “Сломай его или сломайся сам.” — Ах, разве тебе не нравится, когда я сопротивляюсь? — соблазнительно тянет Соник, пробегая взглядом по фигуре Шэдоу и прикусывая губу в предвкушении. Его определённо заводит эта власть, которую ёж над ним имеет в такие моменты близости. Шэдоу смотрит на него несколько мгновений, затем молча толкает Соника к стойке с гантелями. Достаточно резко, чтобы тот отшатнулся и врезался в неё — металл скрежещет, одна из гантелей падает на пол с глухим стуком, отдающимся эхом в тишине. Соник ощущает холод металла, прижимающегося к спине — резкий контраст с жаром, пульсирующим внизу живота. И руки Шэдоу тут же скользят под светлую футболку с надписями на другом языке, спрятанную под чёрной толстовкой. Пальцы горячо касаются твёрдого пресса и бежевой груди, кончиками надавливая на соски. Шэдоу чувствует, как Соник вздрагивает под его прикосновениями, издавая шумный вздох — не от боли, а от того, что кожа всё ещё помнит их прошлые ночи. Тогда они тоже оставляли друг на друге следы, но те всегда исчезали к утру. Как и сам Соник. — О, значит, хочешь меня, — дразнит Соник с усмешкой и это даже не звучит как вопрос, когда губы Шэдоу накрывают его шею, оставляя след, похожий на багровую метку принадлежности. — Признай. Его пальцы впиваются в плечи Шэдоу, ногти царапают сквозь ткань майки, но тот даже не замечает — слишком поглощён тем, чтобы вдыхать аромат Соника, смешанный с солёным запахом пота, пока расстëгивает молнию и сдëргивает с него толстовку без предупреждения. — Я хочу, чтобы ты замолчал, — Шэдоу наклоняется и практически шепчет в его шею между жаркими поцелуями, бросая ткань на пол. А Соник лишь смеётся в ответ, но смех тут же тонет в поцелуе — резком, жёстком, с привкусом крови. Шэдоу прикусывает его нижнюю губу так безжалостно, что на языке появляется металлический привкус, а Соник извивается, словно пытаясь вырваться, но его движения лишь разжигают страсть чëрно-красного ежа. Он буквально рвёт его футболку беспощадно, острыми красными когтями, обнажая тело — ткань трещит с хрустом, открывая взгляду старые шрамы вдоль рёбер, тонкие тёмные полосы под шерстью, которые кажутся серебристыми в тусклом свете ламп. — Помнишь, как я оставил их? — почти ласково спрашивает Шэдоу, но его тембр окутан ядовитым шёлком. Он грубо толкает его на колени, а потом и вовсе прижимает к полу, заставляя упереться спиной в стойку. Его колено снова вклинивается между ног Соника, и тот чувствует, как мышцы дрожат от напряжения. Шэдоу слышит, как скрипят зубы Соника — тот сдерживает стон, но дыхание предательски сбивается. И тут же он отстраняется, быстро хватая коричневые кожаные ремни с тонкими бляшками, лежащие на скамье. Иногда он использует их в своих боевых тренировках, но сейчас думает, что их можно применить, чтобы сделать их маленькую игру ещё горячее. Эти ремни пахнут кожей и чем-то лично его — запахом, который преследует Соника с их первой схватки. — А ты уже не помнишь, как поверженный сбегал от меня после этого? — парирует Соник с ухмылкой, но его пальцы уже сами тянутся вниз и ныряют в шорты Шэдоу. — Я ведь тогда всё равно победил тебя, Шэдоу. Его ладонь скользит внутрь и Шэдоу ощущает, как ногти царапают кожу бёдер — болезненно, но это лишь подстёгивает его сильнее. Соник проникает пальцами под ткань и скользит по твёрдому члену, вырывая из Шэдоу низкое рычание. — Я смотрю ты нарываешься, ублюдок, — шипит Шэдоу, двигая бёдрами навстречу, чтобы толкнуться в ладонь Соника, что так сладко обхватывает его ствол. Его движения резкие, почти отчаянные, но Соник встречает их, извиваясь так, что их тела сталкиваются в порывистом танце страсти. — Не испытывай моё терпение, — он хватает его руки и крепко прижимает к металлу позади, обвивая запястья кожаными ремнями и привязывая к стойке — те сразу же натягиваются, впиваясь в кожу. Соник чувствует, как жар приливает к щекам. Но от предвкушения, смущения или возбуждения — он уже не понимает. Поэтому только смеётся игриво, выгибаясь под ним изящно, с грацией атлета, почти вызывающе, словно бросая вызов телом. — А если буду продолжать? Что, тогда накажешь меня, как плохого мальчика, ха-ха? — сам насмехается нахально, а голос слегка дрожит, особенно когда Шэдоу прижимается ближе. И Соник ощущает, как его собственный член напрягается от одного только давления колена между ног. Шэдоу ничего не отвечает. Его пальцы скользят ниже, расстёгивая ремень торопливо и срывая светлые джинсы Соника — ткань цепляется за бёдра на пути вниз, но остаётся где-то в области колен, не сходя полностью. Шэдоу на мгновение замирает, любуясь тем, как дрожат мышцы пресса Соника, как в принципе содрогается всё его тело под ним — словно тот готовится к удару, а не к тому, что Шэдоу снова вгонит в него свой член и трахнет жёстко, именно так, как он любит. Аромат пота и соединëнных феромонов усиливается, смешиваясь с запахом смазки, которую Шэдоу достаёт из своей спортивной сумки на скамье и открывает этот флакон с щелчком. Соник даже не удивляется — он знает, что Шэдоу всегда готов к таким “экстренным” ситуациям, когда напряжение между ними накаляется до предела и переходит в форму страсти, а не очередную драку. С другой стороны, выпускать пар таким способом определённо приятнее, чем разбивать друг другу морды каждый раз. — Советую тебе заткнуться и не рыпаться, — рявкает грубо Шэдоу, но Соник уже выгибается навстречу, когда смазка покрывает пальцы и те медленно проникают внутрь, легко растягивая, заставляя выпустить сдавленный стон. Дыхание его внезапно срывается в низкое рычание, когда Шэдоу находит его простату и мягко надавливает, уже зная, где будет особенно сладко. — Ммм… Ты что-то медлишь сегодня, Шэдоу… Неужели, уже выдохся после своей тренировки? — выдыхает судорожно Соник и запрокидывает голову назад, на момент закрывая глаза, не желая повиноваться его приказам — не привыкший так просто сдаваться. Он чувствует, как ремни крепко впиваются в запястья, как пальцы Шэдоу внутри давят на самую чувствительную точку — и это всё сводит его с ума. Его стенки сжимаются вокруг пальцев Шэдоу, и тот фыркает, ощущая, как Соник становится ещё туже. — Я же сказал тебе держать свой чёртов язык за зубами, — Шэдоу устраивается между его ног и нависает над Соником, пальцы всё ещё внутри, толкаются, давят в зоне удовольствия, заставляя изгибаться дугой и давиться воздухом. Его колено давит на внутреннюю поверхность бедра Соника, принуждая раскрыться ещё шире, а взгляд Шэдоу яростно пылает кроваво-алым — словно он видит его порочную душу насквозь. И он склоняется, кусая его в шею, пока вторая рука сжимает горло — не душит, но напоминает, кто здесь хозяин. Его клыки оставляют тёмные отметины на коже, а Соник чувствует, как собственный пульс бешено колотится под пальцами Шэдоу. В воздухе витает запах крови — той, что осталась от прокушенной губы, смешиваясь с ароматом пота и феромонов, создавая опьяняющий коктейль страсти. — Именно ты из нас двоих тот, кто хотел этого с того самого момента, как зашёл сюда, Соник, — шепчет Шэдоу ему на ушко так снисходительно-ядовито, чувствуя, как тело вздрагивает под ним, когда его дыхание обжигает чувствительную кожу. — Твой голодный взгляд выдал тебя. Так не терпелось снова почувствовать меня внутри? — но Соник только смеётся в ответ на его слова, однако смех обрывается, когда Шэдоу добавляет третий палец, снова безошибочно находя простату. Его внутренние стенки туго сжимаются вокруг пальцев, а ногти впиваются в собственные ладони так глубоко, что остаются яркие узоры полумесяцев. — Мгх, я не виноват в том, что… Ах, ты такой… Ты такой, сука, горячий… — сбито выдыхает Соник, выгибаясь и насаживаясь на его пальцы так отчаянно, что ремни безжалостно впиваются в запястья, оставляя красные борозды на коже. — Это не оправдание, — парирует Шэдоу с хищной усмешкой, резко вынимая пальцы и раздвигая бёдра Соника шире. Его ладони скользят по внутренней поверхности, задевая когтями слегка, оставляя едва заметные следы — словно метки владения, которые тот не смеет оспорить. Шэдоу вставляет в него член без предупреждения — один мощный толчок, который заставляет Соника сдавленно вскрикнуть и широко распахнуть глаза от внезапного ощущения наполненности. Стойка содрогается под весом их силы, одна гантель срывается с неё с оглушительным грохотом, отдаваясь эхом в пустоте зала. — А-а-агх! Шэ-Шэдоу, твою мать! — Соник выругивается с шипением сквозь зубы и жмурится, ощущая, как холодный металл впивается в спину, а внутри разливается жар — болезненный и сладкий одновременно, заставляя каждый нерв пылать от удовольствия. — Только не шуми, блять, хаоса ради, — рычит Шэдоу так агрессивно, как будто ему действительно не плевать и он не собирается сейчас трахнуть его так, чтобы тот задыхался под ним в эйфории. Он начинает толкаться сначала медленно, чтобы позволить привыкнуть к ощущениям и его размеру. Но всего несколько мгновений и Шэдоу уже трахает Соника на этом грëбанном полу грубо и страстно, как сорвавшийся с цепи зверь. Так, что каждый толчок отзывается в металле протяжным скрипом. Шэдоу крепко сжимает пальцы на бедре Соника, оставляя тёмные отпечатки будущих синяков, а вторая рука всё ещё давит на горло, вынуждая дышать с трудом. Соник извивается и стонет с каждым толчком, словно отчаянно пытаясь вырваться, но кожаные ремни держат слишком крепко, врезаясь в кожу всё глубже. Его пальцы сгибаются и царапают ногтями собственные и без того болезненные ладони вновь, а из уголка рта стекает тонкая струйка крови — след от жестокого укуса Шэдоу недавно. — Это всё, что ты можешь, да? — выдыхает Соник с хриплой насмешкой, пока Шэдоу снова и снова выбивает из него воздух — каждый жёсткий толчок точно в цель, в то самое дрожащее, болезненно-чувствительное место внутри. Но его голос срывается на сорванный вскрик, когда очередной мощный рывок внутрь слегка сдвигает стойку с гантелями — тяжёлое железо гремит, вибрация отдаётся в пол и их тела. — Кажется, ты забыл, что брать меня на слабо — плохая идея, — властно бросает Шэдоу, наклоняясь и придавливая Соника к полу сильнее, сжав его запястья в ремнях одной рукой, будто в рефлекторном жесте контроля. А затем он грубо впивается в его губы, острые клыки оставляют следы — вспышка боли, вкус крови, солёный пот, стекающий по щекам — всё смешивается в жарком поцелуе, в этой почти животной хватке. Их языки сталкиваются в борьбе с той же яростью, с какой Шэдоу толкается в Соника — ритмично, грязно, без пощады. По залу раздаются мокрые шлепки, стойка скрипит, надрываясь от веса и толчков, воздух наполнен стонами и прерывистыми вздохами. Соник чувствует, как грани реальности размываются. Как мир сжимается до точек соприкосновения. Каждый толчок Шэдоу — будто пометка, утверждение силы, его абсолютной власти над телом и разумом. Всё его тело содрогается и сгорает в ощущениях, внутренние мышцы сокращаются вокруг крупного члена в судороге удовольствия, в груди нарастает крик, нетерпеливо рвущийся наружу, а слёзы удовольствия и пот щекочут лицо. Соник наконец позволяет себе сорваться. — Да-да-да! О хаос, Шэдоу, ещё сильнее! — восклицает Соник, больше не сдерживая себя под этой маской дерзости: голос его надламывается, язык заплетается, а тело сотрясается от дрожи. Его колени предательски подгибаются, подбородок блестит от слюны, а сверху на него капает пот с лица Шэдоу — горячими каплями, как дождь в тропическую жару. В помещении становится невыносимо душно. Шэдоу слышит его мольбы и повинуется немедленно — сбрасывает последние остатки сдержанности следом за ним. Его толчки становятся безумными, почти яростными, каждая секунда — как последний бой. Его грудь уже ходит ходуном от прерывистого дыхания, мышцы во всём теле напрягаются, лицо пылает, а глаза — карминовые, сверкают в полутьме, будто искры в эпицентре очага. Шэдоу трахает его жарко — как врага, которого всегда жаждал победить. Как единственное существо, которое никогда не может отпустить. Как того, о ком не мог перестать думать блядские месяцы. Особенно после их стычек. Соник уже практически не может нормально дышать — не от давления чужих пальцев на горле, а от нарастающей постепенно волны оргазма, которая бьётся об него, как прибой. Его внутренние стенки сжимаются, стискивая член Шэдоу, выжимая из него низкое рычание. Соник запрокидывает голову назад, руки сводит резкой судорогой, а голос распадается на шумные вздохи. Каждое грубое движение сопровождается металлическим лязгом стойки. — Соник, чёрт возьми, перестань так сильно сжиматься, если не хочешь, чтобы я сорвался раньше времени, — вырывается голос Шэдоу на выдохе, бархатный рык рвётся из груди и он откидывает голову — сквозь зубы прорывается ругань и его бёдра двигаются ещё активнее, почти в отчаянном темпе. — Т-Тогда… Не с-сдерживайся, Ш-Шэдоу… Можешь к-кончить прямо в м-меня… — выдыхает Соник сквозь стоны, как будто уже сам не понимает что несёт, ухмыляясь блаженно, а глаза закатываются, пока спина выгибается дугой. Его голос дрожит, умирает на губах, а потом вновь расцветает коротким стоном, когда Шэдоу вгоняет член внутрь до упора. Их вспотевшие тела сплетаются в одно. И это становится последней гранью, последним глотком воздуха перед тем, как они оба проваливаются в настоящее безумие. Шэдоу весь вжимается в него так, будто хочет проникнуть ещё глубже, чем позволяет плоть — словно хочет не просто трахать, а выжечь в нём собственное имя. Его бёдра двигаются в быстром ритме, с каждой секундой всё сильнее, глубже, чем раньше, как будто каждый толчок — это плевок в прошлое, способ заглушить чувства, которые слишком остры, чтобы их произнести. Шэдоу сжимает горло Соника сильнее, не давая тому вдохнуть до конца, ловит момент между кислородом и паникой, когда тело становится особенно чувствительным и каждая мышца дрожит. Его пальцы обвивают шею, пульс бьётся под подушечками, а Соник отчаянно скулит хриплым тембром — глаза закатываются, щёки горят, влажные губы приоткрыты. Это всё не от страха или слабости, а от сладкого возбуждения и желания полностью сдаться. А Шэдоу не щадит его совсем, вбивается членом внутрь так, что у Соника перед глазами мелькают искры и отнимаются пальцы на сжатых коричневых ремнях. Его руки дрожат, грудь лихорадочно двигается, тело конвульсивно пытается найти равновесие, но не может. Шэдоу смещает сильные пальцы с шеи ещё ниже, по бежевой груди, резко сжимая сосок, лаская его до болезненной сладости, прежде чем снова вонзиться ладонями в бёдра. Он тянет его на себя, удерживая на месте навстречу рывкам внутрь — будто хочет, чтобы Соник ощущал каждый сантиметр с невероятной остротой. Соник бьётся под ним пламенем в буре, вырывается с рыком, но лишь чтобы быть снова пойманным его руками. И его дыхание срывается до конца. А звуки, вырывающиеся из горла, становятся беспорядочным чередованием стонов, криков и сдавленного, почти безумного смеха. Он наслаждается каждым мгновением этой пытки — тела, сведённого до простых ощущений: толчок, хватка, внутреннее давление. И когда Шэдоу вдруг сдавливает его горло вновь, чуть сильнее, чем раньше, Соника внезапно пробирают мурашки. — Ах-ха-ха! Да-а-ах, т-трахай меня, в-вот так! Ох, б-блядский хаос, Шэ-Шэдоу! По-Пожалуйста, трахай так, ч-чтобы я, сука, х-ходить не смог, ещё! Соник выкрикивает слова сипло, пока давится собственными стонами, что мешаются со всхлипами наслаждения и слюной. И это становится последним, что Шэдоу слышит, прежде чем его накрывает. С громким, резким рычанием, Шэдоу вдавливает член до упора, выдыхая сквозь стиснутые зубы, пока тело Соника гнëтся в конвульсиях под ним. Пальцы на его бёдрах сжимаются с такой силой, что когти продавливают кожу до кровавых царапин, которые не сойдут ни завтра, ни через неделю, особенно в его памяти — никогда. Соник чувствует, как внутри разливается вязкое тепло, пульсирующее, обжигающее, сладкое и тягучее, как расплавленный мёд — как наказание и награда одновременно. Но Шэдоу со стоном продолжает его трахать даже сквозь этот чëртов оргазм. Соник, с криком его имени, тоже срывается в бездну экстаза следом за ним — его семя выплёскивается на собственный пресс, горячими всплесками, смешиваясь с потом, стекая вниз по чертовски напряжённым до предела мышцам. Шэдоу ещё пару раз толкается, дёргается в нём инстинктивно, тяжело дыша, прежде чем оседает между его ног и падает сверху, лицом прямо в грудь. И они лежат так на полу, с приглушёнными вздохами, в переливающемся отражении света от тусклых ламп. Воздух в тренажёрном зале густой, как пар в бане, аромат здесь слишком насыщенный: лаванда от Шэдоу, ментолово-лаймовые нотки от Соника, запах уже привычного здесь железа и секса. Соник остаётся привязанным к стойке — ремни стискивают запястья, но он даже не шевелится, дышит прерывисто. Всё его тело гудит, как после ебейшего удара током. А Шэдоу, всё ещё внутри, чуть отодвигается, ослабляет пальцы на его шее — теперь это не хватка, а почти ласка, рассеянное касание, будто он проверяет, жив ли Соник, чувствует ли он это всё ещё. Его пальцы опускаются и бережно проходятся по телу, словно утешая, касаясь окровавленных царапин и оставляя за собой еле заметную дрожь. А затем Шэдоу склоняется и слизывает с губ Соника остатки крови, движется ниже, чтобы нарисовать языком дорожки на ранах, пробуя те на вкус — но делает это всё так неестественно для него нежно. Как будто ища то, что уже давно было сказано не словами, а телом. Множество таких раз. Это не любовь — твердил разум. Это просто похоть. Но разве она должна быть такой чувственно-ласковой после? Завтра на шее Соника будут синяки — глубокие, пурпурные кольца, как напоминание о том, до куда может дойти ярость, если она пересекается с желанием. И он будет носить эти метки с трепетом больного придурка, которому нравится, когда Шэдоу мешает физическую боль с охуительным удовольствием. За панорамными окнами всё ещё монотонно отбивает свой ритм дождь — капли спускаются по стеклу, как слёзы в хаотичном танце — такой спокойный и почти насмешливый. Шэдоу ложится рядом с Соником и смотрит в потолок, грудь вздымается медленно, будто с задержкой, а внутри у него — звенящая тишина. Да, та самая, что приходит после того, как снова сорвался, хотя обещал себе — больше никогда. Когда остались только пустота в груди и эхо собственного голоса в голове — как издевательство: “Значит, ты снова позволил себе момент слабости, да? Может, не такая уж ты и совершенная форма жизни, на самом деле? Тебе, сука, не хватает стойкости — даже смотреть жалко.” Но про какую стойкость, блять, может идти речь, когда дело касается Соника? А сам Соник молчит, губы его искривляются в усталой, но искренней усмешке, как будто всё это было просто какой-то постановкой. Он помнит каждый удар, каждое “я тебя ненавижу” которое вырывалось сквозь зубы, каждое ядовитое оскорбление. А потом их тела, словно издеваясь над собственными клятвами ненависти, всё равно сливались в единое целое — в поцелуях, что жгли губы, в стонах, срывающихся с горла, в грубых, отчаянных движениях. Разве это была ненависть? Кажется, никто из них уже больше и не был в этом уверен. — Ты реально становишься диким, когда теряешь контроль, Шэд, — выговаривает тихо Соник, разрезая тишину зала голосом, который срывается на слабый, но довольный смех. Его дыхание по-прежнему тяжёлое. — Но это именно то, чего я добиваюсь каждый раз, — вместе с этими словами в нефритовых глазах мерцает что-то опасно близкое к нежности. А затем он снова говорит так буднично, словно перед ним сейчас лежит вовсе не враг, а его старый приятель: — Знаешь, даже твоя ярость пиздец как заводит. — …Ты никогда не заткнёшься, да? — Шэдоу лишь фыркает, поджимая губы, но тень улыбки мелькает в уголке на мгновение, как едва заметное предательство настоящих чувств, которые он старательно подавлял. Гнев медленно стекает с его разума вместе с возбуждением, уступая место чему-то более тревожному — и пугающе приятному одновременно. Его взгляд скользит по созвездию укусов на плече Соника — свежие метки переплетаются со старыми, образуя карту их бесконечной войны. Войны, в которой они оба уже давно забыли, за что сражаются. Эти чувства пульсировали в его груди месяцами, особенно яростно просыпаясь в присутствии кобальтового ежа. Шэдоу боялся даже мысленно произнести их название. Одно неосторожное слово вслух — и это станет той самой уязвимостью, которую Соник безжалостно обратит против него. — А ты никогда не признаешь, что тоже хотел этого. Без вот этих вот твоих понтов. Как будто это я каждый раз прихожу и выпрашиваю у тебя поебаться, — парирует Соник, переводя усталый, но дерзкий взгляд на лежащего рядом чёрно-красного ежа, с этой наглой ухмылкой на губах. — Может быть, если бы ты был хоть немного более откровенным… Тогда, это могло бы стать даже больше, чем просто секс. Шэдоу не отвечает, но что-то болезненно сжимается у него в груди при мысли о том, что Соник чертовски прав. Но то, как он произносит эти слова — словно давно принятая истина — одновременно пугает и притягивает. Гордость не позволяет произнести это вслух. Шэдоу сжимает кулак до хруста костяшек, чувствуя, как когти впиваются в ладонь — боль помогает заглушить внезапные воспоминания о том, как Соник целовал его шею в моменты слабости — мягко, почти утешающе, после очередной драки. Как его руки затем жарко сжимались на теле Шэдоу, словно овладевая. Как он толкался в него так же страстно и яростно, шепча на ухо неразборчивые слова признания, сминая губы до боли и срывая стон за стоном. Пока не заставил кончить без единого прикосновения к себе, с дрожью в коленях и сдавленным криком, что эхом отражался от стен. Вот же блять. Это явно не то, о чём ему стоит думать сейчас. Шэдоу медленно приподнимается и начинает расстёгивать ремни — резко, почти агрессивно, но освобождает самого Соника с нарочитой медлительностью. Каждое движение словно проверяет границы его терпения — металлические пряжки звенят, падая на пол. И он не может не заметить, как дрожат пальцы Соника, когда тот потирает освобождённые запястья. Не от боли. А от чего-то гораздо более сложного. Оба поднимаются на ноги, приводя себя в порядок, но тела всё ещё вибрируют от остаточного напряжения. Соник натягивает джинсы. А Шэдоу, стирая с себя пот полотенцем, наблюдает, как тот напрягается. Как будто готовится к новому удару, привыкший к постоянной настороженности. Соник потягивается, поднимая руки вверх и невольно демонстрируя галерею меток на своём теле — тусклый свет лампы скользит по шерсти, превращая укусы и царапины в причудливые узоры. Словно татуировки их страсти. — Ты испортил мою ночную тренировку, — ворчит Шэдоу, поправляя съехавшую стойку и поднимая упавшую гантель — металл холодит разгорячённую ладонь, а в голове звучит другая правда: “Да ты мне давно уже всё испортил” — А ты подарил мне охуеннейший оргазм этим вечером, — нагло смеётся в ответ Соник, делая шаг ближе и поднимая с пола небрежно сброшенную ранее толстовку, чтобы надеть снова. — Без сарказма, — а затем его пальцы медленно скользят по руке Шэдоу, чувствуя твёрдые, напряжённые мышцы под мехом. Его взгляд становится откровенно соблазнительным в этот момент. Шэдоу молчит, но его взгляд блуждает по телу Соника — читает следы от трения об пол, отметины от ремней на запястьях, россыпь укусов и следов от когтей. Он изучает их, как археолог расшифровывает древние письмена. Каждый след — глава в общей книге, которую они пишут своими телами. Шэдоу хочет снова прикоснуться к нему, притянуть ближе, но вместо этого отворачивается и достаёт из спортивной сумки мятую пачку сигарет — вынимает одну дрожащими пальцами, прикуривает, стараясь скрыть, как сильно его трясёт. Дым обжигает лёгкие едким теплом, но это лучше, чем признать вслух, насколько он разбит сейчас. Он знает: стоит Сонику исчезнуть за дверью — и он разнесёт этот зал к чёрту. Просто чтобы не чувствовать эту пустоту снова. Просто чтобы не думать о том, что завтра им снова придётся притворяться врагами. Как и всегда. Ему хочется сорваться — сказать то, что скребёт в горле когтями, прикоснуться без оправданий, возможно, даже притянуть Соника к себе и просто поцеловать. Без жжения страсти, как нечто большее, чем их бесконечная вражда. Его пальцы сжимают сигарету до хруста табачных листьев, взгляд невольно скользит к губам Соника — тем самым, что он терзал зубами совсем недавно, оставляя алые капли на языке. Но Шэдоу понимает жестокую правду: он не может. Не сейчас. Никогда. — Ты наивный идиот, Соник, — бросает он наконец, откидываясь спиной на металлическую стойку и выпуская дым из лёгких — серые завитки смешиваются с пылью, зависшей в воздухе, образуя туман. Такой же плотный, как дымка, что застилает его разум каждый раз в присутствии кобальтового ежа. — Всё это было просто моментом забвения. Можешь не искать в этом чего-то особенного. Мы по-прежнему враги. — …Серьёзно? — Соник кидает на него насмешливый взгляд и медленно возвращает толстовку на своё тело, закидывая ранее забытую сумку на плечо и приближаясь к Шэдоу. А затем его пальцы резким движением выхватывают сигарету из чужих губ. Это движение слишком дерзкое — кончик рассыпает пепел, который оседает на пол серебристым снегом. — Тогда почему ты всё ещё смотришь на меня так ненасытно, даже спустя множество раз, что были до этого, м? Сколько мы уже танцуем вокруг да около? Шэдоу не отвечает. А Соник выдаёт знающую усмешку — губы изгибаются в опасную ухмылку, глаза прищуриваются с хищным блеском. Его взгляд скользит по телу Шэдоу так медленно, словно оценивающе. Затем он захватывает сигарету губами и глубоко затягивается — да с таким наслаждением в каждом движении и дерзостью во взгляде, что у его врага по коже бегут мурашки. — Не стесняйся этого, кис, — Соник прижимается плечом к его слишком близко, его смех звучит нахально, а бедро толкает бедро в провокационном касании. — Ты ведь знаешь, я никогда не против новых вызовов. Только на этот раз трахать тебя буду уже я. Хочешь? Шэдоу всё ещё молчит, но уже хмурится, потому что не может избавиться от мысли, что Соник только что соединил их губы через сигарету — непрямой поцелуй, горящий табачным привкусом. Его собственные губы всё ещё помнят тепло чужого дыхания, а язык различает горечь — такую же, как их отношения. Возможно, это намёк. А может быть, он просто сходит с ума. Хотел бы Соник тоже сорваться и впиться в его губы прямо сейчас? Его молчание звенит в ушах тревожным сигналом. И ответ не заставляет себя ждать. — Отъебись, — Шэдоу сжимает кулаки и уже тянется, чтобы оттолкнуть его, но Соник опережает — целует быстро, неожиданно, с привкусом табака и засохшей крови на губах. Его губы мягкие, но настойчивые, накрывают уста Шэдоу жадно, а язык проникает внутрь, как в первую ночь на крыше небоскрёба — когда они дрались под звёздами. А потом оказались на холодном бетоне, смотрели друг другу в глаза и трахались до беспамятства. Тогда ещё всё вспыхнуло отчаянным пожаром, который больше не гаснет. Соник снова оказывается смелее даже в этот раз — поражает его наглостью и заставляет что-то приятное трепетать в груди. — Тогда, до следующей “тренировки”, Шэдоу, — шепчет он в губы и плавно отстраняется, словно ждёт ответа, которого так и не получает. Его дыхание щекочет шею Шэдоу, а пальцы на мгновение задерживаются на запястье — лёгкое прикосновение, что говорит больше тысячи слов. Соник оставляет прощальный поцелуй на тонком изгибе, мягкий и обжигающий одновременно. А затем разворачивается с украденной сигаретой в зубах и сумкой в руках, шагая к выходу. Так легко, словно между ними и не происходило сейчас ничего судьбоносного. Дверь тренажëрного зала закрывается с шумом, тень Соника растворяется в темноте коридора, оставляя после себя лишь призрачный шлейф дыма и цитрусового аромата — и это тот самый запах, который теперь будет преследовать Шэдоу до самого утра. Тишина обрушивается на него внезапно. Шэдоу остаётся стоять посреди помещения, чувствуя, как дрожь в руках медленно перетекает в жар, разливающийся по груди расплавленным металлом. Его ноги подкашиваются предательски и он падает на скамью с глухим грохотом, который эхом отражается от стен. — Пиздец… — выдыхает он тяжело, опуская взгляд в пол и закрывая лицо ладонью в жесте безграничной усталости. Под рукой — влажный мех, покрытый испариной остаточного напряжения. Его сердце бьётся не в груди, а где-то в горле, перекрывая кислород и превращая каждый вдох в борьбу. Он запутался окончательно. Не знает, что чувствовать к этому чёртовому ежу. Не знает, чего ожидать от их следующей встречи. Будет ли это снова драка, переходящая в секс. А может, что-то большее? Все попытки разложить происходящее по полочкам разума сводятся лишь к пульсирующей боли в затуманенной голове. Мысли спутались, как ремни, которыми он сегодня привязывал Соника к стойке — безнадёжно переплетённые в один тугой узел. Шэдоу помнит смех Соника — как тот извивался под ним, бросая вызов даже в момент полной уязвимости. Но теперь этот смех кажется другим — живым, искренним, лишённым злости. Слишком опасно-настоящим. “Мы всё ещё просто враги, которые трахают друг друга из раза в раз так, словно это ничего не значит?” — проносится в его разуме глухим выстрелом. Ведь они никогда раньше не целовались за пределами секса. Никогда не касались друг друга без ярости в глазах. Но этот последний поцелуй был не про желание — он был про власть. Про то, что Соник всегда побеждает, добивается своего, даже когда Шэдоу контролирует, даже когда его враг связан и беззащитен под ним. Шэдоу откидывает голову назад, упираясь затылком в холодную стену и закрывает глаза. В темноте за веками всё ещё горят глаза Соника — насмешливые, знающие, опасно нежные в последние секунды перед уходом. Возможно, эта долгая игра окончена. Возможно, они оба уже проиграли, когда начали играть в неё. Или, наоборот, только сейчас начинают играть по-настоящему — без правил, без границ, без притворства. Завтра он снова увидит Соника. Завтра они снова будут притворяться врагами на публике. Но что произойдёт, когда они останутся наедине — Шэдоу больше не знает. И эта неопределённость одновременно пугает и возбуждает его сильнее, чем любая драка, что происходила между ними раньше. Шэдоу остаётся сидеть в полутёмном тренажëрном зале, забывший напрочь даже о своей ночной тренировке, погружëнный в мысли и окружённый странным предчувствием перемен. Что-то навсегда сломалось между ними сегодня. А может, наконец, срослось.