В день встречи влюбленных сбываются сокровенные мечты

- Гэгэ, мне так хочется сделать тебе подарок, - промурлыкал Хуа Чэн одним прекрасным утром; могло ли не быть таковым утро, ознаменовавшееся тяжестью любимой головы на плече? Се Лянь едва разлепил глаза; по его телу все ещё разливалась сладко-сонная нега, но губы уже расплылись в блаженной улыбке от осознания волнующей близости. Просыпаться обнаженными в объятиях друг друга после ночи единения оставалось для него радостным, пусть и все ещё несколько смущающим ритуалом. Принц сладко потянулся, утыкаясь носом в саньланову заспанную щеку: - Какой ещё подарок? Ты и так их делаешь постоянно. Это было правдой. Хуа Чэн засыпал его подарками неустанно, а небольшими - и вовсе каждый день. В вазе на прикроватном столике то и дело материализовались букеты самых редких и диковинных цветов, в шкатулке для украшений (к слову, подаренной им же) - то изящная заколка, то инструктированная драгоценными камнями диадема. Любая вылазка на рынок Призрачного города проходила по одному и тому же сценарию: Хуа Чэн предлагал принцу выбрать все, что он пожелает, Се Лянь смущался и говорил, что ему ничего не нужно, Хуа Чэн хмурил брови и скупал весь прилавок. По правде говоря, принц всерьез начинал опасаться, что для даров неугомонного супруга вскоре потребуется отводить специальную комнату, а то и целый музей. Совершенно уникальное явление представляли собой подарки «по поводу». Поводы, надо сказать, тоже находились нередко, ими служило буквально все: к огромному количество всенародных и общеизвестных празднеств с легкой руки Хуа Чэна добавились десятки более личных. Все они так или иначе касались их отношений: день первой встречи на горе Юйцзюнь, день первого разговора в повозке, день, когда Се Лянь впервые увидел Сань Лана в истинном облике, день первого поцелуя, день признания в Пещере Десяти тысяч божеств, день возвращения Хуа Чэна, день их первой близости, годовщина свадьбы, наконец… Ни одна из этих дат не оставалась без внимания: все они отмечались с размахом, а принц удостаивался воистину королевских даров. Фантазия Хуа Чэна не знала пределов: он переносил мужа на тропические острова и взметал в небо тысячи сияющих сердец, устраивал ради него представления с песнями и плясками, возводил новые храмы и статуи. Некоторые торжества затрагивали Призрачный город, а подчас и все три мира – какие-то же оставались таинством для двоих. Справедливости ради, Се Лянь и сам бы не ответил, что именно надлежит считать их «главным романтическим праздником». Каждая дата подходила по-своему; а потому принц не без смущения, но все же позволял Сань Лану раз за разом - порой по многу раз на месяц - поздравлять его с очередным Всенародным Днем Любви. Их любви, разумеется. - Приближается особенная дата, - хитро проговорил Хуа Чэн, привлекая к себе принца и целуя его в макушку, - Годовщина нашей первой встречи. Значит, Праздника фонарей на улице Шэнью! День, когда маленький Хун-эр упал с крыши. Се Лянь приподнял голову: - Сань Лан, ты уверен? - Если гэгэ не желает вспоминать о прошлом… - поспешил добавить тот, спохватившись; даже его объятия ослабли, готовясь разомкнуться в любой момент. Се Лянь тут же замотал головой: - Нет, вовсе нет! Несмотря ни на что, тот день я вспоминаю с теплотой, ведь он подарил мне тебя. Просто я подумал… Не многовато ли нам праздников? Это ведь такие траты… - Гэгэ, - демон снова прижался к нему теснее, - Единственная причина, зачем мне нужны, и когда-либо были, все эти богатства – мое безудержное желание тратить их на тебя. И сейчас это особенно важно. Ты должен пообещать мне кое-что. - Что же? - Я хочу, чтобы в этот день ты получил особенный подарок. Действительно особенный. Я никогда не устану устраивать для тебя сюрпризы, но на этот раз мне хочется дать тебе то, чего желаешь ты сам. Только попроси – и я исполню. Что угодно. - Сань Лан, но мне ничего не нужно… - начал было принц, но концовка фразы прозвучала в нос; чьи-то пронырливые пальцы бесцеремонно попытались лечь на его губы. - Я знал, что ты так скажешь, - торжественно прервал его Хуа Чэн, - Именно в этом и суть моей просьбы. Я хочу, чтобы ты изъявил свою волю, ни в чем себя не ограничивая. Чтобы ты временно оставил скромность, страх показаться слишком капризным, или что я разорюсь, исполняя твои желания. Гэгэ, поверь мне на слово – не разорюсь. Се Лянь тяжело вздохнул. Ну как объяснишь этому мужу, что он говорит так вовсе не из скромности – он и впрямь ни в чем не нуждается. Не сейчас, когда у него есть больше, чем он когда-либо смел мечтать. Хуа Чэн тем временем приподнялся, подперев рукой голову, и взглянул на принца нежным, полным благоговения взглядом: - Знаешь… Когда-то я был босоногим оборванцем, проклинающий себя и судьбу за то, что не может подарить тебе весь мир. Но даже родись я в богатой семье – что мог бы я предложить наследному принцу, у которого есть все? Разве мог отыскаться подарок, который затмил бы твои дворцы, твои украшения, твои одежды? Только представь, как я чувствовал себя тогда. А теперь… Теперь я могу дать тебе это. Все, что угодно, сокровища, которых ты не видывал даже во времена Сяньлэ. Вспомни, о чем ты мечтал тогда? Чем не мог обладать даже сын императора? Я найду это для тебя. Хочешь, построю дворец из сусального золота – но не игрушечный, а настоящий? Хочешь статую, которая поднимется выше небес? Храм размером с город, или собственный остров – все, что пожелаешь. Можешь не отвечать сейчас, гэгэ, подумай; но прошу, пообещай мне, что не будешь скромничать и прицениваться? Просто озвучить свое самое заветное желание. Любое. - Хорошо, я обещаю, - сказал Се Лянь послушно. Князя демонов это, однако, не удовлетворило: - Но чур не жульничать! - Когда это я жульничал? – возмутился принц; конечно, понарошку. - Я знаю гэгэ. Сейчас гэгэ попросит, чтобы я погладил Эмина, или перестал звать себя недостойным, или что-нибудь в этом роде. Так вот, ставлю дополнительное условие. Желание не должно быть связано со мной, - он понизил голос до шепота и проворковал ему в самое ухо: - Потому что я и без того сделаю все, что ты прикажешь. Се Лянь удрученно вздохнул. Кажется, муж и впрямь успел изучить все его уловки: на этот раз его приперли к стенке. Не зря Сань Лан всё-таки владел Игорным домом: научился предугадывать ход мыслей соперника и просчитывать попытки шулерства наперед. Ситуация казалась патовой. Похоже, здесь и впрямь придется поломать голову; впрочем, на повестке дня имелись и другие темы для размышлений. Се Лянь ведь почти ничего не дарил Хуа Чэну. Отчасти потому, что у Хуа Чэна было все. Отчасти по той причине, что принц почти не бывал за пределами Призрачного города или деревни Водных каштанов; в последней сложно было отыскать что-то примечательное, а покупать Сань Лану подарок на его же деньги в его же городе – это, пожалуй, как-то слишком. Кроме того, демон реагировал на скромные подношения супруга крайне неоднозначно, и принимался говорить, что не стоит такого внимания. Все это в совокупности ввергало Се Ляня в замешательство. Однако в этот раз он твердо нацелился сделать Сань Лану подарок. И целый день бродил по саду, примыкающему к Дому Блаженства, размышляя, что это могло бы быть. «Не обязательно ведь дарить вещь, - думал он, - Может, показать ему какое-то красивое место?». Но все красивые места в окрестностях Хуа Чэн знал наперечет, и большинство из них уже были задействованы в его собственных сюрпризах. «А может, я сам могу сделать что-то? Может быть…» Внезапная идея поразила его, словно молния. В моменты их близости Хуа Чэн любил совершать импровизированные акты поклонения: он омывал Се Ляню ноги, массировал ступни, втирая в них ароматные масла, и… иногда он ублажал его ртом. Поначалу это казалось Се Ляню невероятно смущающим; он не знал, куда девать глаза и руки, ерзал на месте и жалел, что не умеет эффектно растворяться в воздухе призрачными бабочками. Со временем он научился относиться к этому спокойнее; но тут вдруг впервые осознал, что никогда не делал для Сань Лана ничего подобного. По правде говоря, это даже не приходило ему в голову! Он привык всецело доверяться мужу, и всегда позволял ему "вести" в любовных играх. Именно Хуа Чэн выбирал направление, и нежно, но настойчиво проделывал с телом принца все, что хотел. Поскольку обоим это нравилось, Се Лянь никогда и не пытался взять инициативу в свои руки. Что ж, возможно, такой момент настал. Наверняка Сань Лан тоже хотел этого, и лишь из деликатности и почтительности не обращался к Се Ляню с просьбой. А он, эгоистичный дурак, и не подумал предложить! Это необходимо было исправить, и как можно скорее. К вечеру идея принца уже была полностью оформлена. А на следующий день, опережая вопрос супруга, он дрожащим голосом объявил: - Сань Лан! Мне нужно узнать у тебя кое-что. Его волнение лилось через край, у него почти что подкашивались ноги. Между тем принц старался напустить на себя как можно более непринужденный вид: еще не хватало испортить Сань Лану сюрприз своими глупыми страхами. Впрочем, его состояние все равно не осталось незамеченным. - Гэгэ, что с тобой? – спросил демон встревоженно, - Ты в порядке? - Все хорошо! – сообщил Се Лянь нарочито бодро, - Так вот. Не найдется ли у тебя пары часов свободного времени? - Сегодня я весь день твой, - тот попытался подмигнуть единственным глазом, - Ведь сегодня День Нашей Любви. «Который по счету» - хихикнул Се Лянь мысленно. А вслух сказал: - Тогда… не могли бы мы перенестись в один из твоих храмов? - Моих храмов? – Хуа Чэн, кажется, был всерьез удивлен, - Гэгэ, но зачем? Он, разумеется, знал, что в мире людей многие поклоняются ему и часто обращаются с молитвами о богатстве или удаче – но, по правде говоря, не слишком-то этим интересовался. Всякий раз, когда Се Лянь заговаривал с ним об этом, Князь демонов презрительно морщился и называл своих последователей «ничтожествами»; правда, было неясно, раздражают ли его их меркантильные просьбы или тот факт, что молятся они не наследному принцу Сяньлэ. - Я… Мне всегда интересно было взглянуть, - выговорил Се Лянь, запинаясь. Хуа Чэн нахмурил брови: - Там нет ничего, стоящего внимания гэгэ. Убожество и безвкусица. - Но все-таки это твои храмы, - настаивал принц, стараясь звучать как можно убедительнее, - Пожалуйста, доставь мне удовольствие. Позволь увидеть хотя бы один! - Я предпочел бы, чтобы взор гэгэ сегодня услаждало нечто более приятное. Но если гэгэ так настаивает, я, разумеется, не в силах ему отказать. Есть один храм; хоть и в небольшом городке, но выглядит на удивление терпимо. Смотря с чем сравнивать, конечно, - демон презрительно фыркнул, - В утренний час там не должно быть много посетителей. - Отлично, тогда идем! – голос Се Ляня вновь предательски дрогнул. Хуа Чэн покосился на него с подозрением. Его взгляд выражал явственное намерение испепелить все и вся, что могло послужить поводом для волнения его бога; между тем, допытываться и отказывать он не стал. Видимо, посчитал, что сперва следует разобраться в причинах. Врага надо знать в лицо. *** Храм, куда они перенеслись, оказался вовсе не плох: напрасно Хуа Чэн так уж принижал таланты своих последователей. Отделанный темно-красным мрамором, с колоннами, драконьим орнаментом и каменной лестницей, ведущей к алтарю, он смотрелся весьма под стать своему «божеству». Разумеется, до тонкого вкуса и чувства стиля "божества" здешним мастерам оставалось далеко - но все же это было много лучше, чем Се Лянь ожидал увидеть. - Во всяком случае, это не монастырь Водных каштанов, - улыбнулся он. Хуа Чэн покачал головой: - Мне всегда нравился твой храм, гэгэ. Он… аутентичен. Другого такого нет. - Да, это уж точно, - рассмеялся Се Лянь во весь голос, и смех эхом разнесся по пустынному залу, гуляя между колоннами. Он вдруг умолк, осознав, что в любой момент кто-то может наведаться в храм - а для реализации его планов это решительно не годилось. Он беспомощно заозирался по сторонам, и наконец остановил свой взгляд на Хуа Чэне. - Сань Лан, нельзя ли… сделать так, чтобы нас не тревожили? - Хм, - демон взглянул на него с прищуром, - Интересно, что же это задумал гэгэ? Я мог бы поставить барьер, но, думаю, проще будет сделать так. Он подошел к двери, и запер ее на огромный железный засов. Да, пожалуй, миновать такую преграду случайному смертному посетителю будет непросто… Богов засов бы, конечно, не удержал - но что богам могло понадобиться в храме Хуа Чэна на окраине захолустного городка в такой час? Се Лянь предпочитал думать, что ничего; ибо мысль о лицах Фэн Синя и Му Цина, заставших его за осуществлением своего плана, вынудила принца содрогнуться. - Вот и все, - отметил Хуа Чэн хитро, возвращаясь, - Будем считать, что храм на реставрации. Се Лянь затоптался на месте. Теперь он совершенно не знал, с чего начать. Идея – это хорошо; но о том, как он собирается воплощать ее в жизнь, он не задумался совершенно. Что вообще следует делать? Попытаться уведомить мужа о своем намерении? Обставить все как игру в божество и последователя? Это тема Хуа Чэна: в таких вещах он был необычайно хорош и изобретателен. Се Лянь же совсем не видел себя в ролевых играх: несмотря на весь накопленный опыт уличных представлений, актер из него был никудышный. Он отлично понимал: кого бы он ни попытался изобразить, у него получится только лишь он сам, мнущийся и растерянный. Хуа Чэн наблюдал за его замешательством с тем самым выражением лица, которое знаменовало некую середину между недоумением и настороженностью. Его брови еще не сомкнулись на переносице, но уже постепенно сгущались, словно тучи. Судя по всему, он мучительно силился понять, пора ли вытаскивать принца из бездны собственной неловкости, или же это является частью некого плана, в который ему не стоит вмешиваться. - Сань Лан… - надломленным голосом произнес принц, подошел к мужу вплотную, и, выдохнув и зажмурившись, словно перед прыжком в воду, принялся развязывать его пояс. Брови Хуа Чэна игриво взметнулись вверх: - Гэгэ, если цель состояла в этом, нам не обязательно нужно было перемещаться в этот безвкусный храм. Все спальни Дома Блаженства в нашем распоряжении! Се Лянь понимал, что если сейчас вступит в разговоры или иным способом сойдет с пути, то вернуться к прежней решимости у него уже не выйдет. Поэтому он, сосредоточено пыхтя, продолжал возиться с поясом, пока не отбросил его в сторону. Хуа Чэн поглядывал на него с озорной заинтересованностью; но выражение его лица моментально поменялось, когда Се Лянь начал опускаться на колени. Среагировав в мгновение ока, он поймал принца за локти и голосом, полным запредельного ужаса, выговорил: - Гэгэ, что ты делаешь??? - Я…, - залившийся краской Се Лянь позволил мужу выпрямить себя, и теперь стоял, переминаясь с ноги на ногу и не отрывая глаз от пола, - Я хотел… сделать тебе... приятно. - О чем ты говоришь?? – единственный глаз Хуа Чэна округлился до неузнаваемости. Се Лянь не мог вспомнить, когда видел его таким в последний раз. Отступать было некуда. Оставалось лишь глубже проваливаться в бездну позора – впрочем, это Се Лянь умел, как никто другой. - Я хотел… сделать так же, как ты делал для меня позавчера. И как ты иногда делаешь… в храме. На лице Хуа Чэна проскользнуло понимание, но глаз от того, казалось, стал только шире: - Гэгэ… Как… Как тебе могло подобное прийти в голову??? От его тона Се Ляню даже стало страшно. Вдруг Сань Лану по каким-то причинам такое неприятно? Вдруг есть что-то, о чем принц не знает? Надо было сперва удостовериться, уточнить, хотя бы задать какие-то наводящие вопросы, прощупать почву. Ну почему, почему он все время действует необдуманно и вляпывается в какие-то неловкие ситуации?.. - Прости, - пробормотал он, сгорая от стыда, - Я не знал… я подумал, что тебе такое понравится… я что-то сделал не так? Хуа Чэн вдруг отвернулся и какое-то время молча смотрел в стену. Наконец он глухо произнес: - Дело не в этом. Мне не могут не нравиться прикосновения Его Высочества. Это исключено. - Но… тогда что? – спросил Се Лянь в недоумении. Демон опустил голову: - Это… Ведь это недопустимо. Вы не должны так унижать себя. - Унижать? – Се Лянь едва не поперхнулся, - О чем ты? Ты ведь часто делаешь это… для меня… - Вы – божество, а я недостойный последователь, - сказал Хуа Чэн еле слышно, - Это совсем другое. - Что за чепуха, - принц неожиданно для себя даже нахмурился, - Ты мой муж, а я твой. Мы друг для друга называемся одинаковым словом. Как может быть такое, что одно и то же действие для одного является унижением, а для другого – нет? - Судьба была столь благосклонна ко мне, что я удостоился чести назваться мужем Его Высочества. Но это не меняет сути. Цель моего существования – служить моему богу. Я навсегда… - ... останешься моим самым преданным последователем, да, я знаю, - поспешно завершил Се Лянь его мысль, - Но что, если я тоже хочу немного побыть твоим последователем? Можем считать это новой игрой: ты ведь любишь играть! Мы сейчас находимся в твоем храме. У тебя много собственных последователей, и ты мог бы стать божеством, если бы сам от этого не отказался – так чем мы с тобой тогда отличаемся так принципиально? Хуа Чэн нахмурился еще сильнее. Он очень не любил вспоминать о своем вознесении, и каждый раз реагировал на это так, словно речь шла не о величайшем признании заслуг, а о несмываемом и позорном пятне на репутации. - Ты единственный, кто когда-либо был достоин вознесения, - вымолвил он наконец, - Единственный из всех. Я - никогда. - Так значит, ты мне не позволишь... сделать это? - спросил Се Лянь тихо. Демон снова отвернулся: - Гэгэ, если этот недостойный когда-либо дал основания полагать, что его действия по отношению к тебе требуют какой-либо "оплаты"... - Да причем тут это! - Се Лянь всплеснул руками, - Я собирался это сделать, потому что... потому что сам этого хочу. Я просто хочу доставить тебе удовольствие. Ты не веришь мне? - Его Высочеству не обязательно делать нечто подобное, чтобы доставить мне удовольствие. Этому для счастья достаточно просто видеть вас, не говоря уж о многих иных вещах, которые Его Высочество ему позволяет. - Я знаю, я понимаю, - затараторил Се Лянь, - Хорошо, тогда давай предположим, что этого хочется мне. Если это - для меня, может быть, тогда ты позволишь? По лицу Хуа Чэна вновь пробежала тень изумления. - Как же вам может хотеться чего-то столь... недостойного вас? - Но почему нет?.. - Это же... - его взгляд заметался по залу, а губы на мгновение застыли в приоткрытой растерянности, - Разве вам... Не противно? За секунду Се Лянь испытал целую бурю чувств, где пронзительное сочувствие мешалось с негодованием и даже яростью. Ему, правда, сложно было понять, злится ли он на мужа, или на самого себя, который, выходит, до сих пор не сумел убедить Сань Лана в своей любви. Если ещё пару минут назад его одолевали сомнения, он почти готов был отступить - не действовать же вопреки желаниям любимого, в конце концов - то эти слова подстегнули его идти до победного. Теперь либо пан, либо пропал. Он подошёл к Хуа Чэну вплотную, и нежно положил руку ему на щеку: - Ничего, что связано с любимым человеком, не может быть противно. Как ты вообще можешь так думать? Разве ты сам не знаешь этого, на моем примере?.. - Вы - это совсем другое, - в его голосе зазвучала та самая хрипотца, что всегда появлялась в минуты растерянности. Се Лянь покачал головой: - Не другое. Я чувствую все те же самые вещи. Я уже говорил тебе, и не раз, что готов принять все, что исходит от тебя. - Зачем тебе это, - теперь к голосу Хуа Чэна примешалось что-то вроде смиренной тихой грусти, - Зачем жертвовать свой гордостью, честью? Разве в этом какая-то необходимость? Сделать меня счастливее, чем я, есть, уже попросту невозможно. Он с нежностью провел рукой по волосам принца. Се Лянь прижался к нему ещё ближе, и не без удовольствия отметил, что тело мужа явно с ним не согласно; ему-то идея пришлась по вкусу. Принц едва сдерживался от того, чтобы, невзирая на все протесты, помочь Сань Лану справиться с нахлынувшими чувствами. Но кое-что его останавливало: ведь реакция тела бывает и непроизвольной. Это не исключает возможной неприемлемости определенных действий. Се Лянь посмотрел на него со всей возможной искренностью, но серьезно: - Сань Лан, я должен задать тебе вопрос. Та причина, о которой ты говоришь... Она единственная? Нет ли чего-то, о чем мне неизвестно? Может быть, такое тебе просто... не нравится? - Гэгэ, у меня не было возможности узнать, нравится мне это или нет, - усмехнулся демон, - Но клянусь тебе, на этом теле нет ни единого уголка, который не желал бы тебя; и как бы гэгэ ни решил одарить своей милостью это тело, оно примет это с благодарностью. Делай с ним что хочешь. - Тогда разреши мне любить тебя, - прошептал Се Лянь ему почти в самые губы, - Пусть я останусь твоим богом - ты ведь все равно не позволишь мне перестать им быть. Но раз так - я хочу показать, что твой бог принадлежит тебе. Хуа Чэн уже заметно сдерживал стоны, преображая их в ощутимые и беспорядочные вздохи. Из последних сил он выговорил - и Се Лянь явственно почувствовал, как трудно дались ему эти слова: - Если таково твое пожелание. Но, гэгэ, есть одно условие. - Какое? - Ты не должен становиться на колени. Се Лянь вконец растерялся, но спорить не стал, боясь вспугнуть и ту небольшую подвижку, которая уже имелась. Однако зарубку для себя оставил: этот вопрос ещё будет поднят на обсуждение. - Как же тогда? - Есть много вариантов, - Хуа Чэн слегка сощурился, и в его голосе вновь засквозили шаловливые нотки, - Самый простой - мы можем лечь. Или я могу встать коленями на алтарь, а ты встанешь рядом. - Давай лучше ляжем, - попросил Се Лянь, - Я бы хотел, чтобы тебе удобно. - Мне стоит сразу избавиться от одежды? - промурлыкал демон ему в плечо. Се Лянь покачал головой: - Нет. Сегодня я хочу все сделать сам. *** Хуа Чэн растянулся на алтаре, длинный и гибкий, как ивовый прут. Се Лянь видел его обнаженным бесчисленное количество раз, но так и не смог до конца привыкнуть к великолепию этого зрелища. Его рост и худощавость не вызывали ассоциаций с диспропорцией или угловатостью, как у людей иных; нет, все это было грацией дикого кота, ожившего сфинкса, несущего в себе нечто неуловимо-космическое. Вытянутые кисти рук, перетекающие в длинные пальцы и затем в изогнутые черные когти - последние имели обыкновение исчезать, появляться и менять форму в зависимости от того, что эти руки вознамерились сотворить с телом принца. Рельефные мышцы живота, выступающие косточки бедер, острые коленки, недвусмысленно заявляющее о себе желание - может ли существовать в мире тело совершеннее? Впитывая взглядом всю эту красоту, Се Лянь в очередной раз задумался о Хэ Сюане и Ши Цинсюане: из чересчур откровенной болтовни Повелителя ветра он узнал многое, без чего вполне мог бы обойтись. К примеру, о том, что они часто предпочитают любить друг друга в женском обличье. Се Лянь, разумеется, находил женское тело восхитительным, и принял бы своего Сань Лана любым, возникни такая необходимость. Но сейчас, оглядывая импровизированный алтарь, он все больше убеждался, что ни на что не готов променять истинный облик любимого демона. Несмотря на свою весьма раскрепощенную позу, Хуа Чэн, однако, все ещё поглядывал на принца с сомнением: - Гэгэ, может быть, лучше вернёмся в Дом Блаженства? Может, я сперва помоюсь? - Ты мылся сегодня сразу после пробуждения, - увещевал его Се Лянь. Тот продолжал беспокойно ерзать: - Я бы помылся ещё раз. Может быть, стоит добавить что-то ароматическое? Гэгэ, тебе точно не неприятно? Я не уверен... - А вот твое тело вполне уверено, - поддразнил его Се Лянь, щурясь. Брови Хуа Чэна взлетели вверх, а уголок рта изогнулся в полуулыбке: - Гэгэ, что я слышу! Какие речи! Где ты этого понабрался? - У меня был хороший учитель, - хихикнул принц. Он и впрямь упивался тем, как в одно мгновение их привычные роли поменялись местами: теперь он имел возможность насладиться ситуацией и смущением возлюбленного. Тот выглядел едва ли не так же, как Се Лянь в их первую брачную ночь; разве что не краснел ввиду извечной демонической бледности. Парадоксальным образом растерянность супруга придала ему уверенности: он вдруг осознал, как многое сейчас от него, и от него одного, зависит. Хуа Чэн не сдавался: - Гэгэ, может быть, лучше через ткань? Она очень тонкая... Можно взять мою одежду... - Молчи, - просто сказал ему Се Лянь. И накрыл его губы своими. Это было невероятное, совершенно новое чувство: ощущать контроль над ситуацией, осознавать, что сегодня именно он откроет любимому человеку еще одну грань неизведанного. Он не стремился властвовать над Хуа Чэном - напротив, намеревался вновь его власти покориться; но возможность впервые повести в этом удивительном танце пьянила его, словно благородное вино. Он целовал его повсюду: сперва нежно и целомудренно, затем, становясь смелее - более затяжно и насыщенно, всем сердцем желая донести свою страсть до возлюбленного в полном объеме. Будто впервые играл на сложном, многострунном инструменте; не то, чтобы новичок, но техника совсем новая, акустика непривычная... Страшно сделать что-то не так. Страшно ошибиться. Страшно не быть достойным инструмента, доверившегося твоим рукам, чувствам и умениям. Хуа Чэн почти не делал ответных движений; он, кажется, был предельно растерян. Сама эта ситуация, пожелание его принца ввергли его в своеобразную оторопь; в то же время он осознавал, что происходит нечто исключительное, даже священное, во что возможно, не следует вмешиваться. Издавая то гортанные рыки, то низкие грудные стоны, он вверял себя нежным касаниям божества; он таял, и на него стекал потолок. Потолок впечатлял. Он представлял собой купольное полотно из обрывочных фресок, иллюстрирующих различные эпизоды жизни Хуа Чэна. Большинство из них являлись выдумкой; а те, что имели место быть, оказались искажены до крайности. Вот юный Непревзойденный бросает вызов 33 небожителям, и их почерневшие храмы полыхают так же, как и низ его живота в эту самую секунду. Его Высочество совсем не щадит его. Он всё ласкает губами выгибающийся торс, не обращая внимания на то, куда падают, задевая, его бесконечные, струящиеся волосы. Их много, этих волос, слишком много. Вот Собиратель цветов под кровавым дождем собирает цветы под кровавым дождем. Дурацкий титул, если подумать. Зачем ему какие-то "цветы"? Всего лишь один-единственный маленький белый цветок. Его он и укрывает алым зонтом на этой фреске. Его он будет оберегать день за днём, жизнь на жизнью, пока вселенная не остынет, погружаясь в извечный холодный мрак. Этот единственный цветок - лишь он имеет значение. Этот единственный цветок сейчас распускается между его бедер. Иногда отрывая голову, смущённо заглядывает в черный глаз: мол, точно можно? Неловко возвращается наверх, к твердому животу, всем своим видом показывая, что он вовсе не собирался делать ничего непристойного, так, ненароком... Только вот волосы, волосы... Хуа Чэн выгибается, стонет, и перед его глазами мелькают фрески. Вот демон с ятаганом в руке, балансируя на скалах, лихо сражает поднявшееся со дна морское чудовище. Такого, конечно, не было в действительности, и быть не могло: ему бы крепко досталось от Хэ Сюаня, если бы он попытался обидеть кого-то из домашних питомцев. Вот демон в красном безжалостно разит проигравших ему посетителей игорного дома, обращая их в горстку пыли. Вот он же выводит из паланкина за руку свою суженую - что ж, подобный домысел не лишен некоторых оснований. С тех пор, как отгремела самая пышная свадьба в трёх мирах, все, включая последователей, прознали об истории Алого бедствия - и росписи стали делаться соответствующие. Вот Хуа Чэн с зубилом в руках создаёт новую статую наследного принца. Вот он склонился перед ним в молитве; теперь, когда их слава гремит повсюду, люди не боятся оскорбить Короля демонов подобными изображениями, ведь и сам он никогда не скрывает своей почтительности. Вот они вместе, спина к спине, сражаются с Белым Бедствием. Вот они рядом, на ладони гигантской статуи, поднимаются выше звёзд - такого, конечно, не было в действительности. Впрочем, в каком-то смысле это происходит именно сейчас. Се Лянь припадает его распаленному возбуждению вплотную, лишь затем, чтобы поцеловать - робко и невинно. Ещё раз и ещё раз. От этих трогательных поцелуев Князь демонов будто вторично возносится на небеса; но даже распирающим его чувствам не удается воспрепятствовать рвущемуся наружу смеху: - Гэгэ! - Что? - Се Лянь выглядит почти обиженным; но, кажется, он всего лишь играет, - Ты смеёшься надо мной! - Гэгэ, прости, - Хуа Чэн прячет лицо в ладонях, продолжая издавать нечто среднее между стоном и смехом, - Просто это... невероятно мило. - Я, между прочим, только начал, - подмигивает ему божество. Князь демонов качает головой: - Гэгэ, не стоит. Просто положи руку, этого будет достаточно. Се Лянь послушно кладет и руку. Но вместе с тем бережно увлажняет, водя языком по всей длине - по собственному опыту помнит, что нельзя "на сухую"; огибая по диаметру, заныривая в самый вниз, в сокрытое, к нежнейшему теплу и пульсирующей венке. Едва удерживаясь на краю реальности, Хуа Чэн вновь якорит себя к потолку. Сознание понемногу рассыпается, а вместе с ним рассыпаются и фрески; и обрывки их сгущаются, влекутся к центру, будто песчинки, сбивающиеся в пустынные вихри. В центре потолка - зеркальный эллипс. Там в точности отражается алтарь и все, что на нем происходит. Будто это тоже неотъемлемая часть фрески. Будто этот фрагмент, где обнажение и желание Хуа Чэна скрывают одни лишь змеящиеся волосы принца - и впрямь завершающий, определяющий, центральный. Но так не должно быть. Так не должно быть. Он понимал это даже в том измененном состоянии сознания, куда повергли его поступательные, затягивающие движения губ Его Высочества, наконец на него насадившихся. Это неправильный фрагмент, это не то, чему полагается находиться на главенствующем мозаичном панно. Разве не надлежит в центре купола разместиться тому, что символизирует его любовь, и его принадлежность? Разве не должен каждый из его храмов венчаться муралом, на котором он изъявляет Его Высочеству свою верность? Но почему же так хорошо, так нестерпимо хорошо, незаслуженно хорошо, несправедливо хорошо. Так не должно быть, но... Небеса, земля, преисподняя, как же хорошо! Если бы он мог, он разбил бы это проклятое зеркало. Это было неправильно. Неправильно... Как были неправильными темные мысли и стремления, посещавшие его в эти минуты. Страстное желание коснуться его волос, намотать их на руку, направляя, толкая, демонстрируя власть, которой нет и быть не может - как смеет он допускать даже мысль об этом? Он ненавидит себя. Он знает, что Се Лянь легко позволит ему нечто подобное; более того, возможно, ему даже понравится. Но эта картина отразится в злосчастном зеркале, станет частью бесконечной фрески; и уже нельзя будет ни отступиться, ни прогнать иллюзию, ни растворить ее в запале страстей. Будто проклятое зеркало делало все реальным, делало частью истории, его истории, запоминало, гравировало - и это тоже было неправильно. Все это было неправильно. Он судорожно сжимал и разжимал алую обивку, оставляя на ней рваные параллели когтистых следов. Испортил ткань на алтаре - ну ничего. Пусть знают, что тому, кому они поклоняются, здесь было хорошо. Так хорошо, как только возможно. Теперь этот алтарь воистину окроплен, благословлен. Се Лянь вбирал его в себя, дыша размерено, почти трансово, помогая себе пальцами, что приобнимали корень и следовали тому же ритму. Прямо с вершины бьющего через край, мучительного наслаждения демон из последних сил напоминал ему: "Гэгэ, передохни... глубоко не нужно", и вновь проваливался в запредельное. Се Лянь и впрямь остановился и выскользнул; но лишь затем, чтобы выдохнуть, вспомнить старые техники, расслабить горло, и... Для Хуа Чэна настала пора окончательно признать, что видимость робких поцелуев в начале оказалась обманчива. Кажется, в его вскриках сквозило многое: "мой принц! мой повелитель! мой бог! мое сокровище! моя Любовь!" - основой всему, впрочем, служило всепоглощающее "Я больше не выдержу". - Я не выдержу, гэгэ, я сейчас... гэгэ, ты должен выпустить... - М-м, - помотал головой Се Лянь, всем своим видом выражая несогласие. Это тоже, надо сказать, выглядело забавно; но Хуа Чэну в тот момент было не до смеха. Страх осквернить божество заполнил его до краев: - Гэгэ, пожалуйста, не... Се Лянь был твердо настроен выказать неповиновение. Коварно щурясь, он насадился яростнее и сильнее, пока не почуял многообещающую, претворяющую взрыв пульсацию. Он замер, закрыл глаза - и секунду спустя горячий поток, словно вулканическая лава, хлынул в него, наполняя все тело уже хорошо знакомой демонической энергией. Теперь она ощущалась немного иначе: не то, чтобы мощнее, но будто прицельнее, острее, концентрированнее. А ещё - ощутимее и вкуснее. Она грела и приятно пахла мускусом. Когда Князь демонов взлетел выше звёзд, в его широко распахнутых глазах вновь отразилась ожившая фреска. Отчего-то на мгновение она перестала казаться ему неправильной, а увиделась гармонично встроенной в бесценную последовательность их совместного опыта; где чувства замыкаются вокруг самих себя, где есть лишь Двое, и каждый есть Бог - и одновременно самый переданный верующий. Это могло быть неправильно... Но это было правильно. Вновь обретшее способность говорить божество, улыбается: - С Днем нашей любви, Сань Лан. *** - Гэгэ, ну и зачем ты это сделал? - спросил Хуа Чэн с укором, вытирая принцу рот рукавом своего одеяния. Тот улыбался довольно, как сытый кот: - Ты ведь тоже так делаешь. И ты знаешь, я люблю, когда твоя энергия попадает в меня... - Этого можно добиться иначе, более приятными способами, и... гэгэ, ради всего святого, где ты этому научился?? Как ты смог с первого раза, и полностью.?..Если бы я знал, что ты будешь проделывать такое, я бы никогда этого не... - Я глотал мечи, - пояснил Се Лянь смущённо, но с налетом гордости. Хуа Чэн взглянул на него потрясённо: - Хочешь сказать, это не фигура речи? И ты говоришь об этом так спокойно?? Пожалуйста, пообещай, что больше не будешь делать таких вещей. - Таких, как сегодня? - поинтересовался принц с самым невинным видом. Хуа Чэн демонстративно закрыл лицо рукой: - Кош-мар. Ученик превзошел учителя. И что же... Это и впрямь похоже на глотание мечей? - Нет, - сказал Се Лянь, закидывая на него ногу и блаженно вжимаясь в шею, - Это гораздо приятнее. Переплетясь телами, они, теперь уже совместно, любовались зеркальной фреской на потолке; так она, пожалуй, стала выглядеть ещё вернее. Голосом, преисполненным трепета и благодарности, Хуа Чэн спросил: - Ты думал над моим вопросом, гэгэ? - Каким? - откликнулся Се Лянь рассеяно, не переставая парить где-то над землёй. - О подарке. Прости, но это... это укоренило меня в намерении подарить тебе весь мир. Я беру свои слова обратно. - Какие слова? - О том, что счастливее, чем есть, меня уже не сделать, - он шаловливо прищурился. Было ясно, что он шутит, но в народе говорят, что и в шутке есть доля правды, - Проси у меня все, что хочешь. - По правде говоря, я уже выбрал желание, - начал Се Лянь вкрадчиво. Демон тут же встрепенулся: - Говори. - А ты точно исполнишь? Ты сказал, я могу просить все, что угодно... - Исполню, гэгэ. Но помни, о чем ты обещал мне! Никаких мыслей о цене. - Никаких! - Никакой лишней скромности. - Никакой! - Это должно быть величайшее сокровище, достойное моего бога! - Так и есть! - В таком случае, я слушаю и повинуюсь, Ваше Высочество! - Я хочу котенка! - выпалил Се Лянь. Хуа Чэн от неожиданности даже выпустил его из рук: - Что? - Котенка, - повторил Се Лянь слегка виновато, - Ты сказал, я могу попросить о том, чего не мог позволить себе, даже будучи принцем. Во дворце не разрешали держать котят... Я так завидовал городским и деревенским ребятам, которые могли играть с котятами каждый день! А потом сотни лет у меня ведь не было дома... но я всегда мечтал, и вот... Некоторое время Хуа Чэн ошалело смотрел в его сторону. Наконец он встряхнул головой, сбрасывая оцепенение: - Гэгэ, я завтра же отправлюсь к лучшим заводчикам! Найду для тебя котенка с отменными породными данными, идеальной родословной, да хоть с подушки императора, и... - А давай просто переместимся в какую-нибудь деревню и возьмём первого, кто подойдет к нам, - заглянул ему в лицо Се Лянь с просительно-умильным выражением, - Это будет самый лучший подарок! Хуа Чэну не требовалось дышать, но он все же тяжело вздохнул. Похоже, его намерение осыпать возлюбленного королевскими дарами в очередной раз откладывалось; а вот делить его любовь теперь предстоит не только с Эмином. Но счастливая улыбка, озарившая лицо Его Высочества, определенно того стоила.