Жертва чудовище

Юный омега сидит на мягкой траве у самой кромки воды, утопая в зыбком свете уходящего дня. Постельно-зелёная ткань одежды ласково окутывала его хрупкую фигуру, а тонкие пальцы с тихой нежностью пробирались сквозь светлые пряди, сплетая их в косу. Волны озера лениво тянулись к его босым ногам, касаясь, щекоча, исчезая обратно в бездонную синеву. Он смотрел на воду, и в этом взгляде застыла тишина вечности. Глаза его, синие, как прозрачная глубина, отражали движение волн, дробивших закатное золото. Он улыбался — чисто, искренне, будто свет пробрался сквозь него и вспыхнул на губах. Каждый день он приходил к этому озеру, но оно всегда было новым. Никак не мог насытиться — с каждым разом оно снова пленяло, снова очаровывало, снова затягивало в себя. Он любил свои глаза. Потому что в них отражалось это озеро. Потому что они были такими же — синими, бездонными, живыми. — Тэхён-а! — громкий голос разорвал тишину, точно камень, брошенный в гладкую гладь воды. Тэхён вздрогнул, его пальцы замерли в движении, не доплетя тонкую косу. Он медленно повернул голову, встречая взгляд своего друга. В уголках губ застыла тень улыбки — тёплой, мягкой, наполненной светом. Чимин. Дождавшись, пока тот подойдёт ближе, Тэхён наклонил голову чуть в сторону, глядя снизу вверх. — Что на этот раз, Чими? Опять что-то безумное? — в голосе скользнула ласковая насмешка, как солнечный блик на воде. Чимин... Он всегда был таким. Слишком ярким, слишком живым, слишком взрывным, словно пламя, которому не хватало воздуха. Тэхён до сих пор помнил прошлый год — оглушительный грохот, пыль, оседающая на уставшие лица жителей деревни. Взорванный склад, разлетевшиеся в разные стороны остатки урожая, злые голоса старейшин и тяжёлая рука отца, обрушившаяся на Чимина. Но тот только отряхнулся, улыбнулся своей привычной лукавой улыбкой — и снова шагнул вперёд, точно ничего не случилось. Тэхён не мог на него злиться. Как можно сердиться на солнце за то, что оно светит слишком ярко? — Я… Тэхён, тебя срочно вызывает отец! — голос Чимина разорвал воздух, дрогнул, запнулся, точно боялся самого себя. Тэхён вскинул бровь, но не шелохнулся, продолжая всматриваться в друга с лёгким недоумением. — На собрание старейшин, — добавил Чимин, и в его голосе было нечто… неправильное. Тэхён медленно поднялся, отряхнул лёгкие складки на одежде и шагнул ближе, заглядывая в знакомые глаза. В них искрился беспокойный свет, тёмный, как тучи перед грозой. — Что случилось? — голос его был ровным, но в нём уже поселился холодок тревоги. Чимин отвёл взгляд, крепко прикусил губу, будто бы пытался сдержать слова, рвущиеся наружу. Тэхён видел, как дрожат его пальцы, как подрагивают плечи. — Чимин, — теперь в его голосе звучала сталь. И тогда Чимин всё-таки посмотрел на него. Глаза, всегда сияющие солнцем, теперь наполнились сыростью осеннего дождя. — Тэхён-а… — он судорожно вздохнул, губы дрогнули, словно от боли. — Тебя… могут отдать Зверю. Тэхён замер. Слова упали, как удар грома в ясном небе. Разорвали воздух. Впились в кожу. Озеро позади него всё так же плескалось, лёгкий ветер всё так же перебирал траву. Мир не изменился. Но внутри что-то сломалось.

***

— Я не хочу! — крик вырвался из его груди, обнажённый, отчаянный, пропитанный страхом. Тэхён метался по комнате, как зверь в клетке, гнев его был ураганом — разрушительным, беспощадным. Сердце стучало в ребра, воздух в лёгких был колючим, как морозный ветер. Но отец… Отец сидел за столом так спокойно, так непринуждённо, словно всё происходящее не имело значения. — Это не обсуждается, Тэхён. Просто прими это. Слова прозвучали холодно, ровно, без единой эмоции. И этим он сломал его сильнее, чем могло бы сделать любое наказание. — Всё равно к утру ты вернёшься. Выпьешь зелье, забудешь, будешь счастливым, как все омеги до тебя, — продолжал он, даже не глядя на сына. — Отец… Да как вы… Как вы можете?! — голос его дрожал, ломался, врывался в тишину, как разбитое стекло. Глаза жгло, губы дрожали, отчаяние клубилось в груди, и Тэхён больше не мог стоять. Он упал на колени, схватившись за край отцовского одеяния, уткнувшись в него, как ребёнок, моля, умоляя: — Пожалуйста… Пожалуйста, не отдавайте меня… Я не хочу… Прошу… Но отец только тяжело вздохнул. Тяжёлое, грузное молчание зависло в воздухе, прежде чем он встал, обошёл сына, направился к двери. Тэхён поднялся следом, шатаясь, пытаясь удержать его, остановить, но отец уже открывал дверь. И прежде чем шагнуть за порог, произнёс то, что окончательно разбило его: — Не ной. Это всего лишь кошмар на одну ночь. До моего прихода приведи себя в порядок. Сегодня он заберёт тебя. Дверь закрылась. И в комнате стало слишком тихо. Тэхён стоял в пустом коридоре, один, залитый тусклым светом лампад. Он дрожал. Слёзы, большие, горячие, тяжелые, стекали по его щекам, падали вниз, оставляя прозрачные росчерки на нежной ткани его одежды. Бледно-зелёное утреннее платье уже не казалось таким лёгким — оно тянуло вниз, будто впитывало его боль, пропитывалось ею, делало весомее. Запах его феромонов — прежде мягкий, ласковый, как первый дождь в начале весны, — теперь горчил. В воздухе витало отчаяние, едва уловимое, но разрушающее, как ржавчина. Он не выдержал. Сил больше не было. Тэхён упал на колени, сжимая пальцы в кулаки, вдавливая ногти в ладони, пытаясь хоть так заглушить боль. Она захлёстывала его, закручивала в вихре одиночества. Отец… Отец отдал его. Предал. Ему было страшно. Как он пойдёт к Зверю? Как? Он ничего не знает о нём, кроме шёпотов, глухих, страшных рассказов, перешёптываний у костра. Зверь появился в лесу несколько лет назад, сильный, не знающий преград, жестокий. Он потребовал омегу — чистого, совершеннолетнего. И всякий раз деревня отдавала. К утру омеги возвращались. Пили зелье, забывали. Жили дальше. Но Тэхён… Он ведь не совершеннолетний. Почему выбрали его? Почему Зверь потребовал именно его? Он дрожал, вглядываясь в деревянные доски пола, размытые от слёз. Он не хочет этого. Он хотел бы сохранить себя для любимого. Для кого-то, кто бы смотрел на него с нежностью, с трепетом, с любовью. Даже если такого человека у него ещё нет. Но теперь у него не будет выбора.

***

Старая омега с ласковой улыбкой осторожно возложила венок на его голову. Красные розы, густые, душистые, тяжело легли на светлые пряди. Их аромат заполнил воздух, пронзительный, тёплый, слишком живой для такой ночи. Эти цветы выращивали в саду одинокой омеги — женщины, которая когда-то тоже стояла так же, как он. Её пальцы, тёплые и шершавые от времени, бережно расправили красный платок, закрывая его лицо. Тэхён не двинулся. Он чувствовал её взгляд, изучающий, оценивающий. Она долго молчала, будто всматривалась в его судьбу, читала её меж тонких линий на коже. И вдруг — лёгкий вздох, почти довольный. — Ох, повезло же твоему будущему альфе, — сказала она, с ноткой улыбки в голосе. — Такой завидный жених. Сердце в груди сжалось. — Жаль, что в лапы Зверя идёшь. Но ничего, всё хорошо. Моя дочь тоже была там, а теперь счастливо вынашивает ребёнка от своего мужа! Она сказала это так легко, так просто, будто и не было в этом ничего страшного. Но Тэхёну не стало легче. Ему не могло стать легче. Потому что есть только одно, что могло бы спасти его от этой ночи. И этого не случится. — Ох, не плачь, сынок… Только макияж испортишь, — голос её был мягким, но в нём звучала печаль. Она смотрела на него — такого хрупкого, такого несчастного — и сердце сжималось. Когда слёзы дрожащими каплями скатились по его щекам, женщина подошла ближе и обняла его. Крепко. Словно пыталась удержать, защитить, укрыть от того, что неизбежно. Она сочувствовала. Ведь она — мать. И пусть Тэхён не её сын, но в этот момент он был таким же ребёнком, таким же напуганным, каким когда-то была её дочь. Она помнит. Помнит, как отдала девочку в руки старейшин, как та плакала, как дрожала. Помнит, как сама не спала до утра, боясь, что не услышит шагов за дверью, что её дочь не вернётся. И теперь, глядя на Тэхёна, её сердце вновь ныло. Но что она могла сделать? Против старейшин не пойдёшь. Себе дороже выйдет. Поэтому она просто держала его, гладя по спине, словно это могло успокоить. Но знала — не могло. Где-то за спиной раздался щелчок замка, затем — протяжный скрип двери. Но никто из них не услышал. Они продолжали стоять в тёплом, тесном объятии, словно ребёнок и мать. Женщина держала его крепко, будто боялась, что если отпустит, он рассыплется. А Тэхён… Тэхён прятался в её руках, сжимался, словно мог стать меньше, спрятаться от всего, что ждало его впереди. Тепло. Такое мягкое, настоящее, живое. И он хотел бы ощущать его дольше. Хотя бы немного. С самого детства у него не было матери. Она умерла при родах. Тэхён слышал шёпоты в деревне, слышал, как люди говорили, что его отец любил его папу безумно, глубоко, так, как, возможно, больше никогда никого не полюбит. Может, поэтому, когда его возлюбленный умер, отец возненавидел его? Тэхён думал так. Ведь если бы это было не так… Он бы хоть раз увидел в его глазах что-то, кроме холода. Но он не видел. Никогда. — Тэ… Жалобный, дрожащий голос Чимина прорезал воздух, словно тонкая трещина по льду. Тэхён сжался, не желая отпускать это последнее тепло, но всё же медленно отстранился. Его лицо, печальное, испачканное слезами, поднялось, встретив обеспокоенный взгляд друга. Чимин не выдержал. Он сорвался с места, побежал, почти налетел на него и с силой обнял, вжимая в себя, вдавливая, словно мог уберечь, спрятать, спасти. Так сильно, что у Тэхёна перехватило дыхание. Он закашлялся, хрипло, слабо. — Ох, прости… Прости! — спохватился Чимин, тут же отстраняясь, но не выпуская его до конца. Тэхён качнул головой. — Ничего… я… Он хотел сказать "я в порядке", но был бы это правдой? Он не чувствовал себя так. — Почему ты здесь? — голос дрогнул, наполненный тревогой. — Тебе ведь запретили приближаться ко мне до завтрашнего дня. Чимин ничего не сказал. Тэхён и так знал ответ. Всего несколько часов назад друг пытался помочь ему сбежать. Это было глупо, нелогично — у Тэхёна не было ни плана, ни места, куда идти, а зима уже подбиралась к порогу. Но они всё равно попробовали. Их поймали. Они были так близко… Совсем немного — и, возможно, всё сложилось бы иначе. Но старейшины не дали им шанса. Тэхёна заперли в его же доме. Чимина отчитали, запретили приближаться. Но он всё равно здесь. Стоит рядом, нарушая запрет, будто и не было никаких приказов. Тэхён сжал пальцы в кулаки. — Чимин… Что ты на этот раз задумал? — спросил он, глядя на друга в поисках ответа. Тот лишь молчал. — Я… — Чимин хотел что-то сказать, но звук шагов пронзил воздух, и слова застыли на его губах. Пришли. За Тэхёном. Время вышло. Он сглотнул. — Спрячься, Чимин, — голос был тихий, но в нём не было просьбы. Лишь холодное принятие. Лишь хрупкая попытка убедить себя. — Я… Я пойду. Я смогу. Тэхён не знал, правда ли это. Но если он не скажет этого вслух, если не услышит, то не будет и иллюзии, что он контролирует хоть что-то в этом кошмаре. Чимин сжал челюсти. Хотел возразить, хотел что-то сделать — но что? Женщина рядом лишь грустно улыбнулась. Понимающе. Сострадательно. Но что её улыбка могла изменить? Шаги становились ближе. — Иди, Чимин. Тэхён торопливо подтолкнул его к шкафу, почти впечатывая в тёмное нутро деревянной тени. Шаги за стеной приближались, слишком быстро, слишком близко. Чимин смотрел на него упрямо, сжатые губы, дрожащие руки — но Тэхён молил его без слов, умоляя взглядом. Чимин сглотнул. Горькие, пропитанные страхом феромоны разливались в воздухе, тяжелые, колючие. Но он послушался. Он скрылся в шкафу, сжавшись, насколько позволял узкий деревянный мир, прижав кулаки к коленям. И в этот момент дверь отворилась. — Тэхён. Холодный голос отца пронзил комнату, как лезвие ножа. Тэхён вздрогнул. — Идём. Хватит уже ныть. Слова были полны осуждения, безразличия — сухие, режущие. Как и взгляд. Равнодушный. Пустой. Тэхён сжал губы, почувствовав, как что-то внутри снова ломается, падая в бездну.

***

Юный омега идёт по тропинке, но куда — он не знает. Он просто идёт. Под ногами шуршит опавшая листва, тени деревьев тянутся к нему, будто холодные руки. Лес молчит. Или это он сам не слышит ничего, кроме бешеного стука собственного сердца? Он вздрагивает на каждый шорох, каждый звук — будто хищник уже скользит где-то рядом, уже смотрит, уже ждёт. Он хочет идти быстрее. Но платье — тяжёлое, тёмно-красное, с золотыми узорами, напоминающими тонкие когти — цепляется за землю, за ветки, не даёт. Шаг. Ещё шаг. Он чувствует себя невестой, но чья это свадьба? Его? Или зверя? Он не знает. Не может контролировать ничего. Только идти.

***

Тьма дышит в спину. Тэхён чувствует её кожей – холодные пальцы страха оплетают горло, сжимают так, что воздух даётся с трудом. Звуки приближаются: шорох, треск сломанной ветки, рваное, недоброе рычание. Оно здесь. Оно идёт за ним. Омега застывает, как зверёк, попавший в смертельный свет фар. Сердце рвётся в панике, хочет броситься прочь, спрятаться, исчезнуть. Но Тэхён знает – бесполезно. Если побежит, хищник настигнет его быстрее. Если останется – хищник всё равно найдёт. Выбора нет, но страх всё ещё шепчет: «Беги». Тэхён зажмуривается. Темнота под веками глубже, безопаснее. Он не хочет видеть, не хочет знать, как выглядит тот, кто стоит так близко, что можно услышать хриплый вдох. Холод пронзает воздух, впивается в кожу, и он чувствует – зверь здесь. Громкий, отчаянный глоток воздуха. Он боится дышать. Боится даже моргнуть. А позади – рычание. Голодное. Терпеливое. Неизбежное. Касание – ледяное, обжигающее, чужое. Омега вздрагивает. Ему кажется, что это сон, но ногти зверя — острые, ощутимо реальные — впиваются в его кожу. Он резко распахивает глаза, и ужас, накопившийся в лёгких, вырывается криком. Застыв, он поднимает взгляд. И встречается с ним. Ожидал ли он увидеть нечто чудовищное? Да. Ожидал ли ощеренную пасть, пропитанную кровью, чуждые глазам контуры монстра? Несомненно. Но перед ним — волк. Не чудовище из кошмаров, не порождение тьмы. Обычный. Черный. Живой. Тэхён никогда не видел волков, но всегда знал, что они существуют. Думал, что они просто звери, просто часть этого мира. Но тот, кто стоит перед ним, не кажется просто зверем. Он крупнее, чем должен быть. Его тень ложится на снег, перекрывая свет, его дыхание слышно в неподвижном воздухе. Он смотрит. Слишком осознанно, слишком глубоко. Тэхён всё ещё боится. Его сердце ещё сжимается в панике. Но в этом взгляде есть что-то другое. Что-то, что не даёт ему отпрянуть. Что-то, что заставляет смотреть в ответ. Омега дрожит. Дрожь пробегает по телу, забираясь под кожу, цепляясь за кости. Он пятится назад, будто есть шанс спастись. Но взгляд волка — тяжёлый, властный — говорит ему: не смей. Беги — всё равно поймаю. Но страх сильнее разума. Тэхён делает ещё один шаг, и земля предаёт его. Ветви, сухие и хрупкие, ломаются под ногами, и он падает. Воздух вырывается из лёгких, комом застревает в горле. Больно. Холодно. Страшно. Шаг. Волк приближается. Шаг. Снег хрустит под его лапами, мерно, медленно, почти спокойно. Тэхён всхлипывает. Глаза горят от слёз, расплывается мир, стираются границы реальности. Он видит только этого зверя — тёмную тень на фоне бесконечного белого. — Не… убивай. Его голос — тише зимнего ветра. Дрожащий. Жалкий. Он сам ненавидит, как звучит. Как беспомощно выворачивается в мольбу. Зачем он просит, если знает, что к утру всё равно отпустят? Зачем боится, если знает, что это всего лишь его обязанность? Не знает. Совсем. Но страх — живой, всепоглощающий. И зверь перед ним — тоже. Омега ломается. Его тело — дрожащая тень на снегу. Грудь вздымается судорожно, разорванный воздух срывается с губ всхлипами. Слёзы жгут кожу, скатываются на холодную землю, исчезают в белом. Он не сопротивляется, не может — что он вообще может против этого? Волк приближается. Теперь так близко, что Тэхён чувствует его дыхание — горячее, почти живое. Он зажмуривается крепче. И ждёт. Но удара не следует. Зверь, задержавшись, делает шаг назад. Тэхён не замечает. Он слишком сломан страхом, слишком поглощён ожиданием конца. Он застрял в собственном кошмаре, и только прикосновение — тёплое, чужое, реальное — прорывает его. Шероховатый язык касается его щеки. Тэхён вздрагивает, будто обожжённый, и срывается в крик: — Нет! Прошу… прошу… Голос рвётся, спотыкается на каждом слове. Он открывает глаза, глубокие, синие, растерянные, и встречается взглядом с хищником. — Прошу… Отчаяние давит на грудь. Ему кажется, что зверь смотрит слишком долго. Слишком внимательно. Как будто понимает. Слишком близко. Омега чувствует тепло зверя — оно обволакивает, пробирается сквозь дрожащую кожу, пугает. Волк стоит так рядом, что между ними не остаётся воздуха. Только страх. Только безысходность. Крик застывает в горле. Он осознаёт — вопли не помогут. Только разозлят. И тогда... тогда уже точно ничего не исправить. Он заставляет себя замолчать. Заставляет себя дышать ровнее. Заставляет себя жить. Волк смотрит. Долго, пристально, изучающе. А потом — совершенно неожиданно — мягко касается его уха горячим языком. Тэхён ахает. Не от страха. От… чего-то иного. Он всё ещё дрожит. Всё ещё не может пошевелиться. Но внутри — не только ужас. Волк… он не убивает. Он лижет его. — Ч-что... Ч-что ты д-делаешь?.. — голос Тэхёна дрожит, ломается, будто треснувший лёд. Глупый вопрос. Глупый Тэхён. Он спрашивает, будто зверь способен ответить. Будто понимает. Но что ему остаётся? Молчать? Бежать? Он знает — не выйдет. Волк не останавливается. Горячий, шероховатый язык проходит по его коже, медленно, без спешки. Сначала мочки ушей — влажное прикосновение заставляет омегу вздрогнуть, вжаться в снег, но зверь идёт дальше. К шее. Тэхён пискнул. Тихо. Отрывисто. Но это был не страх. Язык — длинный, тёплый, шершавый — скользит по его коже, оставляя мокрые дорожки, впитывающиеся в морозный воздух. Это нежность, обернутая в чуждую, звериную дикость. Это не угроза, не нападение… Но что тогда? Юный омега не знает. Он не понимает этого. Но чувствует. Слишком остро. — П-подожди… — голос Тэхёна тонет в воздухе, будто капля в тёплом лете. Но лето приходит в его феромонах. Горечь дождя, пропитавшая их минуту назад, исчезает. Теперь это нежность — тёплая, ласковая, как первый летний ливень после долгой засухи. Вода, смывающая усталость. Воздух, наполненный прохладой. Волк чует это. Он дышит глубже. Его запах тоже меняется — глина после дождя. Тёплая, сырая, насыщенная. Он наполняет воздух, сплетается с омежьими феромонами, проникает в лёгкие, заполняет собой весь мир. Волк замирает, втягивает этот новый аромат. Принюхивается. Его взгляд становится другим. Глубже. Темнее. Он понимает. Зверь не колебался больше. Острая хватка зубов разорвала ткань, не оставляя ни единого шанса на спасение. Короткий, испуганный вскрик сорвался с губ Тэхёна, но было поздно. Одежда с треском сползла с его тела, оставляя его дрожащим в полумраке. Теперь он понял. Он был голым. Сидел прямо перед чудовищем, и это осознание вонзилось в него, как лезвие. Тэхён инстинктивно отвёл взгляд, цепляясь за призрачную надежду, что, может быть, если он не увидит... Но эта ошибка стоила ему последнего осколка спокойствия. Зверь дышал тяжело. Горячий выдох коснулся его кожи, заставляя невольно содрогнуться. А затем Тэхён увидел. Вырвавшийся из мехового плена, твёрдый, пульсирующий от жажды, возбужденный член был неоспоримым доказательством звериного желания. Омега шумно сглотнул. Тэхен замер, когда горячий, влажный язык зверя прошелся по его напряженной груди, оставляя за собой дрожащую дорожку тепла. Он не сдержал резкий, сорвавшийся с губ вскрик — не от боли, нет. Скорее, от неожиданности, от странного, смущающего ощущения, разливающегося внутри, заполняющего его до самых кончиков пальцев. Феромоны, всегда сдержанные, теперь становились легче, слаще, едва заметным шлейфом пропитывая воздух. Он знал, что зверь чувствует это. Чувствует его растерянность, чувствует предательскую дрожь в мышцах. Чувствует все. Тёплое дыхание скользнуло по его груди, и Тэхен зажмурился, бессознательно вжимаясь в поверхность под собой. Зверь снова наклонился, снова обвел языком его сосок, теперь уже медленнее, почти дразняще, вырывая из него тихий, глухой звук. Он не мог этого хотеть. Не мог — но тело реагировало иначе. Зверь принюхался, и Тэхен не был уверен, но казалось, что тот доволен. Доволен тем, что чувствует в его запахе, доволен каждым его судорожным вздохом. И больше не медля он склонился снова, вылизывая чувствительную кожу, лаская ее, изучая каждый изгиб, каждый миллиметр, заставляя омегу кусать губы, лишь бы не дать голосу сорваться с губ. Тэхен не знал, что страшнее: зверь, чьи когти сжимались на его бедрах, или собственная предательская дрожь, с которой он выгибался навстречу этим ласкам. Зверь замер. Оторвавшись от разгоряченной кожи, он поднял взгляд, впиваясь в затуманенные, полные странного, мучительного желания глаза омеги. Тэхен был взъерошен, его дыхание сбивалось, а губы чуть дрожали, словно он пытался сказать что-то, но не находил нужных слов. Зверь нахмурился. Что-то было не так. Эти ласки... они были простыми, ничего особенного. Достаточными, чтобы вызвать дрожь, заставить его выгибаться, но не настолько, чтобы довести до такого состояния. Омеги не реагируют так — если только... Мысль обрушилась на него, холодным, резким осознанием, заставив зверя сузить глаза. Течка. Перед ним течная омега. Зверь медленно втянул воздух, ощущая, как феромоны Тэхена наполняют пространство. Тяжелые, пряные, они обволакивали, проникали под кожу, манили. Он даже не заметил, как омега начал их выпускать, как они сплетались с его собственным запахом, создавая нечто опьяняющее, вызывающее странную, животную реакцию в его теле. Тэхен дрожал. Лежал перед ним, раскрасневшийся, и смотрел так, будто сам не понимал, чего хочет, но все же тянулся к нему. — Еще... — голос его был хриплым, едва слышным. — Я... хочу... Тэхен не осознавал. Не понимал, кому говорит эти слова. Зверь склонился ниже, вглядываясь в это хрупкое, смятенное выражение лица. Как же легко было бы взять. Разорвать. Подчинить. Но он знал: это не желание. Это инстинкт. И он собирался ему поддаваться. Волк затаился, наблюдая, как дрожит омега, жалкие остатки разума борются с инстинктами. Запах течки раскаленным лезвием резал воздух, насыщенный влажной сладостью. Он склонился ниже, выдыхая тепло на обнаженную, слабую дырочку. Омега сжался, едва ощутимый страх пронесся в карих глазах, но не мог перекрыть другого — первобытного, животного желания. Смазка текла густыми, розоватыми каплями, пропитывая воздух запахом, от которого зверь скалил клыки. Член его дернулся, но он сдерживал себя, смакуя момент. Тэхён задрожал, закрыл себя ладонями — глупый жест сопротивления. Волк рыкнул. Лапы разжали хрупкие запястья, обнажая перед ним сокровенное, так, как должно быть. Доминирующий запах сырой глины накрыл омегу волной, впиваясь в сознание, ломая остатки воли. Давит. Подминает. Заставляет подчиниться. И Тэхён подчинился. Его руки, такие нежные, такие красивые, больше не прятали то, что принадлежало альфе. Дрожь пробежала по телу, но не от страха — от осознания неизбежного. Горячий стыд заполнял грудь, но он не двигался. Не сопротивлялся. Не мог. Волк ухмыльнулся, оскаливая клыки, его глаза горели в полумраке, впиваясь в раздвинутые бедра. Он ждал. Смаковал момент, наслаждался покорностью омеги, каждым его сбившимся вдохом, каждым предательским толчком бедер навстречу. Тэхён захлебнулся собственным всхлипом, когда горячий, шершавый язык разорвал хрупкую границу, медленно проникая внутрь. Его ноги вздрогнули, но лапы зверя держали крепко, не давая сомкнуться, не давая закрыться. Тепло. Влажно. Дико. Зверь рванулся глубже, вкус наслаждения наполнял его пасть, заставляя рычать от удовольствия. А Тэхён — стонать, забывая обо всем, кроме того, что альфа делает с ним. Волк заглатывал его, без остатка, без жалости. Он пил, растягивал вкус на мгновения, словно запоминая. Смазка текла по его языку — розовая, чистая, как дождь, оставляя послевкусие сырости и дрожащей плоти. Он вылизывал, проникал глубже, выгрызал наслаждение, заставляя тело омеги вибрировать под ним. Тэхён раздвигал ноги — послушно, почти покорно. Он дрожал, но не от страха, а от удовольствия, которое с каждым мгновением становилось невыносимым. Он задыхался, выгибался, двигался навстречу, сам выпрашивая больше. — Еще... ах... я... — голос рвался, прерывался стонами. Альфа не остановился. Он знал. Он чувствовал. И все равно продолжал — глубже, жестче, настойчивее. Язык скользил по чувствительным местам, выворачивая из омеги отчаянные вскрики. — Ах!.. — в последнем вздохе растворился его крик. Тело сотряслось, спазмы прокатились по нему, сжигая изнутри. Удовольствие ударило резко, мощно, почти болезненно. Он кончил, широко распахнув глаза, на грани слез и бессилия. Но волк не останавливался. Он еще не насытился. В последний раз он лизнул его разгоряченную дырочку, медленно, с наслаждением, и отступил. Морда волка была в грязи их соития — розоватые потеки смазки и слюны стекали по его губам, капали с подбородка. Тэхён увидел это и, вспыхнув, зажмурился, спрятал лицо в ладонях. Стыд опалил кожу, но тело все равно предательски дрожало, раскрываясь перед альфой. Волк лишь довольно рыкнул, скользнув взглядом по его трепещущему телу. Странная смесь покорности и желания — он считал это восхитительным. Острые когти нежно раздвинули его бедра, заставляя воздух с шумом сорваться с губ омеги. Он ахнул, но не посмел сопротивляться. "Такой хороший " — подумал волк и склонился к нему, лапой проводя по спутанным кудрям, ощутив их мягкость, — " такой мой" Тэхён был беспомощен под ним, слишком сломленный страстью. Полураскрытые губы, тяжелое дыхание, затуманенный взгляд — он выглядел как чистое воплощение похоти. Волк не мог больше ждать. Он хотел его. Прямо сейчас. Почувствовать, как его разрывает горячее нутро, как дрожит тело, приняв его полностью. Зверь склонился ниже, облизывая пересохшие губы, и, не медля больше, вошел в него. Тэхён распахнул глаза, полный немого крика, но голос застрял в горле, растворившись в сдавленном выдохе. Ему не хватало воздуха. Его распирало изнутри — слишком плотно, слишком глубоко, слишком много. Зверь вошел до конца, заполняя его целиком, и если бы не горячая течка, если бы не беспощадная растяжка, он бы просто разорвал его. На какой-то миг альфа замирает, позволяя ему привыкнуть. Наслаждается. Чувствует, как дрожит чужое тело, сжимается вокруг него, но уже принимает, тянется навстречу — как дрожащий от страха, но покорный зверек. И все же… Он все еще слишком узкий. Слишком сладкий. И эта сладость будоражит, вынуждает рычать от нетерпения, гнуть его еще глубже, заполняя до отказа. Тэхён не мог думать. Он просто ощущал — все, целиком, до исступления. Как только зверь понял, что омега привык, он начал двигаться. Не мягко, не грубо — с расчетливой уверенностью хищника, наслаждающегося своей добычей. Тэхён ахнул, срываясь на громкий стон. Боль и удовольствие смешались воедино, накрывая его, словно волна. Слишком плотно, слишком глубоко, слишком… правильно. Зверь, заметив блеск восторга в его глазах, усмехнулся. Сладкий. Грешно сладкий. Ему больше не нужно было быть осторожным. Он начал вбиваться жестко, без пощады, разрывая омегу изнутри своим размером. Каждый толчок вгонял его глубже, вырывал из легких Тэхёна прерывистые, почти задыхающиеся стоны. Он не мог дышать. Не мог думать. Только чувствовать, как его заполняют, владеют, ломают до самой сути. — Ах! — вырвалось из уст омеги, пронзительным криком разрезая вязкий воздух. Его тело содрогнулось, выгнулось, и белая горячая липкость испачкала его дрожащий живот. Он сам не ожидал этого — слишком быстро, слишком резко, слишком мощно. Зверь замер. Ухмылка, хищная, довольная, скользнула по его губам. Но на этом он не остановился. Сжатие. Такое болезненно-сладкое, обволакивающее, доводящее до грани. Он зарычал, когда узкие, спазмирующие стенки сжались вокруг него, словно намертво вцепившись, не отпуская. Это сводило с ума. И он двинулся снова. Глубже. Жестче. Настойчивее. Омега был слишком чувствителен теперь, его тело дрожало в агонии послетекущего оргазма, но зверя это только раззадоривало. Он толкался без пощады, заставляя его буквально захлебываться своими криками, выворачивать горло наизнанку от остроты ощущений. Это было невыносимо. Это было восхитительно. Альфа чувствовал, как приближается кульминация. Жар внутри его нутра жадно сжимался, требуя разрядки, и он подчинился этому инстинкту. Движения становились все жестче, глубже, хищнее. Он трахал омегу с безудержной яростью, как зверь, как истинный хищник, желающий оставить в своем партнере не просто след — метку, собственность. Его тело содрогнулось в последний раз, и он вогнал себя до конца, зарычав так, что стены задрожали. Оргазм накрыл его, горячий, обжигающий, пульсирующий волнами, и он вылился внутрь, наполняя его до края. Но этого было мало. Узел раздувался, запирая омегу, не позволяя той драгоценной белой жидкости вытечь. Тэхён распахнул глаза, его рот искривился в беззвучном крике. Он был растянут до предела, разорван этим ощущением, заполнен до отказа. Давление внутри было невыносимым, узел пульсировал, расширялся, словно намереваясь сломать его окончательно. Слезы хлынули из его глаз, горячие, сбивающиеся в капли на разгоряченных щеках. Это было слишком. Слишком больно. Слишком сладко. Его тело выгнулось в последнем конвульсивном оргазме, и он потерял сознание, срываясь в глубокую, темную пустоту. Зверь наблюдал за ним, чувствуя, как сердце омеги замедляется, дыхание становится ровнее. Осторожно, почти нежно, он приподнял его в своих мощных лапах, прижимая к себе, позволяя теплу своего тела окутать его. Теперь оставалось только ждать, пока узел ослабнет. И он ждал, охраняя свою омегу, свою собственность.