Жертва чудовище

Мир застыл. Вырвался из привычного течения, оборвался, словно нить в дрожащих пальцах. Намджун смотрит на Тэхёна широко раскрытыми глазами — полными удивления, горечи и той немой, неизбежной боли, что жжет изнутри, разъедая сердце, словно кислота. Он любил. Любил омегу, которого, как оказалось, уже держат в чьих-то руках, в чьем-то тепле. Но не это пронзает его насквозь — нет. Если бы только чужая метка… он бы боролся. Бросил вызов судьбе, рвал когтями, доказывал, что достоин. Но ребенок… Доказательство. Неоспоримая печать. Что-то большее, чем просто слова и обещания. Намджун медленно поднимается с колен. Его движения резкие, но приглушенные, будто вода гасит пламя в нем. Он не смотрит на Тэхёна — не может. Боль слишком остра, слишком свежа, слишком ярко вспыхивает в груди, выжигая его изнутри. Он не верил в любовь с первого взгляда. Всегда считал это наивным, детским бредом, иллюзией. Но он полюбил. И его сердце разбилось. — Тебе стоит уйти. Голос Тэхёна мягкий, но в нем звенит сталь неизбежности. Он смотрит на Намджуна взглядом, полным сожаления, как если бы мог сшить обратно его разбитое сердце одними лишь словами. Но не может. — Я сожалею… — он запинается, не зная, какие слова способны облегчить боль, которая тянет воздух между ними в липкую, удушающую тишину. Намджун криво усмехается — безрадостно, пусто, словно выдыхает последние осколки надежды. — Не стоит. Голос его глух, слова ломаются в горле, но он не позволяет себе ни одной слезы. Он сжимает кулаки, оборачивается резким, хищным движением, словно пытается убежать не от Тэхёна — от себя самого. И тогда это происходит. Громкий рык разрывает воздух, пронзает пространство, как раскат грома перед бурей. — Нет! Нельзя! — Тэхён кричит, но звук его голоса тонет в чужом зверином рычании. Намджун не успевает осознать, что происходит. Тяжесть обрушивается на него, сбивает с ног, вжимает в землю. — Ч-что? Дыхание застывает в горле. Холодный страх пронизывает тело насквозь, сковывает каждую мышцу. Волк. Глаза жгучие, желтые, как расплавленный янтарь. Оскаленные клыки блестят в полумраке. Намджун сглатывает. Его тело дрожит. Сердце замирает. — Нет, подожди! Отпусти его! — голос Тэхёна дрожит, срывается на ноте паники, когда он бросается вперед. Он не знает, как остановить зверя, как убедить его, но это — единственное, что остается. Волк поднимает на него взгляд — тяжелый, темный, пронизанный безмолвной яростью. Глаза его сверкают в полумраке, изучают, вымеряют. И все же — подчиняется. Медленно, нехотя, напряженные мышцы дрогнули, и спустя несколько долгих мгновений он сходит с Намджуна. Но не отступает. Он стоит перед Тэхёном — преградой, стеной, инстинктом. Его лапы твердо упираются в землю, а тело напряжено, будто пружина, готовая сорваться. Взгляд его остается цепким, жестким, следит за каждым движением Намджуна. Шаг в его сторону — и волк сорвет горло. Намджун не двигается. Его тело застыло в шоковом оцепенении, грудь тяжело вздымается, сердце бьется где-то в горле. И тогда он видит это. Волк... усмехается. Не привычной звериной гримасой — осознанно, хищно, будто бы понимает всю глубину его страха. — Ч-что… Т-ты такое, черт возьми… — голос Намджуна звучит приглушенно, словно ветер выдувает из него последние капли уверенности. Он заикается, говорит тихо, осторожно, чтобы не спровоцировать зверя. Медленно, дрожащими руками, он опирается о землю и поднимается. Его тело трясется, как у загнанного кролика, пойманного в пасти хищника. — Уходи, Намджун. Прошу тебя. Тэхён стоит недвижимо, каждая клетка его тела напряжена. Он боится сделать лишний шаг — боится не за себя, а за них обоих. За зверя, что может погибнуть от руки человека. За Намджуна, который не понимает, в какую бездну шагнул. Он знает, как альфы умеют сражаться. Как быстро обнажается оружие, как легко смерть проникает в плоть. — Тэхён, отойди. Голос Намджуна звучит уже тверже. В нем есть упрямство, решимость — защитить, спасти, бороться. Он делает шаг вперед. Зверь рычит. Глубоко, гортанно, с вибрацией, что прокатывается по воздуху, заставляя его густеть, как пред грозой. Сталь напряжения режет пространство между ними. Еще одно движение — и ночь захлебнется кровью. — Уходи, Намджун. Со мной всё будет хорошо, правда… Голос Тэхёна дрожит от отчаяния. Он хочет спасти их обоих — но знает, что не сможет. Намджун не слушает. Секунда — и холодный блеск металла вырывается из ножен, отражая слабый свет. Всё происходит слишком быстро: выстрел, глухой звук разорванного воздуха, вспышка огня. Тэхён не успевает крикнуть. Пуля рвет тишину, жалит зверя, впивается в его переднюю лапу. Глухой, рваный вой пронзает ночь — вой боли, ярости, предательства. Тэхён вскрикивает, но его голос тонет в хаосе. Зверь опускает взгляд на рану, и в следующее мгновение его желтые глаза вспыхивают чистой, необузданной яростью. И он бросается. Тяжелое тело с силой обрушивается на Намджуна. Клыки, когти, хищная мощь, жажда мести. Альфа не успевает понять, как оказывается под ним, вжатыи в землю, беспомощный перед разъяренным хищником. — Нет! Не делай этого! Пожалуйста… Крик Тэхёна рвет воздух, словно последний вздох перед бездной. Он не хочет видеть кровь. Не хочет видеть смерть. Хочет только спрятаться в теплом гнезде, в тихом укрытии, где не будет боли, войны, насилия. Хочет, чтобы Намджун просто исчез. Намджун не чувствует себя альфой. Он дрожит, сотрясается мелкой, жалкой дрожью, страх выжимает из него остатки достоинства. Он даже не замечает, как тёплая влага пропитывает ткань — осознание приходит позже, вместе с волной унижения. Ему хочется молить о пощаде, но слова застревают в горле тугим комом. Он открывает рот, но голос не выходит. Только хриплый, сдавленный звук, похожий на предсмертный вдох. — О-от-отпусти… Руки цепляются за землю, тело сковывает паника. Зверь смотрит на него сверху вниз, его глаза пылают первобытной яростью, но… потом он переводит взгляд. На Тэхёна. Омега стоит, сжавшись в комок, его глаза расширены страхом, дыхание прерывистое, ладонь машинально лежит на животе — на ребенке. Это отрезвляет. Волк делает глубокий вдох. Замедляет дыхание. Гасит в себе инстинкт убийцы. Нельзя. Его омега не должен бояться его. Его омега не должен волноваться. Медленно, угрожающе, не сводя с Намджуна горящего взгляда, он ослабляет хватку. Намджун жадно глотает воздух. И как только зверь разжимает лапы, он резко вскакивает, бросает оружие и, не оглядываясь, несётся прочь. Бежит так, словно от этого зависит его жизнь. Бежит, даже не взглянув ни на Тэхёна, ни на зверя.

***

Прошло пять месяцев. Намджун ушёл — и больше не вернулся. После той ночи Тэхён избегал зверя. Неделю. Семь долгих дней, пропитанных тревогой, тишиной и страхом, что прятался в углах комнаты, шептал на ухо в ночи. Он не мог спать. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставал тот миг — мгновение перед убийством. Гневные, горящие глаза. Клыки, готовые разорвать плоть. Вой, дрожащий в костях. Глупо. Это всего лишь сон. Но Тэхён видел тот ужас своими глазами. И он не согласен. Ему страшно. И поэтому он уходит, когда зверь рядом. Убегает, когда слышит его шаги. Избегает, будто тот — болезнь, проклятие, неизбежность, от которой не спастись. Зверь замечает. Ему не нужно слов, чтобы понимать. Он опечален. В его сердце царапина за царапиной, а в груди — гулкое, звенящее сожаление. Он не хотел пугать. Никогда. Он просто… Просто разозлился. Проснулся зверь внутри, хищный, собственнический, древний, и он не смог сдержаться. И теперь расплачивается за это. Поэтому он уходит. Три дня. Три дня он не появляется перед глазами Тэхёна, не оставляет тени в дверном проеме, не наполняет пространство тяжестью своего присутствия. Но он рядом. Всегда рядом. Он наблюдает издалека, прячась в темных углах леса, в молчании ночи. Он видит, как Тэхён бродит по дому с опущенными плечами, как ладонь машинально ложится на живот — успокаивающий жест, напоминание о том, что он не один. Зверь хочет подойти. Хочет почувствовать его запах, тёплый и родной. Хочет зарыться носом в шею, вылизать нежную кожу, обнять, прижаться, вплести лапы в его волосы и слушать размеренное дыхание. Хочет лечь рядом, на мягкие простыни, и согреть друг друга до рассвета. Но не может. Теперь не может. Ему остаётся только надеяться, что когда придёт время, Тэхён позволит ему увидеть ребёнка. Больше он не смеет просить. Тэхёну неспокойно. Раньше он думал, что рядом со зверем ему будет хуже, что страх не позволит дышать. Но теперь он знает — без него дышать невозможно. Омега скучает. Омега тоскует. Четыре месяца с ним, и он успел привыкнуть к этому присутствию, к этой необъяснимой, необузданной силе, что стала его защитой, его укрытием. Теперь, когда её нет, пустота становится невыносимой. Он хочет своего зверя. Прямо сейчас и сегодня.