Love Again

«Я для тебя себя у всех украла,

Но этой краже, вероятно, есть цена.

Я для тебя себя у всех украла,

Прости меня…

Устала ждать, спешить, бояться,

Падать, снова подниматься,

Уходить, считать потери,

В завтра без тебя не веря…

Пока дышать не перестану,

Тебя любить я не устану.»

Могилевская — На грани

Неприметный тёмно-серый Renault уверенно скользил по пустым ночным улицам Парижа, нарушая хрупкое спокойствие спящего города. Лунный свет отражался в лобовом стекле, а фонари вырезали светотень на стенах домов. Машина двигалась быстро, но без суеты — поворот за поворотом, словно каждый из них отрывал Дженсена и Мишу от прошлого, приближая к новой главе. К свободе. Дженсен украдкой наблюдал за напарником. Миша крепко сжимал руль, костяшки пальцев побелели, взгляд был устремлён вперёд — сосредоточенный, пронизывающий. Периодически огни светофоров вспыхивали на его лице — то красным, то жёлтым, то зелёным, будто играли с выражением его глаз, делая его то призрачным, то почти неземным. В этот момент Дженсен ощущал ту же дрожь, что когда-то, много лет назад. Желание. Почтение. Страх потерять. Четыре года назад он был готов отдать всё, чтобы просто увидеть Мишу рядом. Смотреть, как он двигается, как дышит, как молчит. Он заплатил за это собственным крахом — разломом души, изломом разума, потерей смысла жизни. Но сейчас… сейчас он был счастлив. По-настоящему. Как безумец, как мечтатель, как человек, у которого уже отняли всё — и вдруг вернули то, что было важнее самого сердца. Он больше не отдаст его никому. Не позволит. Не позволит ни людям, ни делам, ни судьбе встать между ними. Он заслужил право на Коллинза. И, чёрт возьми, Миша доказал, что тоже сделал свой выбор. « — Где этот чёртов Коллинз?! — голос Дженсена разнёсся по мраморному коридору, сотрясая стены. Он влетел в кабинет Тринадцатого, не удосужившись ни постучать, ни поздороваться. Взгляд Эклза был леденящий, полный боли и ярости. За массивным письменным столом сидел Андреа — холодный и каменный, как всегда. Рядом, застыл Рондо, помощник босса, наблюдая за сценой с плохо скрытым интересом. — Что ты себе позволяешь, Эклз? — процедил Тринадцатый сквозь зубы. Его глаза сузились, но он даже не шелохнулся. — Ты знаешь, где он. Скажи мне, — Дженсен подошёл почти вплотную, сдерживая дрожь в теле. Он сжимал кулаки, будто сам себя удерживал от того, чтобы не схватить босса за ворот. Андреа закрыл глаза, глубоко вдохнул и сдержанно ответил: — Коллинз ушёл из семьи. Это всё, что я знаю. — Да чёрта с два ты бы его отпустил просто так! — взорвался Эклз. — У нас дело в Лионе, и ты якобы просто отпускаешь своего лучшего оперативника?! — Какое тебе до этого дело?! — Я не буду работать без него! — Дженсен стукнул по столу кулаком, тяжело дыша. — Будешь. Ещё как будешь. Ваши отношения — не забота семьи! — резко встал Тринадцатый, опираясь ладонями о стол. Его голос стал стальным. — Мне плевать, что между вами. Коллинз ушёл. Он больше не один из нас. Смирись. Мир вокруг Дженсена застыл. Его сердце разлетелось на тысячи осколков. В голове эхом гремели слова: «Он тебя бросил. Он ушёл. Он предал. Ты ему не нужен. Он сбежал.» — Скажи мне, где он, — хрипло, почти шёпотом, выдохнул он. Тринадцатый медленно опустил взгляд. В его голосе прозвучала усталость: — Дженс… я правда не знаю. Если ты не забыл, у нас есть главное правило: никакой личной информации. Даже о тех, кто был близок. Он на секунду замолчал, затем сдержанно добавил: — Мне жаль. Он сел обратно в кресло, а перед ним остался стоять Дженсен — разбитый, трясущийся, как человек, которому только что сказали, что его мир больше не существует.» — Ты сейчас прожжёшь меня взглядом, Дженс, — с усмешкой сказал Миша, не отрывая рук от руля, лениво вращая его в пальцах. Дженсен словно очнулся. Он моргнул, отвёл взгляд от Коллинза и уставился в сторону, в окно. — Всё в порядке? — с лёгкой настороженностью спросил Миша, скользнув по нему взглядом. — Да, я просто… — начал Дженсен, но слова как будто застряли в горле. Он покачал головой и отвернулся, глядя на проносящуюся улицу. В этот момент мимо окна промелькнуло знакомое здание — их отель. Дженсен резко обернулся к напарнику: — Ты проехал поворот. — Знаю, — спокойно ответил Миша, не меняя скорости. — Куда мы едем? — В одно место. — Миш, что за секреты?.. — Дженсен напрягся. Что-то в голосе Коллинза заставило его насторожиться. — Всё в порядке, Дженс, — мягко ответил Миша. — Просто… я подумал, что, может быть, это последняя ночь, когда мы можем быть вот так… вместе. Свободно. Дженсен замер. Он посмотрел на него в упор — медленно, с опаской: — Не понял… — голос был сдавленным, почти испуганным. Миша молчал, не отрывая взгляда от дороги. Лишь сильнее нажал на педаль газа. — Я просто хочу, чтобы ты мне доверился, — спокойно продолжил он, будто речь шла о чём-то повседневном. — Это не помогает, Миш… — тяжело выдохнул Дженсен, ощутив, как ладони сжимаются в кулаки. — Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы. — Ты не оставляешь мне выбора, — всё так же загадочно ответил Коллинз, и на его губах промелькнула еле заметная тень улыбки. Дженсен не заметил, как машина сбавила скорость, а потом почти бесшумно остановилась. Лишь когда мотор заглох, он наконец огляделся. Перед ними возвышалась стеклянная высотка в центре Парижа — современное здание, теряющееся в ночном небе. Миша, не говоря ни слова, схватил рюкзак с заднего сиденья и выбрался из машины. — Пошли со мной, — спокойно бросил он через плечо и, не оборачиваясь, направился к входу. Дженсен нерешительно последовал за ним. Они поднялись по узкой внутренней лестнице — сначала на технический этаж, потом выше, на крышу. Металлическая дверь скрипнула, открывая перед ними тёмное небо, рассыпанное огнями. Ночь всё ещё держалась над городом — густая, тихая, звёздная. Вышагивая на бетонную площадку, Дженсен замер. Его сердце сжалось, а во рту пересохло. Он узнал это место. — Боже… — прошептал он. — Это же… Миша не обернулся. Он подошёл к самому краю крыши, где невысокий парапет открывал панораму на огни ночного Парижа. Башня Монпарнас светилась вдалеке. Эйфелева башня мигала огнями, как маяк. Всё было так же, как тогда. Как прежде. — Помнишь, как мы в первый раз сюда пришли? — наконец нарушил тишину Миша. Его голос был спокойным, но внутри звучала слабая дрожь, словно под каждой фразой прятался целый пласт мыслей. — Мы тогда следили за бывшим участником семьи, прямо в этом здании. Нас чуть не спалили, и пришлось забраться на крышу. — Да, у тебя ещё с собой был какой-то дурацкий термос с кофе, и ты сказал, что это «самый дешёвый пикник в истории Парижа». — Я пытался быть романтичным, — усмехнулся Дженсен, подходя ближе и опираясь на перила рядом с Коллинзом. — А я пытался тебя забыть, — Миша не обернулся. — И ни черта не вышло. На некоторое время они оба замолчали. Только ветер, шум города внизу и биение их сердец — всё, что оставалось между ними в этот момент. — Я связался со своим адвокатом и подал заявку на развод с Вики, — глухо сказал Миша, наконец выпрямляясь. — Два дня назад. Я не стал говорить раньше. Просто хочу сделать всё правильно. Оставить ей дом, машину, средства. Чтобы они ни в чём не нуждались. Дженсен перевёл на него взгляд. Его черты лица стали серьёзными, но в глазах не было ни злорадства, ни торжества — только понимание. — А Уэст? — Он останется с ней. По крайней мере, пока. Так будет лучше. Я… не хочу тянуть его за собой в это, — Миша выдохнул, и этот выдох был почти сдавленным. — Но ты должен знать: я не ушёл из семьи ради Тринадцатого. Я ушёл ради себя. Ради тебя. Я просто не смогу больше жить двойной жизнью. Дженсен опустил голову, и его голос прозвучал тихо: — Я никогда не просил тебя уходить. — Но ты и не остановил меня, — мягко сказал Миша, подходя ближе. — Знаешь, мне всё это время казалось, что мы играем в прятки. Ты прятался за работой, я — за своей семьёй, а между нами постоянно что-то было. Люди, обстоятельства, страх. Но ведь… никто из нас не ушёл до конца. Никто не отпустил. Эклз молчал. Он сжал перила, как будто это помогало удержаться на поверхности и не утонуть в том, что сейчас нависло между ними. — У тебя что-то меняется, — вдруг заметил Миша. — Ты стал другим. Как будто что-то внутри тебя наконец устало быть на страже. — Может быть, я просто устал бояться, — выдохнул Дженсен, поворачиваясь к нему. — Больше нет смысла. Мы прошли огонь, воду и компромат Леблана. Что ещё может напугать? — Я могу, — сказал Миша, вдруг улыбаясь. — И знаешь, Дженс, я давно должен был это сделать. Он порылся в кармане куртки, достал маленькую коробочку. Дженсен нахмурился, но не сделал ни шага назад. — Ты ведь думал, что я забыл? Миша открыл коробочку. Внутри лежали два кольца. Одно — старое, потёртое временем, но бережно хранимое. Широкое, тёплое от прикосновений, с внутренней гравировкой: «Д + K» — скромный след их прошлого, того, что было между ними до всего. Рядом лежало такое же, только новое кольцо. Простое, элегантное серебро. Оно блестело в свете фонарей с соседней крыши. Внутри — тонкая, почти незаметная гравировка: «Pour toujours. Même si tard.» — Миша… — выдохнул Дженсен, ошарашенно глядя то на кольца, то на него. — Я ведь уже делал тебе предложение, помнишь? Тогда, когда у нас всё рушилось. Тогда ты сказал «да», даже несмотря на то, что мир был другим, сложным. Так вот, Дженс… мир всё ещё чёртовски несовершенный. Но я всё равно хочу сказать это: выходи за меня. Наступила тишина. Звёзды над головой словно замерли. Париж шептал внизу, но Дженсен не слышал ни одного звука. Он перевёл взгляд с колец на Мишу, будто не мог поверить, что это происходит сейчас — не в воспоминании, не в мечте, не в больном воображении, а здесь, на крыше, в Париже, среди ветра и ночных огней. Он улыбнулся — растерянно, пронзительно, по-настоящему. — Это шутка судьбы, Миш. Ты снова делаешь это… чёрт возьми, — он провёл рукой по лицу, не в силах скрыть эмоций. — Но да. Да, чёрт побери, да. Миша медленно, почти торжественно, надел кольцо Дженсену на палец. Его пальцы дрожали, но движение было уверенным, как будто он делал это не впервые — а как будто ждал этого момента всю жизнь. Затем, не сказав ни слова, он притянул Дженсена к себе в объятия. Эклз обнял его в ответ — крепко, с жадностью человека, который боится снова потерять. Он вжался лицом в висок Миши, вдохнул запах его волос — такой знакомый, родной, почти забытый. По щеке Дженсена медленно скатилась одинокая слеза, но в ней не было ни горечи, ни боли — только облегчение, радость, ощущение, что всё наконец стало на свои места. Сердце билось не в тревоге, не в страхе — его ритм был лёгким, почти танцующим, как взмах крыльев бабочки. Наслаждение. Удовольствие. Предвкушение. Но Дженсен боялся закрывать глаза. Он знал: как только опустится темнота, на него могут наброситься старые мысли — хищные, ядовитые. Что всё это может оказаться шуткой. Что это может быть обманом, очередной жестокой игрой судьбы. Вдруг он опять проснётся — в пустой комнате, в чужом городе, без Миши. Нет. Только не сейчас. Только не закрывай глаза. Но веки предательски тяжелели. И как только он их опустил, перед глазами вспыхнуло прошлое: тот последний раз, когда он видел Мишу. Взгляд, наполненный болью и решимостью. Прощание, которого Эклз искренне не понимал. Сердце Дженсена дёрнулось, забилось чаще, будто подсказывая: это не тогда. Это сейчас. И тут он почувствовал — ладонь Миши, мягко скользящую по его спине, будто уверяя: я здесь, я не уйду. Его руки не отпускали, не ослабляли хватки ни на миг. Он был якорем, и прибежищем, и светом. — Je t’aime, Jens, — прошептал Миша, дыханием касаясь уха, вызывая у Дженсена дрожь по всему телу. Эклз резко распахнул глаза, словно выползая из вязкой тьмы и возвращаясь к свету. Он отстранился совсем чуть-чуть — ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза Коллинза. Там не было ни тени сомнения. — Et je te… — выдохнул он, голос охрип от чувства. Миша не дал договорить — он склонился и накрыл губы Дженсена поцелуем. Не таким, каким прощаются. Таким, каким начинают всё сначала. Они остались на крыше до самого рассвета. Париж за их спинами засыпал и просыпался вновь, но Миша даже не думал отпускать Дженсена. Он сидел на холодном бетонном выступе, укрытый серым пледом, который предусмотрительно захватил из машины, и держал Эклза в своих объятиях, будто боялся, что тот снова растворится в воздухе, исчезнет как сон. Дженсен сначала пытался шутить, отмалчиваться, сопротивляться внутренней волне чувств. Но потом сдался. Просто прислонился к Мише плечом, уткнулся в его шею и замолчал. Время будто застыло — между ними, над ними, под шумящим городом. Они не говорили. Всё было уже сказано. Вместо слов — дыхание в унисон, прикосновения, лёгкие движения пальцев по запястью, по щеке, по пряди волос. Пульсирующее тепло их тел сливалось, несмотря на прохладу рассвета. Город под ними медленно окрашивался в золотисто-розовые оттенки, башни и крыши купались в мягком свете нового дня. Когда первые солнечные лучи пробились сквозь серые облака, Миша поднял взгляд, посмотрел на небо, затем — на Дженсена. Тот уже смотрел на него с тем же выражением: «Спасибо. За всё. За ещё один шанс». — Нам пора, — тихо сказал Миша, легко касаясь губами его виска. Дженсен кивнул, не говоря ни слова. Он ещё чувствовал вкус этого утра, этой тишины, этого настоящего. Они поднялись с бетонного карниза, встряхнулись, как после долгого сна, и медленно пошли вниз. Миша всё ещё держал Дженсена за руку — как в ту первую ночь, когда они впервые осознали, что у них есть чувства друг к другу. Когда они сели в машину, улицы были ещё пусты. Париж только просыпался — с мокрыми от росы тротуарами и шумом первых трамваев. В машине играла еле слышная музыка — радио, в старой магнитоле. Дженсен молчал, глядя в окно, прижимая ладонь к кольцу на пальце. Миша вёл машину сосредоточенно, чуть крепче, чем обычно, сжимая руль. Коллинз медленно остановил машину у офиса Тринадцатого. Фары потухли, мотор замолк, и в салоне воцарилась почти глухая тишина. Миша бросил взгляд на Дженсена. Тот сидел неподвижно, стиснув в руках рюкзак с заветной информацией, будто она могла в любую секунду испариться. Он не дышал. Или дышал — слишком тихо, слишком глубоко, будто сдерживал что-то внутри. Глаза Эклза были полны бурей. Там бушевали страх, недоверие, тревога… и отчаяние. Они принесут компромат Тринадцатому. И что потом? Всё? Конец? Они будут свободны? Или только он будет? А Миша?.. Он ведь пришёл сюда ради семьи. Ради сына. Ради жены. Ради прошлого. И, возможно, ради этого же он уйдёт. Нет. Он обещал. — Дженс… — тихо, почти шёпотом позвал Коллинз, пытаясь пробиться сквозь плотную броню мыслей. Он не посмеет. Он не может так. Он обещал… — Дженс… С каждым повторением имя звучало всё ближе, всё реальнее. Будто из подводного мира, где всё глушит давление, всплывал голос любимого. Он не выбрал. Ещё нет. Всё висит на волоске. Эклз стиснул зубы. В груди сжалось так сильно, что захотелось закричать. Он чувствовал себя один на краю, готовым сорваться. И всё же цеплялся. За голос. За руки. За то, что было и есть между ними. — Дженс, — на этот раз твёрже, отчётливо. Дженсен моргнул, выныривая из собственного кошмара, и вдруг понял — Миша стоит уже снаружи, у открытой дверцы, протягивая руку. Тёплую. Родную. — Эй, ты в порядке? — спросил он мягко, с едва заметной тревогой. Эклз медленно повернулся, будто возвращаясь в реальность, кивнул, не в силах ответить словами. Он вложил ладонь в его ладонь, позволив вытащить себя из машины — и сразу прижался к нему. Слишком близко. Слишком жадно. Словно без него дышать было невыносимо. — Эй… — Миша обнял его за плечи, а потом аккуратно взял за лицо, заглядывая в глаза. — Ты устал, я знаю. Всё почти позади. Мы скоро отдохнём. Просто ещё немного, ладно? — Всё хорошо, Миш, — выдохнул Дженсен, но в его голосе звучала механическая привычка, а не уверенность. Он чувствовал ладонь на своей, тепло пальцев, и этого хватило, чтобы сделать шаг вперёд. В сторону двери. В сторону конца. Или начала — он уже не знал. Лифт поднимался медленно, будто специально оттягивал неизбежное. Металлические стены отражали их молчаливые фигуры, пока внутри нависала густая, вязкая тишина. Эхо шагов и лёгкое дыхание — только это напоминало, что они живые. Офис ещё спал. Ни звонков, ни шума. Только слабый свет под дверью кабинета Андреа. И — приглушённые голоса. Кто-то внутри не спал с ночи. Кто-то ждал их. Охранник у двери бросил беглый взгляд и, без слов, кивнул. Тринадцатый уже знал. Уже ждал. — Проходите, — коротко сказал он, открывая дверь. Внутри всё было как всегда: сдержанный интерьер, запах кофе, утренний полумрак. Андреа Кюстин сидел за массивным столом, сложив руки в замок. Его глаза были усталыми, но внимательными — как у хищника, заметившего движение. — Надеюсь, ваша срочность того стоила, — проговорил он тихо, почти лениво, потирая ладони. — Что у вас? Он мотнул головой в сторону кресел. Дженсен и Миша переглянулись, словно проверяя друг друга. Потом одновременно шагнули вперёд — как два солдата перед докладом. Осторожно, размеренно, будто входили не в кабинет, а в логово спящего зверя. Дженсен медленно потянулся к молнии рюкзака, лежащего у него на коленях. Всё происходило будто в замедленной съёмке: скрип застёжки, шорох бумаги, мягкий шелест пластикового кейса. Он вытащил аккуратную папку с документами и протянул её через стол. За ней — тёмный, лаконичный накопитель. Никаких ярких опознавательных знаков, только маленький выгравированный номер на боку. — Это оригиналы, — голос Эклза прозвучал ровно, но напряжение в плечах его выдавало. — Всё, что было в сейфе Леблана. А здесь, — он слегка встряхнул накопитель, — копия зашифрованных файлов. Всё, что удалось извлечь из цифрового хранилища. Андреа выпрямился. Его глаза вспыхнули жадным интересом. Он взял документы с почти почтительным выражением — как учёный, держащий в руках забытый артефакт. Пробежал по заголовкам, прищурился, пролистал одну из страниц. Затем коснулся пальцами корпуса накопителя, как будто чувствовал вес не пластика — власти. — Чёрт побери, — выдохнул он. — Откуда он взял эти данные… — Видимо, вам стоит прошерстить ряды, Андреа, — серьёзно сказал Эклз, складывая руки в замок. Тринадцатый поднял на Дженсена удивлённый взгляд; на языке явно вертелся жёсткий ответ, но он положил документы на стол и выдохнул: — В любом случае вы справились. На мгновение в его лице отразилась почти детская эйфория. Мечта, к которой он так долго шёл, наконец обрела форму — вполне осязаемую, бумажную и чертовски опасную. Но радость продлилась недолго. — Где там были… наши имена? — вдруг нарушил тишину Миша, глядя прямо на Андреа. — В начале, когда ты впервые показал нам копии якобы выписок. Там были наши фамилии. Где именно они? Тишина повисла мгновенно, тяжело, как разряженный воздух перед бурей. Тринадцатый не ответил сразу. Его пальцы всё ещё держали край бумаги, но взгляд стал другим — холодным, расчётливым, уже не восторженным. Несколько секунд он будто что-то взвешивал. Потом медленно положил папку на стол. — Эти имена… были на черновиках. Несистемных листах. То, что Леблан якобы готовил, — он не смотрел ни на одного из них. — Я их не нашёл среди оригиналов. Возможно, он держал их отдельно… или, — голос стал тише, — возможно, это была моя ошибка. Предположение. — Предположение? — тихо переспросил Миша. В его голосе не было гнева. Только усталость и… разочарование. — Или манипуляция? Теперь Тринадцатый посмотрел ему в глаза. На лице его застыла странная смесь стыда и оправдания. — Вы не пошли бы на это, — произнёс он чуть тише. — Не пошли бы до конца, не рискнули бы собой… если бы не думали, что уже скомпрометированы. Дженсен откинулся на спинку кресла, стиснув челюсть. Миша не двигался. Только его глаза потемнели, и на лице застыло то самое выражение, которое бывало, когда он понимал, что его использовали. — Значит, нас не было в бумагах Леблана. Он даже не знал, как мы выглядим, — голос Миши звучал теперь как сухой факт, без эмоций. — Нет, — признал Андреа. — Вы не фигурировали. Ни одного упоминания. Ни одной фамилии. Молчание. Тишина в комнате стала вязкой, почти липкой. Даже звуки города за окнами казались отдалёнными. Словно всё внезапно потеряло масштаб. Их страхи. Их жертвы. Их бессонные ночи, опасность, тревоги — всё вдруг оказалось ничем иным, как отголоском одной большой игры. Костью, брошенной, чтобы разбудить охотников. Миша медленно наклонился вперёд, опершись локтями о колени. Его взгляд устремился в одну точку на полу. — Хороший ход, — только и сказал он. Андреа кивнул. Без торжества. Почти с уважением. — Но результат того стоит, — добавил он. Миша резко вдохнул, грудь стремительно наполнилась воздухом — как перед рывком в бой, как перед гневной, ледяной тирадой. Он уже разжал губы, и лицо его потемнело — готовое взорваться словами, полными боли и ярости. Но Дженсен заметил это движение — тот взгляд, опасно затуманенный внутренней бурей. Не раздумывая, он протянул руку и мягко положил её на колено Миши, сжимая пальцами едва ощутимо, но уверенно. Его прикосновение было якорем. — Насколько я помню, у вас был уговор, — спокойно, но твёрдо сказал Дженсен, обращаясь к Андреа. — Миша выполняет свою часть работы. А ты — оставляешь его в покое. Навсегда. Его и его семью. Андреа слабо усмехнулся, чуть склонив голову в сторону. — Чудесно, что ты так вовлечён, Эклз, — проговорил он с ленцой, но уже без насмешки. — Но я от своих слов не отказываюсь. Задача выполнена — дело закрыто. Он перевёл взгляд на Мишу и кивнул: — Ты свободен, Коллинз. Это слово — «свободен» — вдруг отозвалось в груди так глухо и фальшиво, как будто в нём не было ничего настоящего. Миша почувствовал, как оно пронеслось сквозь сознание, не оставив ни лёгкости, ни облегчения — только тяжесть долгожданного финала, оказавшегося не таким, каким они его представляли. Он не отвёл взгляда от Андреа. Его глаза сверкали, не мигая — в них ещё бушевала невысказанная злость. Но сквозь неё проступило нечто более глубокое, усталое, горькое. И тогда он медленно повернулся к Дженсену, глядя в упор, серьёзно, почти с вызовом: — А ты? — спросил он. — Что насчёт тебя? Дженсен выдохнул. Кивнул. Он был спокоен, но в его взгляде было не меньше решимости, чем в голосе. — Я тоже хочу уйти, Андреа. Тринадцатый выгнул бровь, будто не ожидал этого. — Почему же? — спросил он с притворным удивлением. — Такие спецы, как ты, мне нужны. Ты это знаешь. Или… наша «семья» сделала тебе что-то плохое? — Нет, — ответил Дженсен тихо, но предельно ясно. — Дело не в семье. Просто я хочу… другую жизнь. Наступила небольшая пауза. Будто даже стены в кабинете прислушались. Потом Андреа слегка качнул головой, откинувшись в кресле. — Ладно, — неожиданно легко выдал он. — Я никого не держу. Никого не принуждаю. И тут его взгляд упал ниже — на руку Дженсена, покоящуюся на подлокотнике. Его глаза задержались на серебряном кольце, скромно блеснувшем на безымянном пальце. Брови Тринадцатого взметнулись в лёгком удивлении — и эта деталь, не ускользнувшая от Миши, была молниеносно зафиксирована внутренним взглядом. Тонкая усмешка скользнула по губам босса, но он ничего не сказал. Только заключил: — Вы свободны. Оба.