Love Again

«Никогда не думал, что найду выход,

Никогда не думал, что услышу своё сердце так громко,

Я не мог поверить, что что-то осталось в моей груди,

Но, чёрт побери, ты заставил меня вновь полюбить.

Раньше я думал, что я был непокорным, как скала,

Проводил ночи в одиночестве

И никогда не понимал оставалось ли со мной желание танцевать,

Но, чёрт побери, ты вновь заставил меня полюбить.»

Dua Lipa — Love Again

Кованые, чуть ржавые ворота скрипнули, словно с тоской, пропуская хозяина домой. Миша перехватил чемодан поудобнее, сжав его так, будто тот мог удержать его от внутренней дрожи, охватившей всё тело. Он пытался понять, чего именно боится. Он — взрослый мужчина, он принял осознанное решение, знал, за что борется. Больше никаких сомнений. Только почему-то пальцы побелели от напряжения на ручке чемодана. Тихо повернув ручку двери, он шагнул внутрь. Его окутал уютный аромат свежей выпечки, доносившийся с кухни. Где-то наверху звучали радостные визги Уэста вперемешку со смехом Виктории. Дом жил своей обычной жизнью — словно Миши в нём никогда и не исчезало. С глухим стуком он опустил чемодан на пол и нарочито громко захлопнул за собой дверь. Смех наверху тут же стих. Послышались быстрые шаги. На лестнице показалась Виктория — в домашней футболке, с заколотыми в небрежный пучок волосами. Она остановилась, заметив мужа, будто пытаясь прочитать по его лицу, что происходит. — Вики… — выдохнул он, почти по-детски. — Ты нас напугал, Миш. Почему не позвонил? — её голос был ровным, но настороженным. — Хотел сделать сюрприз, — натянуто улыбнулся он. — Знаешь, не самый уместный момент, — отрезала она, разворачиваясь. Из-за её спины донеслась возня. Виктория скрылась наверху, но через несколько секунд вернулась, держа на руках Уэста, который, едва заметив отца, с восторгом вытянул к нему руки. — Па-а! — воскликнул малыш. — Родной мой, — прошептал Миша, бережно перехватывая сына, прижимая к груди, вдыхая его запах, как если бы хотел впитать в себя это мгновение. Он покачивал Уэста, целуя его в макушку, а Виктория стояла рядом — молча, внимательно наблюдая. В её глазах читалось всё: удивление, тревога и — что больнее всего — знакомая, едва уловимая догадка. Она что-то знала. Или догадывалась. — Почему твой телефон был выключен? Что это вообще за резкие отъезды — без объяснений, без связи? — Вики… — он хотел ответить, но Уэст прижался к нему щекой и забормотал что-то своё — детское, домашнее. — Я всё объясню. Просто… сейчас уже вечер. Давай сначала уложим его спать, а потом поговорим, хорошо? Виктория выдержала паузу, потом кивнула — холодно, безэмоционально. — Приведи себя в порядок. Сходи в душ, переоденься. Я буду ждать тебя на кухне. Миша кивнул и направился наверх, по пути заглянув в комнату сына, уложив его в кроватку. Пальцы с трудом расстёгивали крошечные пуговицы пижамы, голос едва не дрожал, когда он шептал: — Спи, мой герой. Всё будет хорошо. Спустя время Виктория сидела за столом с тарелкой еды перед собой. Вторую она поставила напротив, но Миша, спустившись в чистой футболке и с влажными волосами, даже не посмотрел на еду. Он сел — тяжело, молча. — Вики, я предупреждал, что связи не будет. Я не стал покупать местную симку, это было… — Две недели, Миш, — перебила она, не повышая голоса. — Я вырвался, как только смог. — Я просто не понимаю, что это за работа такая, что ты исчезаешь вот так. Как будто это… не ты. Миша опустил взгляд. — Я здесь. С вами. Всё хорошо. Просто… выслушай меня. На секунду в ней будто что-то надломилось. Она накрыла его ладони своими — тёплыми, немного дрожащими. — Ты можешь лгать мне сколько угодно, если это касается работы. Но я прошу… не лги насчёт нас, — сказала она едва слышно. Её глаза были наполнены безмолвной болью. — Я всё вижу. Даже если ты ничего не говоришь. — Вики, вы ни при чём. Ты, Уэст — вы моя семья. Моя кровь. Я никогда от вас не откажусь. — Нет, — резко выдохнула она и отдёрнула руки. — Нет, я не хочу этого слышать, Коллинз! Просто… не хочу! — Вики… — голос его сорвался. Она прижала ладони к лицу, как будто хотела стереть всё происходящее. Тело мелко трясло. Потом — глубокий вдох. — Давай не сейчас. Завтра. Мы оба устали — и ты, и я. Просто… я не хочу слышать полуправды. Я заслуживаю большего, Миша. Она встала, не глядя на него, и вышла из кухни — словно уносила с собой не просто молчание, а часть его совести, его вины. Она была не готова. Миша остался сидеть, сжимая в руках остывшую кружку. Правда была в этом доме — в каждой детали, в каждом взгляде. Но дотронуться до неё было невозможно. Она ускользала, как шёлк сквозь пальцы. Коллинз понял: больнее всего не признавать ошибку. Больнее — смотреть в глаза тем, кого ты любишь, и видеть в них знание, которое ты ещё не произнёс. Он машинально убрал со стола, привёл в порядок кухню — как будто эта рутинная работа могла помочь успокоить мысли. Всё происходило автоматически: убрать крошки, вытереть столешницу, сложить посуду. Внутри него по-прежнему гудело. Выйдя во двор, он глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Лето уже уверенно вступало в свои права: вечернее тепло витало в воздухе, над крышей нависала тихая мгла, пахло влажной землёй, травой и старыми яблонями. Задний двор утонул в зелени — тёмные очертания кустов, клумб, чуть поросших бурьяном, и лужайка, заросшая нескошенной травой. Даже в темноте было ясно: всему здесь требовалась рука. Уход. Внимание. Дом ждал его — как и семья внутри, — но Миша чувствовал себя в этом пейзаже чужим. Ответственность за близких никуда не делась. Она по-прежнему висела на его плечах, тяжёлая, как всегда. Но теперь, на фоне новых чувств, она словно потускнела. Свобода, которую он только начал ощущать, размывала прежние границы. Его мысли не были здесь — не среди дачных заборов и уютной тишины пригорода. Часть его осталась там. В центре Парижа. В голосе, в глазах, в тепле рук Дженсена. Там, где он нашёл себя — и потерял покой. Он достал телефон, набрал номер, опустился на деревянную скамейку на веранде. Пальцы слегка дрожали. Пара глухих гудков — и, наконец, родной, хрипловатый голос: — Миш? — Надеюсь, не отвлекаю. — Нет, — Дженсен помолчал. — Я перебираю почту. — Ты ещё не вернулся в свою квартиру? — Нет. Пока здесь. Снял номер недалеко от нашей старой студии… Есть ещё пара дел в Париже. Миша прикрыл глаза. Тишина по ту сторону линии была такой же, как и вокруг него. — Дженс, ты нужен мне. Короткая пауза. Потом — тихий, немного удивлённый смех: — Приятно слышать от тебя такие вещи. Я бы и сам не прочь сейчас увидеть тебя… на своей кровати. — Я не об этом, — голос Миши стал ниже. Серьёзнее. Повисла тишина. — Ты серьёзно? Уже?.. — Я не хочу тянуть. — Миш… Подумай хорошо. Я никуда не денусь. Конечно, если ты… — Просто приедь. Дженсен выдохнул. — Ладно. Смогу быть послезавтра. Скинь адрес. — Спасибо, — Коллинз опустил лицо в ладони, потёр виски. — Миш… — голос стал мягким. — Я люблю тебя. Ты помнишь это? — Всегда, — прошептал он, словно клятву. И будто видел, как Дженсен кивает ему в ответ — даже сквозь телефон. Связь оборвалась. Осталась только тишина. Где-то в саду зазвенел сверчок. В ночи появились первые звёзды, но Миша их не замечал. Он остался сидеть, уткнувшись лицом в руки. Мир исчез. Остался только этот гул внутри — вина, тревога, ожидание. На автомате добравшись до гостиной, он рухнул на диван, не удосужившись подняться в спальню. И заснул — одетый, не раздеваясь, как будто пытался забыться, спрятаться от мыслей хотя бы на пару часов. Ему казалось, что он толком и не поспал. Лёгкое прикосновение пальцев мгновенно пробудило его. Миша морщился, медленно открывая глаза — перед ним виднелся силуэт Виктории, тихо уходящей на кухню. С трудом поднимаясь, он почувствовал, как всё тело ныло от неудобных складок дивана. Потянувшись, он направился вслед за женой. На кухне ему сразу же протянули тяжёлую чашку крепкого кофе. — Я бы не стала тебя будить, — мягко сказала Вики. — Но через два часа приём у детского врача. Не хотела, чтобы ты проснулся в пустом доме и надумал себе всякого. — Всё нормально, — пробормотал Миша. — Я отвезу вас. — Не беспокойся, я сама повезу Уэста. А ты когда на работу? — Отпуск до понедельника. Значит, выходные проведу с вами. — Отлично. Тогда я пойду собирать Уэста. Вот завтрак, — она указала на стол. — Поешь. Виктория вышла, оставив Мишу за чашкой крепкого кофе — казалось, она знала, что сейчас это единственное, что может привести его в чувства. Через час Вики уже уехала с сыном, а спустя ещё час Миша, наконец, собрался и покинул дом, направляясь на свою нынешнюю работу — винодельню. Погода была удивительной — настоящим летом: пение птиц заполняло воздух, лёгкий шелест трав колыхался на тёплом ветру, яркое солнце мягко ласкало лицо. Всё вокруг словно пыталось заглушить внутренние терзания Миши, но изгнать чувство вины это не могло. Работа не знала покоя: рабочие суетились, запах брожения вина ощущался за несколько улиц. Пройдя через ворота и отсканировав пропуск, Миша направился к главному офису. В кабинете начальства атмосфера была напряжённой и официальной. Директор внимательно выслушал заявление Миши об увольнении, хотя и с некоторой долей сожаления. — Мы ценим твой вклад, Миша, — сказал он, протягивая документы на подпись. — Вот твоя зарплата. Миша подписал бумаги и забрал конверт. Всё прошло быстро, но внутри что-то сжималось от чувства некоего пустого завершения. Вернувшись домой, он не знал, чем себя занять. Телефон молчал — Дженсен не писал и не звонил. Миша понимал: у Эклза своя жизнь, и он не хотел навязываться. Хотя теперь, казалось, их жизни были уже настолько переплетены, что это казалось невозможным. Следующий день Миша провёл не менее активно, хотя почти полностью посвятил его сыну. Они гуляли в саду, гоняли мяч, рисовали мелом на тротуаре, смеялись — и всё казалось почти настоящим, почти беззаботным. Почти. Но как бы он ни старался раствориться в играх, навязчивое ощущение подвешенности не отпускало. Разговор с Викторией так и не состоялся. Они обходили друг друга стороной, как двое, кто знает: стоит начать — и уже нельзя будет остановиться. И хотя Вики внешне вела себя как обычно — заботливая, спокойная, терпеливая — в её взгляде сквозила сдержанная тревога. Будто она интуитивно чувствовала: происходит нечто большее, чем просто очередной семейный кризис, и старалась удержать в руках то, что ещё можно было спасти. Когда полуденное солнце стало нестерпимо палящим, а Уэст начал капризничать, Миша буквально поднял его на руки и внёс в дом, передав в мамины заботливые объятия — как всегда, в сопровождении её неотложного: — Обед сначала! Пока на кухне звенела посуда и разносились ароматы еды, Миша отошёл вглубь дома, отвечая на звонок с незнакомого номера. Это был его адвокат. — Мсье Коллинз, хотел уточнить: вы не передумали по поводу заявления? Мы уже почти подготовили пакет документов. Нужно только согласие супруги. Миша провёл ладонью по лицу, долго молчал. — Подождите. Пока не торопитесь, — ответил он глухо. — Я сообщу, когда будет нужно. На другом конце провода послышался вежливый кивок и короткое: — Понял. Жду вашего сигнала. Вернувшись на кухню, Миша быстро умял свою порцию супа — почти не чувствуя вкуса — и снова увёл сына в гостиную на второй раунд игр. Но было заметно, что Уэст стал вялым, его клонило в сон, и в какой-то момент он сам сдался, попросив мультики. Усадив сына рядом с собой на диван, Миша начал переключать каналы, лениво пролистывая детские шоу, новости, кулинарные передачи. Но вдруг его палец застыл на пульте. На экране — крупным планом — был Андреа Кюстин. Ведущий говорил торжественным, почти праздничным тоном: — …с оглушительной победой на выборах Андреа Кюстин официально вступает в должность мэра Парижа. Его предвыборная программа обещает коренные реформы в городской безопасности, модернизацию системы образования и пересмотр международных связей столицы. Уже сейчас эксперты называют это крупнейшим политическим успехом последних лет… Миша выпрямился, его дыхание сбилось, взгляд заострился. Словно весь мир сузился до этих нескольких строк бегущей строки внизу экрана. Уэст, дёргающий его за штанину, жалобно просипел: — Паааа… Миша машинально притянул ребёнка к себе — как в спасении. Но внутри него будто выдернули ток: сердце стучало громко, гулко, а в груди поднималась тревожная тяжесть. Андреа победил. Всё свершилось. Громко. Явно. Неотвратимо. Словно что-то глубоко личное вышло наружу и теперь принадлежало уже не только им троим — а всему городу. Телевизор продолжал бубнить что-то о планах Кюстина, о его новых назначениях и первых обещаниях, пока Уэст, уютно устроившись под боком, уже клевал носом. Миша поглаживал сына по спине, не глядя — мысли были далеко. Телефон, забытый на подлокотнике дивана, завибрировал коротко, но настойчиво. Миша бросил взгляд на экран. Имя «Дженсен» подсвечивалось тускло, без звонка — только СМС: «Тринадцатый убрал конкурента.» Просто. Холодно. Без деталей. У Миши сжалось внутри. Он выпрямился, тело словно застыло в напряжении. Слово «убрал» могло значить всё что угодно — но в их мире оно почти никогда не значило ничего мирного. Секунда — и новый сигнал. Пришло уведомление из банковского приложения. Пополнение счёта: +150 000 €. Примечание: от Тринадцатого. Он уставился в экран, как будто мог вычитать между строк ещё одно послание, ещё один смысл. Но смысла было более чем достаточно: это была оплата. Последний взнос за работу, которой он уже начал стыдиться. Или вознаграждение за молчание. А может — и то и другое. Пальцы сжали телефон так, что он хрустнул под давлением. Он поднялся, стараясь не разбудить Уэста, аккуратно переложил сына на подушки и натянул на него плед. Потом включил ночной режим на телевизоре и вышел в коридор, пряча трясущиеся руки в карманы. Прошёл на кухню, включил свет. Сел за стол. Перед ним лежал телефон и открытое банковское сообщение — как молчаливое доказательство чего-то грязного и непоправимого. Сделка завершена. Работа сделана. Цена оплачена. А душа?.. Он вдруг понял, что этой тишины и ожидания рядом с ним больше нет — Дженсен не звонил, не писал. Только факты. Только факты и цифры. И это ранило. Как будто их общая боль, всё, что они пережили, — теперь тоже было упаковано в сжатые, обезличенные строчки. Он стёр сообщение. Потом второе. Закрыл глаза. В какой-то момент вошла Вики — уставшая, в рабочей одежде, сжимая в руках садовые рукавицы. Она молча посмотрела на него — оценивающе, тревожно. — Всё в порядке? — спросила она почти шёпотом. Миша кивнул, не открывая глаз. — В полном. Она постояла немного, а потом ушла обратно в сад. А он так и остался сидеть, глядя на пустой экран телефона, где не было ни одного нового сообщения. Дом давно погрузился в ночную тишину. За окнами скрипела ночная живность, в саду шелестела листва — будто кто-то невидимый шёл босиком по траве. Вики в последний раз обошла комнаты, проверяя замки и выключатели, и на пути в спальню заглянула в ванную — смыть макияж, умыться, завершить день. Свет, мягкий и тёплый, залил керамическую плитку. Она наклонилась к раковине, машинально поворачивая кран. И тогда взгляд зацепился за что-то металлическое у самого края. Маленький круглый предмет — кольцо. Оно не лежало там утром. Она уверена. Вики подняла его. Холодный металл лёг на ладонь, чуть тяжеловатый для женского пальца. Она надела кольцо на безымянный — и оно почти сразу соскользнуло. Большое. Не женское. На внутренней стороне были выгравированы буквы: Д + K. Сердце дрогнуло. Д… кто такая Д? K — Коллинз? Миша?.. Она смотрела на кольцо, будто на улику. Линия между беспокойством и подозрением стала осязаемой. Что это — подарок? Сувенир? Или то, чего она боится? Кусочек чужой жизни. Ускользающий след. Она вышла из ванной медленно, сжатая, как струна. В спальне было темно. Миша спал на боку, дышал тяжело, устало — как человек, который бежал слишком долго. Она замерла в дверях, с кольцом всё ещё в руке. Хотела спросить — но слова не сложились. Только горечь под языком и чувство, будто что-то треснуло, почти неслышно. Подойдя ближе, она аккуратно положила кольцо на его прикроватную тумбочку, почти символично — как вызов, как молчаливое: «Я знаю». Потом легла рядом, не касаясь мужа. Спиной к нему. Смотрела в темноту, пока глаза не начали закрываться от усталости. А внутри что-то медленно, неотвратимо оседало — как пыль, когда заканчивается буря.