Погасший фонарь

      Писатель уже долгое время мучился поиском идей для своих рассказов. Его коллеги выпускали по несколько произведений в год и делали это с пугающей лёгкостью, находя вдохновение в самых обычных вещах. Вот, например, один из них написал про сад. Обычный сад! А сколько волнения в его словах, сколько поэзии в трепете крыльев бабочек и аромате разносящемся по округе. Второй написал про реку. Ту самую, что сам писатель видел уже сотни раз. А тот взял и придал ей столько красоты и смысла. Как он додумался, как улсшал в шепоте набегающих волн тоску по дому?       Их произведения обретали своих читателей, становились популярными, творцы купались в лучах славы. А он... Он с трудом выдавливал из себя даже одно. Каждый написанный им абзац казался бездушным и пустым. А главным проклятием было то, что идеи ускользали. Казалось, вот же, только оглянись и увидишь, как их много вокруг. В каждом движении ветвей деревьев, в каждом золотом луче солнца, что касался кожи. Но он смотрел на всё это и видел лишь сухую ветку, с обглоданными гусеницами листьями и надоедливые свет, режущий глаза.       А ещё он знал. Нет, он видел, как смотрят на него другие писатели. С жалостью, с насмешкой. Когда-то он подавал надежды... Его дебютное произведение вызвало такой восторг, что достигло порога императорских покоев. Чтецы перелистывали страницы, на которых были выведены иероглифы его произведения. Те обращались в звуки голосов и несли его историю между стен дворца, закоулков торговых улиц, набережной с раскидистыми ивами и цветущими сливами. Но с тех пор прошло много лет, и каждый следующий рассказ был всё слабее и слабее, и слабее...       Он завидовал своим друзьям-писателям. Их имена были на устах у всех, а его, того, кто когда-то касался словами сердец, постепенно забывали. И чем больше это чувство жило в нём, тем больше он ощущал себя беспомощным что-либо сделать. Как вернуть себя прежнего? Как вернуть слова? Как вернуть умение видеть мир?       С каждым днём ему становилось всё тяжелее справляться с этим грузом. Каждый брошенный взгляд на чистую страницу превращался в пытку. Каждое написанное слово казалось печатью, что подтверждала его никчёмность.       Он пытался себя оправдать: жизнь несправедлива, обстоятельства не благоприятствуют, болезнь забрала силы, сторонние дела отвлекают, он недостаточно отдыхает, он плохо спит. Причин находилась такая масса, что иногда он удивлялся, как, вообще, выживал. И только в глубине души, туда, куда он лишний раз теперь не заглядывал, таилась правда: проблема была в нём самом. Он просто больше не мог писать так, как раньше. И хуже всего было то, что ему нужны были не только идеи, но и деньги. Жизнь писателя без популярности и новых произведений это не жизнь, а медленное угасание.       Ему было стыдно. Стыдно за свои мысли, за свои провалы, за то, что он превращался в человека, который больше ничего не может предложить этому миру. Встречи с друзьями-писателями стали редкими и мучительными. На них он улыбался, шутил, старался казаться равнодушным, но каждый раз уходил с этих встреч с гнетущим чувством своей никчёмности. Он больше не мог притворяться, что всё в порядке. Именно поэтому он решился на этот шаг, пойти по проклятой дороге, о которой ходило столько легенд.       Он не верил в духов, богов, провидений, таинственные знаки, слова прорицателей. Ведь он сам сочинял истории и знал, что придумать можно, что угодно. А если выдумщик очень хорош, то написанного не отличишь от правды. Но теперь у него не оставалось другого выбора. Он страстно искал вдохновение, и был уверен, что прогулка ночью по этой зловещей дороге станет настоящим испытанием для любого. Шорохи, звуки, дикие звери, движение теней... От такого любой вздрогнет, а что, как не это способно зажечь фантазию? Все его, некогда успешные работы, были полны дрожи, волнения, бурных эмоций или тихой меланхолии. Он был уверен, что вдохновение прячется от него, не потому что он ослеп и не видит всего вокруг, а потому что его сердце насытилось и его ничем уже не поразить. А сытое сердце не приносит новых историй. ***         Тьма, словно живая, наползала на дорогу, заволакивая её густым туманом. Воздух был сырой и холодный, пропитанный чем-то зловещим, едва ощутимым. Так он чувствовал. Наконец-то что-то чувствовал.       Гравий шелестел под подошвой, звук дыхания сливался со стрекотом цикад. Воображение рисовало, как они тонкими лапками трут свои бока, прячась в траве. Свет одинокого фонаря, стоявшего вдоль тропы, пробивался сквозь дымку, выхватывая из мрака искривлённые силуэты деревьев. Они казались гротескно вытянутыми, будто не деревья вовсе, а какие-то древние стражи, молчаливо наблюдающие за путником. Их когтистые ветви, наконец перестали быть просто серыми палками с изгибами, они обрели плоть, обрели слово, обрели свое место в начавшей  зарождаться повести.       — Сколько историй было рассказано об этом месте, но моя должна стать особенной,— прошептал он сам себе, ощущая, как что-то внутри шевельнулось рядом с нарастающей тревогой. И оно было знакомое и приятное. То, что всегда рождалось, когда он брал в руки кисть.       Писатель остановился, вглядываясь в туман, накрывший поля и медленно стекавший на тропинку, как пролитое молоко. Вокруг ни шороха, ни звука, хотя ещё недавно мир полнился голосами ночных созданий. И вдруг раздался тихий плач.       Могла ли это быть лиса? Сознание отказывалось признавать, что это голос человека. Может скрип колёс телеги доносится с того края поля? Может быть, какая-то полночная птица? Мало ли зверья, что способно напугать своим голосом. Он судорожно перебирал в голове разные варианты и пока его разум был этим занят, то не смог сразу уловить, как в качнувшем свое фонаря появился силуэт. Это была женщина в длинном потрёпанном платье. Она стояла нему спиной, словно всё это время шла впереди него. Чего быть, конечно, не могло. Писатель сощурился, мысленно ругая своё зрение. Странная путница была так истощена, что казалось бесплотной. Её плечи подрагивали,  а затем из горла вырывались всхлипывания. В писателе мгновенно зародился ужас, но в то же время под этим страхов двруг затеплилась надежда, что вот оо, то самое, то, что вернёт ему вдохновение.       — Кто вы? — спросил писатель, стараясь сохранить твёрдость в голосе, хотя его руки предательски дрожали.       Фигура замерла. Она перестала рыдать, но не обернулась сразу.       Писатель решил, что женщина не расслышала его за собственным плачем.  Он хотел было повторить вопрос, но она вдруг медленно повернула голову, и этот жест напоминал ему движение сломанной куклы. Как он видел на рынке, как кукольник обронил вырезанную из дерева девочку, та упала в пыль и её тоненькая шея свернулась под странным углом. Он не понимал лица той игрушки, но вот лицо этой женщины он запомнит надолго. Мертвенно-бледное с ужасающе чёрными провалами там6 где должны были быть глаза.       Он непроизвольно вздрогнул.       — Отведи меня домой, — прошептала она. Её голос был ледяным и пропитанным такой болью, что у писателя перехватило дыхание.       Он сглотнул, сначала отступил назад, затем сделал шаг вперёд, хотя каждая клеточка его тела вопила об опасности. Неужели это не сон? Может он устал, присел под деревом и задремал? Неужели эта женщина действительно тот страшный дух, о котором рассказывают жуткие истории? Сколько же он их слышал, а теперь сам стал их частью?       Он поразился этой мысли, но тот уже нахмурился, когда пришла другая: а что, если его друзья, те самые более успешные писатели,  прознали, куда он направился, и решили над ним подшутить?       И всё же, желание заполучить новую историю было сильнее страха, подозрений и сомнений.       — Я помогу вам, — сказал он медленно. — Но сперва расскажите, что с вами произошло. Я запишу вашу историю и её слова помогут не только решить проблему, но и обрести покой израненной душе. Слова лечат, слышали когда-нибудь о таком?       В её глазах что-то вспыхнуло. Если, конечно, подобная тьма, вообще, могла отражать свет. Но он прочёл в этой искре смесь удивления и подозрения. Наконец, так же медленно она повернулась полностью к нему. И это движение показалось ему не менее жутким, чем поворот головы. Так поворачивался хищник, готовящийся к прыжку.       — Моя история… — повторила она неспешно и её голос полез под кожу. — Ты действительно хочешь услышать её? Ты готов узнать мою боль?       Он ощутил, как холодные капли пота стекают по его вискам. Но кивнул и опустил фонарь на землю. Его пальцы дрожали, когда он доставал из рукава лист бумаги и потёртый футляр. А когда стал вынимать из него кисть, то чуть было не обронил её.       — Да. Люди должны знать, что с вами случилось. Это поможет…       Она рассмеялась, запрокинув голову. Её волосы показались ему мокрой шкурой зверя, а смех скрипучим, как несмазанная ставня. А затем он почувствовал, как воздух вокруг него стал тяжелее, а затем в нос ударил гнилостный запах, как он встречал лишь в лазаретах. Ему стало трудно дышать, а когда её лицо иска исказилось гневом, то грудь и вовсе сковал ужасающий холод.       — Я плакала, пока мои слёзы не стали кровью. Я чувствовала, как боль раздирает моё тело. С каждой секундой я становилась слабее. Моя кожа холодела, мои ноги больше не могли стоять. Я слышала, как ветер шептал мне, что всё кончено. Что никто не придёт.       Её голос дрогнул, и она замолчала, заново переживая каждое мгновение своей трагедии. Кисточка всё-таки выпала на землю, оставив на камнях гравия крошечный чернильный след.       — Вы хотите понять мою боль? — её голос стал тише, в нём засквозила притворная нежность. — Тогда представьте: ты зовёшь, ты надеешься, ты веришь, но тьма закрывает тебя со всех сторон. И ты остаёшься в ней один вместе со всем, что делало тебя человеком. Писатель сделал глубокий вдох. Это единственное, что у него получилось, потому что его тело больше не слушалось его самого. Всё, что он мог, это слушать её голос и видеть эти жуткие глаза.       Она внезапно оказалась ближе. Так быстро, прямо рядом с ним, не дав зрению уловить ни одного её движения. Её лицо теперь было всего в нескольких цунь от его, и он видел каждую деталь: потрескавшуюся кожу, напоминавшую сухой пергамент,  воспалённые и запавшие глаза, тонкие губы сжатые так прочно, будто их запечатал смерть. А запах, тот самый гнилостный и отвратительный, заполз в ноздри, заставляя ощущать тошнотворный ком в горле.       — Мой муж никогда не любил меня, — добавила она с горечью, а затем её слова начали литься потоком. — Я была для него просто вещью, что дала ему богатство и статус. Но сама по себе не имела ценности и стала бесполезной, когда болезнь забрала мою силу. И вот здесь, в этот самом месте, мы ехали по дороге, а я замедляла наше путешествие своей слабостью. ОН злился, он раздражался, он ругался и бранил меня и мою никчёмность. А затем и вовсе сказал, что я мешаю его планам, его "великой жизни". Я торможу караван. Караван, что сделат его ёщё богаче. И я поняла, что будет и просила, и умоляла, чтобы не бросал меня здесь одну. А что же он? Он даже не обернулся, когда грубо столкнул меня с повозки. Он вышвырнул меня. И его последними словами были: "Ты слишком тяжёлый груз". А затем он уехал прочь. Ни мои кричи, ни мой плач не остановили его.       Она сделала паузу и в ней слишком громко прозвучало, как писатель сглотнул ком в горле.       — Когда он и его повозка скрылись за тем горизонтом, я поняла, что осталась одна. Совсем одна, как брошенная дворняга. Но у той хотя бы был шанс выжить, а что у меня? У женщины без дома и мужа? Больной женщины, чей недуг не позволял ей даже подняться на ноги. Я могла лишь ползти, звать прохожих и надеяться, что они помогут мне, но люди... Люди проходили мимо, с искорёжанными от ужаса или отвращения лицами. Ни один не остановился. Они боялись, что моя болезнь заразна. Боялись, что мои беды заразны.       Её скрипучий голос дрогнул.       — Ты понимаешь, что это такое — быть полностью лишённой надежды? Смогут ли твои слова такое передать? Передать когда даже собственный голос покидает хозяина, потому что отчаинье слишком велико и сожрало его силу.  Но даже молчание было болезненным. И когда мои глаза закрылись, я подумала с облегчением, что это конец. Но я ошибалась. Это было только начало.       Она сделала перерыв между словами, но писталь не слушал вздоха, что обычно делают чтецы.       — Я умирала медленно.  Я чувствовала, как жизнь уходит из меня. Но хуже всего была не боль, хуже всего было осознание того, что я никому не нужна. Что вся моя жизнь не стоит даже одного доброго слова, лишь презрительного взгляда.       — А потом? Что произошло, когда… — дрожащим голосом прошептал писатель.       Она неприятно улыбнулась, растянув губы так, как не нарисует ни один художник, что раскрашивает марионеток.       — Я осталась здесь. Я стала частью этого места. И всё вокруг впитало мои чувства. И теперь я жду. Жду того, кто сможет понять. Кто сможет помочь. Или… Разделить мою судьбу.       Она так не разу и не моргнула за всё то время, что рассказывала свою историю. А теперь будто вспомнив об этом простом движении, медленно прикрыла веки, но писателю казалось, что даже так она смотрит на него.       — Теперь ты поможешь мне? — спросила она и глаза её снова были открыты.       Писатель кивнул.       — Я постараюсь сделать так, чтобы твоя душа упокоилась.       Её губы дрогнули, пытаясь вспомнить, как улыбаться с благодарностью.       — Спасибо… — прошептала она.       Её история не только затронуло его вдохновение, но и что-то в самой глубине его души. Он никогда не знал подобного горя. Не знал даже тех, кто через такое прошёл. И сейчас, глядя на эту несчастную, он чувствовал жалость и стыд.       Как он мог прийти сюда с такой низкой целью? Он хотел нажиться на её трагедии, превратить её страдания в строки своего произведения. Возможно, великого произведения. Но ведь её история — это не просто материал для повести. Это реальная, мучительная боль человека. И дело не только в её ужасной жизни, в её страшной смерти, но и в том, кем она стала. Теперь она обречена на вечные скитания, в надежде найти не столько помощь, сколько слушателя. Но все легенды о ней, что донеслись и до его уха, рассказывали иное. они были блёкнлыми и лживыми, по сравнение с тем, что он сама испытал от её рассказа.       Он вдруг подумал, что мог бы ей помочь. Вдруг кто-то из шаманов или чароплетов, а, может, мудрецов знает, как успокоить ее душу и вызволить из этого места?  Но тут же, словно по щелчку, перед его мысленным взором возникли лица коллег. Их жалостливые взгляды, лживые утешительные слова: "Ты просто сейчас в поиске", "Мы все такое проходили", "Ты найдёшь свой сюжет". Все эти слова были ложью. Он видел их снисхождение, их уверенность, что он уже проиграл.       Он вспомнил свою пустую комнату, холодный чай на столе, старый потрёпанный сверток бумаги, который давно превратился в бесполезную груду пустых страниц. А ещё дыру в своём кармане. Деньги, которые испарялись быстрее, чем он мог заработать. Это была его последняя надежда. Ему нужны были деньги. Ему нужна была слава. Ему нужно было вернуть собственную нужность. Он просто не мог отказаться от этого всего, от единственного шанса вновь стать кем-то. Её боль может стать его спасением.       Он ощутил, как в его сознании уже вырисовывается текст. Вот он, момент, когда каждое слово имеет вес. Когда звуки, сотканные в слоги, облекаются в плоть и кровь, становятся осязаемыми. Он искал их долго, те самые слова, что, подобно магическим символам, могли бы пробудить в читателях образы и чувства. Слова, что вели бы за собой, пленяли, запечатлевались в памяти, оставляя след. Слова, что вернут ему право считать себя писателем.       Слова, что вернут ему его прежний мир. Сюжет, чувства, искра, смыслы вплетённые в черточки иероглифов, предложения, что раскрывают перед читателем вид туманного поля, сумрака тропы, дрожание света фонаряи её. Её, кто станет символом людского бессердечия.       Теперь он смотрел на неё не с ужасом, а почти с любовью. Но затем вдруг осознал тревожное: мир уже полон рассказов о призраках, полон трагедий, ужасов и тайн. Чтобы превзойти остальных, нужно нечто большее, нечто, чего нет у других. Его словам мало просто запечатлеть случившееся. История нуждается в подтверждении, в живых свидетельствах, в людях, что ступят в эту дорогу и ощутят холод её присутствия. А ещё лучше, если она явится им.       Она должна быть здесь.       Нет, нет, он не может освободить её сейчас.       Сначала – книга. Сначала – свидетельства. Сначала – восхищение и ужас, что привратят его имя в легенду.       А потом… потом он разберётся с тем, как ей помочь.       Годом больше или годом меньше, разве это имеет значение для той, что давно растворилась в вечности? Разве не всё равно, если её время и так замерло среди этой тропы?       Она подождёт. Она подождёт, пока его история не станет бессмертной.       Он сделал шаг назад, лицо женщины не изменилось, но кажется она поняла его мысли. Её взгляд становился всё тяжелее и холоднее, как разочарование, что бывает накрывает сердце человека.       Она вдруг начала таять. Её фигура становилась всё менее различимой, пока не исчезла совсем.       Писатель остался один. Он поднял с земли фонарь и кисть, и развернулся, чтобы вернуться домой, туда, где его ждала новая жизнь. Но стоило ему сделать несколько шагов, как он ощутил странное. Воздух стал вязким, ноги налились свинцом, стволы деревьев вокруг стали вытягиваться, ветви потянулись к нему, а туман обратился непроглядной тьмой. Тропа исчезла, как исчезало его тело.       Лист бумаги, который он держал в руках, начал нагреваться, как метал под ударами молота. Писатель выронил его и увидел, как на нем появилась надпись, написанная чужим почерком:       " Теперь это твоя история."