Покемоны: Что-то с чем-то

❝ Когда живёшь обычной жизнью, тоска пропитывает всё: желтеющие страницы книг, зубную щетку в ванной, сообщения в мобильном телефоне. ❞ Пять сантиметров в секунду - Такаги Тоно

*****

Кирилл не выделялся в толпе — средний рост, худощавое телосложение, бледная кожа, которую даже летом не брал загар. Его лицо, с острыми скулами и узким подбородком, часто пряталось за прядями волос, выбивавшимися из-под вязаной шапки. Зеленовато-серые глаза, скрытые за круглыми очками в тонкой стальной оправе, смотрели на мир с отстранённостью учёного, изучающего под микроскопом неинтересный препарат. Одевался он нарочито небрежно: мешковатые свитера, джинсы с выцветшими коленями, высокие кеды, которые давно пора было выбросить, но жалко — они помнили ещё сельские тропы. На левой руке — шрам от ожога, полученного в двенадцать лет, когда пытался помочь матери растопить печь. «Трофей юного пиромана», — язвил он, хотя тогда плакал от боли и стыда. Город. Серый бетонный колосс, пропитанный запахом бензина и гниющего мусора. Узкие улицы, зажатые между высотками-монолитами, напоминали лабиринт крысиных нор, где люди с лицами, высеченными из камня, спешили раствориться в толпе. Мусорные контейнеры, переполненные до состояния мини-свалок, источали кисловатый душок, а автобусы, словно раздраженные жуки, фыркали выхлопами в спины прохожих. И только дождь — частый, назойливый, беспощадный — смывал с асфальта слои городской грязи, превращая тротуары в зеркала, отражающие тусклый свет фонарей. Для него, эти ливни стали чем-то вроде ритуала очищения. Вода, стекающая по темно-русым волосам, собранным в небрежный пучок, проникала за воротник растянутого свитера, заставляя ёжиться, но вместе с тем — чувствовать себя живым. В такие моменты он ловил себя на мысли, что дождь — единственный, кто здесь не врал. Не притворялся важным, не спешил, не требовал ничего взамен. Три года в городе вытравили из него наивность. Теперь он отвечал на подколы ядовитыми шутками («Ты сегодня так сияешь! Точно градусник не разбила?»), а в соцсетях постил мемы про медобразование, чтобы не сойти с ума. Но где-то в глубине, под слоем сарказма, жил тот самый мальчишка, который всё ещё верил, что мир можно изменить — хоть каплей за каплей. Как дождь меняет город, смывая с него грязь. Детство моё пахло сеном и дождями. В селе под Воронежем время текло, как речка за околицей. Я знал каждую тропинку в лесу, каждую кошку в сарае, а соседи здоровались не из вежливости, а потому что искренне рады были видеть. Мама, медсестра в местной амбулатории, с детства вложила в меня убеждение: помогать — это свято. Я часто ходил с ней на работу, завороженно наблюдая, как ловко её руки накладывают повязки, и мечтал стать таким же — нужным. Тогда я ещё улыбался без оглядки, верил, что люди отвечают добром на добро, а мир — место, где хватает места чудесам. Но город перемолол меня, как жвачку под каблуком. После девяти классов мать поставила выбор: «Либо ЕГЭ, либо училище в городе». Он выбрал «свободу», не понимая, что побег от экзаменов обернётся экзаменом на выживание. Первый же день в медицинском колледже стал прологом к абсурду: сев не на тот автобус, он опоздал на линейку, а наутро группа встретила его ледяным молчанием. Староста, девушка с взглядом следователя НКВД, мгновенно возненавидела меня за вопросы на парах "Ты что, умнее всех?" - предъявляла она после пар, а когда он поправил её ошибку в терминологии, травля стала системой. Преподаватели, похожие на уставших актеров плохого спектакля, монотонно бубнили лекции, отменяли пары, а на практику выделяли манекены времён Хрущёва. "Учись сам, если хочешь быть кем-то", — говорили они, но как "учиться самому", когда даже учебники выдавали по одному на пятерых? Три года в городе выжгли во мне доверчивость. Теперь я редко поднимал глаза, отвечал односложно, а сарказм стал языком, на котором он говорил с миром. "Смотрите, я — человек-невидимка! - мысль похожая на эту довольно часто посещала меня когда я , проходил мимо одногруппников, болтающих у автомата с кофе. Единственным якорем оставались мамины звонки и побеги в вымышленные миры. Аниме, где герои сражались не с системой, а с настоящими монстрами; игры, где можно было сохраниться и начать заново; музыка — тяжёлая, давящая, как бетонная плита, но хоть честная. Порой я ловил себя на том, что ищу плюсы даже в отвратительном: «Зато в городе интернет быстрее» или «Хотя бы дожди тут частые — можно не мыть голову». Это бесило. Как бесило то, что он я сих пор не помер. А сегодня, промокший до нитки, с грязью на ботинках, я шагал домой, повторяя как мантру: «Два перехода, и можно сжечь эту одежду». Но где-то в глубине, под слоем цинизма, теплилась мысль: завтра снова будет дождь. И это — уже плюс. Промокшие кеды хлюпали на каждом шагу, а грязь, засохшая на джинсах, крошилась, оставляя за мной след из мелких комков. Сегодня я свернул с центральной улицы в узкий проулок, где даже дождь не мог смыть въевшийся в асфальт масляный блеск от старых гаражей. Фонарь с треснувшим плафоном мигал, освещая граффити на стене: «Здесь был Вася» и «Убери собаку с 5-го». Надпись «собаку» кто-то зачеркнул, вписав «жопу». Через два перехода, мимо заколоченного магазина «Продукты», где висела вывеска «Закрыто на вечную переучёт», я подошёл к девятиэтажке. Дом №17 — панельная коробка цвета грязного снега, с балконами, похожими на кривые зубы. На третьем этаже кто-то прикрутил к перилам ржавый велосипед, давно потерявший колесо. «Арт-объект», — мысленно съязвил, толкая дверь подъезда. Ручка здесь отвалилась ещё год назад, так что вход напоминал лаз в бункер — надо было поддеть дверь плечом и резко дёрнуть на себя. Внутри пахло сыростью, табачным дымом и чем-то кислым — будто кто-то разлил суп в лифтовой шахте. Стены, некогда бежевые, покрылись разводами от протечек и слоями объявлений: «Сниму гараж», «Продам диван», «Ищу свидетелей ДТП». Надпись «Лифт не работает» была исправлена маркером: «Лифт не работает НАДОЕЛО». Кирилл, не останавливаясь, полез по лестнице на пятый этаж. Ступени скрипели под ногами, а перила шатались так, будто их держала на месте лишь привычка. На площадке между третьим и четвёртым этажом валялась разорванная пачка сигарет «Прима» и окурок с помадой — чьё-то ночное приключение. "Романтика" — бросил я пустоту, заставляя эхо повторить сарказм. И вот пройдя очередной пролёт по жизни, я подошёл к своей квартире. Передо мной предстала дверь с облупленной краской и следами от попыток взлома. Покопавшись в кармане джинс, я достал ключ с брелоком в виде фигурки из аниме «Твоё имя», подарок матери на 16-летие. Зайдя внутрь квартиры в нос мгновенно попал аромат старой древесины и лаванды из дешёвого освежителя. Помимо запаха меня встретила прихожая - тесная, как шкаф. На стене — вешалка, согнутая под грузом курток и шарфов. На полу — коврик с выцветшим орнаментом «добро пожаловать», который теперь напоминал абстракционизм. В углу валялась груда разномастных кед и ботинок, а на тумбе у зеркала лежали рассыпавшиеся скрепки и чек из аптеки за прошлый месяц. Справа от входа была кухня, крошечная, 6 м². Обои с жёлтыми цветочками отслаивались над плитой, где кастрюля с засохшей лапшой напоминала археологическую находку. Холодильник гудел, как старый трактор, а на его дверце магнитики из деревни: «Казань», «Спасибо за покупки!», и фото матери — она улыбалась на фоне сельской амбулатории. Стол, застеленный клеёнкой в горошек, был завален учебниками по анатомии, чашкой с заплесневелым чаем и пачкой гречки со скидочным ценником. На подоконнике находился «Цветок жизни», — как я назвал кактус в горшке из-под йогурта. Прямо по коридору оказалась спальня. Диван-книжка, застеленный простынёй с котами, служил кроватью. Над ним — полка с гибридом библиотеки и барахла: учебники «Сестринское дело», томик Булгакова, коллекция DVD с аниме, банка с монетами и засохшая ветка полыни «от сглаза». У стены — стол с ноутбуком, заваленный наушниками, проводами и пустыми банками из-под энергетиков. На стене — постеры: «Наруто» рядом с картой мира, где красным маркером помечены города из сериалов. Окно с трещиной в углу, заклеенной скотчем, выходило на соседний дом-близнец. На подоконнике — книга «Искусство маленьких шагов», открытая на главе «Как не сойти с ума». Кладовая была слева от входа, дверь в неё всегда приоткрыта. Здесь царил творческий хаос: на полу — коробки с детскими игрушками которые выбросить жалко, гитара без двух струн, стопка журналов «Медицина и жизнь». На стене — медицинские плакаты с мышцами и скелетом, подарок матери на поступление. У окна — стол с микроскопом (куплен на последние деньги с надеждой «стать учёным») и аквариумом, где плавала одна старая золотая рыбка. «Говорят, они три года живут. "Ты — мой рекорд" — тихо бормоча я бросил ей корм. В углу — небольшой шкаф-купе, забитый одеждой и коробкой от старого телевизора. Там же, под грудой футболок, пряталась тетрадь со стихами, которые он писал в первые месяцы жизни в городе. Больше не открывал. Скинув мокрые кеды в прихожей, я прошёлся по коридору, оставляя на линолеуме грязные следы. Свитер, джинсы, да и остальная одежда, воняющая болотной жижей, полетела в угол. «Мама была бы в восторге», — ворча он, включая чайник на кухне. "Надо бы ополоснуться быстренько" - с этой фразой я пошёл в ванну. за дверью меня ждал уже родной кафель с паутиной трещин, ржавая раковина и ещё более ржавая ванна, с дешёвой лейкой от душа, в которой от силы из половины отверстий под слабеньким напором шла вода, зеркало в неотмываемых пятнах от зубной пасты и хрен знает чего ещё. На полке — дезодорант, бритва с тупым лезвием и бутылка шампуня «Чистая линия» с надписью «С ароматом луговых трав». вставая в ванну и включая воду, я услышал звук многолетних труб, что под напором воды начинали стонать, как привидения из прошлого. Вода, как всегда, сначала хлестала ледяными иглами, пока я не пнул трубу ногой — ритуал священный. Потом, скрипя зубами, подстроил температуру под «терпимо». Шампунь «Чистая линия» с ароматом тех самых «луговых трав» пах, будто траву скосили две недели назад и забыли убрать. Мысли текли лениво: «Надо бы прибраться… или нет. Зачем? Повернулся, чтобы схватить полотенце с раковины. Нога встретила лужу, которую не заметил. Стопа скользнула по кафелю с предательским скрипом. "О, бля…" — это всё, что я успел подумать, прежде чем мир перевернулся. Затылок грохнулся о край ванны с глухим бумом, будто кто-то стукнул кувалдой по пустой бочке. Глаза на миг поймали пожелтевшего Микки-Мауса на занавеске — он ухмылялся, сволочь. Боль пронзила череп волной, но почти сразу сменилась странной легкостью. «Мама говорила — не беги…» — промелькнуло в голове обрывком. Темнота накатывала мягко, как одеяло. Интересно, если я тут сдохну, рыбка умрёт первой или последней? Последнее, что услышал — звук падающей штанги. Бам. И тишина.