Покемоны: Что-то с чем-то

❝ — Ты остался один. — Одного нельзя приравнивать к нулю. ❞ Ван Пис (One Piece) Адмирал Момонга

*****

Темно, темнее, ещё темнее. Тьма. Не та, что под кроватью в детстве, а та, что похожа на мой конспекты по фармакологии — плотная, безнадёжная и без намёка на смысл. Пространство? Да хрен его знает, что это. Может, я в желудке у того самого автобуса-таракана, который вечно воняет соляркой. Вокруг — чёрные вихри, будто кто-то взболтал смолу и решил назвать это «искусством». Гляжу вверх — а там эта… штука. Большая, пульсирующая, как гнойник на теле вселенной. Величественная? Скорее, как наш директор колледжа, когда орет про «дисциплину» — надутый и противный. Тянет к ней, конечно. Прям как в тот раз, когда я полез поправлять «гениальный» ответ про группу крови. Инстинкт самоуничтожения, блять. Отвожу глаза: «Нет уж, спасибо. Один раз в дерьмо вляпался — хватит». А ещё эти узоры… Тьма рисует что-то, будто пытается мне объяснить, как устроен мир. Может, это бред от сотрясения? Или мама права, и я всё-таки схожу с ума. Интересно, если тут плюнуть, будет эхо? Или это уже и есть тот самый «вечный покой», про который бабка в автобусе трещала? Шаг вперёд — нога проваливается в пустоту. «Супер. Теперь я падаю в черной дыре с интерьером от психа. Надо было чаще мыть ванну…» Пульсация сверху нарастает. Смотрю искоса, как на тупорылую одногруппницу: «Нет, спасибо. Я уже в медтехникуме отсидел — хватит высшего образования от вселенной». Тишина. Только где-то вдалеке — звук, похожий на капли. Или это мои мозги стекают в канализацию? Идти на это звук было ошибкой. Теперь тьма не просто окружала — она лезла внутрь. Давила на веки, забивалась в уши, как вата, пропитанная смолой. Я пытался вдохнуть, но воздух густел, превращаясь в черную жижу. Горло свело спазмом. «Это как в том кошмаре, где тонешь в болоте…» — мелькнуло, пока я хватал ртом пустоту. Я барахтался, пытаясь найти хоть что-то твердое, но вокруг была только пустота, густая и липкая. Ноги подкосились, спина ударилась о что-то холодное — плитку ванной? Или уже дно этой чёрной бездны? Сознание начало расползаться. Последнее, что запомнил — руки, цепляющиеся за невидимые стены, и мысль: «Мама меня точно убьёт…» И вдруг — толчок. Сознание врезалось во что-то холодное. Я рванул вверх, выгнув спину, как подстреленная рыба, и… Вдох. Я вынырнул с хриплым воем, захлёбываясь уже настоящей водой. Холодной, но чистой, словно её пропустили через тысячу фильтров. Воздух ударил в лёгкие — сладкий, с привкусом хвои. Откашлялся, ухватился за скользкий камень и выволок себя на берег. Лежал, давясь смесью смеха и слёз, пока солнце слепило глаза. Рубашка липла к спине, джинсы налились водой, будто гири. Откашлялся, лёжа на спине, и потянулся к лицу, чтобы снять очки. — Где… — начал я, но пальцы наткнулись на них. Они были на месте. Точнее, она — старая оправа в тонкой стальной рамке, которую мама купила мне перед отъездом. Но стёкла… Чистые, без царапин и разводов. Как будто их только что протёрли. В городе я их почти не снимал — всё равно грязь въедалась даже в линзы. Перевернулся на живот, заглянул в воду. Отражение моргнуло. — Ты серьёзно? — проворчал я, снимая очки. Не то чтобы я стал красавцем — всё те же острые скулы, нос с горбинкой. Но кожа… Она не была серой, как в городе. Румянец, будто я только с прогулки в лесу. Глаза — не красные от бессонницы, а ясные, даже зелёный оттенок радужки стал ярче. И волосы — растрёпанные, но чистые, без слоя городской пыли.Провёл рукой по лицу. Шершавые пальцы, привыкшие к грязным поручням автобусов, теперь казались чужими. Чистые ногти, без заусенцев. Шрам на левой руке, тот самый, от ожога, когда в двенадцать лет пытался помочь маме растопить печь, — стал бледным, как старый шов. Рубашка — без пятен кофе и болотной зелени. Даже швы на джинсах, обычно расползающиеся, были целы. Мама бы сказала — похорошел. А я бы ответил, что это фотошоп… — усмехнулся я, но голос звучал твёрже обычного. Скинул промокшую рубашку — под ней оказалась такая же серая футболка с потрёпанным принтом «Chainsaw Man». Сухая. Как? Я же нырял в реку… Или нет? Джинсы — мои, с выцветшими коленями, но без дыр. Кеды — чёрные, с отклеенной подошвой, — тоже сухие, будто их только что достали из коробки. — Ладно. Или тут стиральные машины встроены в воздух, или я окончательно спятил. Солнце грело, как лампа в процедурном кабинете. Сегодня утром в городе шёл дождь, а здесь — ни намёка на тучи. Снял очки, протёр их краем футболки. Стёкла, обычно заляпанные отпечатками, блестели, как новые. — Не нравится, — буркнул я, надевая их. — Как будто подменили. Пальцы наткнулись на холодный металл в кармане. Я вытащил связку — ржавый ключ от квартиры, согнутая скрепка вместо ключа от почтового ящика… и он. Брелок: красная ленточка сплетённая в форме мёбиуса, с бусиной-в центре. Тот самый, из аниме «Твоё имя». «Держи, — мама протянула его мне в день отъезда, пряча слёзы за улыбкой. — Чтобы не забывал, откуда нити судьбы тянутся». Я тогда фыркнул: «Мам, это же просто безделушка», — но привязал к ключам. В городе брелок стал облезлым: красная нить выцвела до розового, бусина покрылась царапинами. Но сейчас… Он сиял, как новенький. Даже узелки на тесёмке были аккуратными, будто их только что завязали её руки. — Чёрт… — прошептал я, сжимая комицу. Голос сорвался. Я сидел на валун, вертя брелок на солнце. Нити переливались алым, будто в них вплели капли крови. Вспомнил, как мама учила меня плести мидзухимо в детстве: «Смотри, Киря, — её пальцы ловко скручивали нити, — каждый узелок — это обещание. Вот этот — чтобы ты вернулся. А этот — чтобы запомнил дорогу домой». Я тогда ржал: «Да я и так не заблужусь!», — а она тихо отвечала: «Города бывают большими, сынок». Теперь её узелки горели на солнце, как маяки. Поднял глаза — и замер. Деревья. Не те чахлые палки из городского парка, а монстры. Стволы шириной с грузовик, обвитые лианами, которые светились слабым голубым мерцанием, будто в них вплели светлячков. Кроны сплетались так плотно, что небо казалось мозаикой из изумрудных стёкол. И звуки… Ни рёва двигателей, ни воя сирен. Лес дышал музыкой: где-то стрекотало что-то невидимое, переливаясь нотами, как синтезатор; ветер шелестел листьями, создавая мелодию, а вдалеке — глухой стук, будто великан долбил в барабан. — Красиво, — пробормотал я, но тут же сплюнул. — Как в том дурацком аниме, где все поют и целуются. Чтобы не надумать ещё чего лишнего, направил свой взгляд на воду. Речка изгибалась, как змея из старых легенд, только вместо чешуи — переливы бирюзы и изумруда. Вода была настолько прозрачной, что я видел, как на дне шевелится песок, будто живой. Не городской песок — серый, с окурками и осколками, — а золотой, словно его просеяли через сито из солнечных лучей. И тут — движение. Из-под камня выплыла… рыба. Нет, две рыбы. Оранжевые, с чешуёй, напоминающей потускневшую медную проволоку, и глазами-пуговицами, тусклыми, как лампочки в подъезде общаги. Они кружили друг вокруг друга, роняя пузыри, которые всплывали и лопались с звонким пингом. — Мутанты? — прищурился я. — Или вы из тех, кого в городе в унитазе смывают? Одна рыба выпрыгнула из воды, шлёпнувшись на камень в метре от меня. Её чешуя блестела тускло, как обёртка от давно съеденной конфеты, а глаза — пустые, стеклянные — смотрели сквозь меня. Я замер, ожидая, что внутри что-то дрогнет: страх, удивление, хотя бы раздражение. Но… ничего. — Ты… — начал я, но голос звучал плоским, как аудиозапись. — Ты же из игры. Он дёрнул хвостом, и я вдруг осознал: раньше, в городе, увидев такое, я бы оборачивался по сторонам в поисках скрытых камер. Потом ржал, потом злился. А сейчас? Стою, будто наблюдаю за мухой на стене. Мэджикарп открыл рот, выпустив пузырь. Он лопнул у меня перед лицом, оставив запах… морской соли? Нет, точнее — как после дождя на асфальте. Городского дождя. — Почему я не боюсь? — спросил я вслух. Вопрос повис в воздухе, как дым от погасшей сигареты. Вспомнил тьму. Ту самую, что сожрала меня в ванной. Она не просто душила — она высасывала. Эмоции, страхи, даже боль. Когда я вынырнул здесь, часть меня осталась там, в этой чёрной жиже. Как будто вырезали кусок души скальпелем. Мэджикарп запрыгнул обратно в воду, и я поймал себя на мысли: «Если он меня укусит — почувствую ли я боль? Или это будет как укол транквилизатора?» — Ладно, — отвернулся. — Мне вас не жалко. Пальцы сами нащупали мидзухимо на поясе. Красная нить, яркая, как кровь из порезанного пальца. «В городе ты можешь потеряться, — говорила мама, завязывая узел. — Но нити всегда приведут назад». Я тогда закатил глаза: «Мам, это просто суеверие». А она улыбнулась: «Суеверия — это то, во что верят достаточно сильно». Сейчас нить горела, будто впитала солнце. Я сжал комицу — бусина была тёплой, как её ладонь. — Ладно, — прошептал. — Может, ты и права. Раньше я боялся всего: опоздать на автобус, получить двойку, встретить взгляд одногруппников. Страх жёг изнутри, как кислота. Теперь… Как будто я — экран с гаснущим изображением. Лес вокруг сиял красками, которых нет в природе: листья переливались аквамарином, цветы светились неоновым розовым. Но это будто происходило за стеклом. Даже солнце на коже — теплоё, но не настолько, какое от него ожидаешь. Как будто я надел костюм из ваты. — Может, я и правда умер? — пробормотал я, сжимая брелок-мидзухимо. Мамин голос в голове ответил бы: «Не болтай ерунды». Но мамы здесь не было. Я поднял камень и швырнул его в реку. Мэджикарп исчез, вода замкнулась над всплеском, и я ждал — может, сейчас проснусь? Или закричу? Но внутри оставалась та же тишина. — Ладно, — потёр лицо руками. — Если это навсегда… Может, и не так плохо. Но брелок на поясе вдруг стал горячим, будто мама где-то здесь, и щиплет меня за бок, как в детстве. — Знаю, знаю, — усмехнулся я. — «Не раскисай». И я решил пойти туда, где деревья стояли, как часовые, охраняя вход в новый мир, который я больше не мог ненавидеть. Воздух пах… зелёным чаем? Нет, точнее — как после грозы, когда каждая травинка дышит свежестью. Пошёл вдоль реки. Деревья здесь не просто росли — они царствовали. Гиганты, стволы толщиной с автобус, уходили вверх, сплетаясь кронами в зелёный собор. Стволы покрыты мхом, который светился едва заметным голубым мерцанием — будто в него вплели светлячков. Ветви сплетались так плотно, что небо казалось мозаикой из изумрудных стёкол. На ветке заметил гнёзда — не птичьи, а какие-то шарообразные, сплетённые из листьев и паутины. Внутри шевелилось что-то мохнатое. Трава — яркая, сочная, с фиолетовыми цветами, которые пахли… конфетами? «Бред. Цветы не должны пахнуть как "Ярче", — буркнул я, но потянул носом ещё раз. И звуки… Ни гудков, ни криков, ни воя сирен. Лес пел: где-то стрекотало что-то, похожее на цикад, но с переливами, как синтезатор; ветер шелестел листьями, создавая мелодию, а вдалеке — глухой стук, будто дятел долбил ствол размером с небоскрёб. Пока я шёл каждый шаг будто тыкал меня носом в прошлое. Там — серые стены общаги, плесень в углах, чадящие автобусы. Здесь — воздух, от которого кружится голова, будто выпил энергетик. Там — мусор, который вечно лезет в глаза, как назойливая реклама. Здесь — ягоды, алые и синие, висящие на кустах, словно ёлочные игрушки. Там — вода из-под крана пахла хлоркой. Здесь - река, из которой можно пить, и в ней плавают светящиеся… что бы это ни было. Там — люди, которые смотрят сквозь тебя. Здесь —… Я решил Свернуть в чащу — и замер. Поляна, усыпанная цветами, которых не бывает в природе: синие, с лепестками как крылья бабочек, и красные, светящиеся изнутри. В центре — дерево с розовой корой и плодами, похожими на хрустальные шары. — Красиво. Как в бредовом сне про единорогов, — пробормотал я.