Инициатива

      Движения, утончённые и совершенные, влекли её всё ближе к источнику её соблазна.       Таинственному, опасному, зловещему.       Она слышала опасность, но решила не замечать её, вместо этого улыбаясь и не отводя глаз от её; закатный против пурпурного.       Холодного, безразличного, отрешённого.       Великолепие её столь пленительно, что невозможно ни игнорировать его, ни притвориться в нём незаинтересованной. Она, приподняв уголки губ и подцепив нижнюю, нежную, зубами, летела к солнцу, всё ближе и ближе, как небо вдруг, буквально из ничего, обернулось багровым.       А затем она упала.       Подняла взгляд на зверя, прежде прекрасную и одинокую звезду, смотревшего на неё одним алым глазом, заставляя сердце трепетать от страха. «Страха?..» — прошептала она про себя, но мысль эта кажется далёкой, будто бы не её и не чужой. Моргнула — и увидела, как создание сделало к ней шаг, обернуло собой и подчинило. В груди защемило, когда её щеки коснулась ледяная рука, даруя нежность лишь затем, чтобы поразить её лёгкие дыханием смерти.       Грубо вырванная из грёз, она окидывает взглядом неожиданно изменившееся окружение и моргает раз, другой; на третьем её сердце замирает навсегда.       Переводит взгляд на существо, нависшее над ней, с глазами, точно кровь, и когтями острыми настолько, чтобы стянуть с неё кожу живьём. Страх заявляет о себе и приказывает бежать — так быстро, как только возможно, — но она не слушается. Не может. Мышцы сводит от страха, крылья трепещут от необходимости расправиться и унести прочь. Она загнана в угол, беспомощная и испуганная, ей некуда бежать, поэтому она выбирает безопаснейший из путей…       Отдать себя существу — и это мучительно.       Рот раскрывается в крике, что не подаётся слуху; тишина тянется за ней в бездну — в пасть змея, ждущего её на дне. Тело подчиняется ей слишком поздно. Ледяные руки смыкаются на тыльной стороне собственных, только она пытается отстраниться, скручивая и управляя её телом, пытаясь вырвать из пасти, что сжала её крылья ужасающе сильно. Сопротивляясь, она добивается разве что того, что её хрупкое тело сжимают ещё сильнее и будто бы ещё немного — и его без сожалений разорвут на части. Острому ощущению, словно что-то течёт по коже, вторит отвратительный металлический запах. Кровь. Её кровь. Ещё один крик, густая тишина; при взгляде на усыпанный чёрными перьями пол ей хочется плакать.       — Что ты сделала, прекрасный Рейнджер?       Чёрный Лебедь терпит боль, что пронизывает плечи и спину всё сильнее, сцепив зубы до скрежета. Она пытается вырваться из лап существа раз, другой — но попытки её тщетны. Кричит, хватает ртом воздух, пытаясь пережить боль, пока змеиные клыки вонзаются глубоко в её кости, как может. Они разгрызают кожу, орошая траву под ними багровым. Её тошнит от звука ломающихся костей; агония, что наступает после, и сотрясающая тело дрожь мучительны, неистовы.       Что с ней сделала её прекрасный Рейнджер?       Существо продолжает. Оно ненасытно кружит её, теряющую всё больше своих роскошных перьев, пока её тело — это не более чем плоть да кости.       Она ловит блеск её алых глаз — ревнивых и яростных; её оскал и широкий взгляд. Спотыкается — и падает в объятия змея, поднимает, задыхаясь, глаза и видит в его — таких прекрасных и опасных — безумное желание.       Танец с дьяволом.       — Ахе…       Существо сжимает её горло, не успевает она произнести его имя. Оно перекрывает приток крови, и голова её, пытающейся сделать глоток воздуха, кружится. В её расширившихся глазах цвета закатного солнца застывает мольба о милосердии, которое, разумеется, к ней так просто не проявят. В её запястье — гнилую кожу, алую, как и всё вокруг, пальцами — она впивается пальцами — руками, обтянутыми перчатками.       Запах, в котором смешались отголоски электричества и крови, проникает в лёгкие, затрудняя дыхание ещё сильнее. Она давится им и пытается задержать дыхание, но в итоге лишает себя тех крох кислорода, что у неё ещё остались, и оттого впивается в чужое запястье с отчаянием. Крылья трепещут, желая унести её подальше, пока саму её разрывает на части этим завораживающим взглядом. Чёрная дыра, с которой ей неизбежно предстоит столкнуться, покуда расстояние между ними сужается. Время замедляется, они — замирают, а их сердца бешено колотятся, пока змей наблюдает за лебедем — своей трепещущей добычей, — высунув раздвоенный язык, дабы испить воздуха.       А следующее движение языка рождает иной голод, тот, который оседает внизу живота очень знакомым желанием. Она старается его игнорировать, стыд прошивает её, отзываясь мурашками на спине и румянцем — на лице; но Ахерон не позволяет. Тянет на себя рукой, которой всё также сжимает шею, а другой — нащупывает икры и бесстыдно сжимает упругую плоть, распаляя это желание.       Удивление отзывается звуком где-то в глотке, когда что-то касается её губ не то нежно, не то грубо, а вкус крови становится как никогда ярким. Ахерон. Целует её. Ледяные пальцы женщины впиваются в её нежную шею, и она вскрикивает от удивления, когда что-то стекает на её губы и в рот. И ей это нравится. Закрывает глаза — и просто уступает.       — М-м-м… — сходит Чёрный Лебедь сначала на сдавленный стон, а после давится-задыхается, почти сбитая с ног горячим языком, проникшим в неё. Он достаёт до стенок горла и чувствительного местечка рядом. Лицо горит из-за развратных звуков, которые она же сама и издаёт, из глаз льются слёзы, а пальцы впиваются в сильную руку существа, которое это, по сути, даже не замечает.       Чёрный Лебедь тихо всхлипывает от боли, что пронзает изнутри, ниже живота, где оседает жгучее желание. Заведённая, она наслаждается каждым мгновением происходящего, из-за которого её бельё мокнет всё сильнее, а сама она — извивается. Но вот чужая нога протискивается между её бёдер и останавливает, приподнимается и грубо трётся о её промежность, вжимая в неё ткань, и — ох. В этот раз Чёрный Лебедь издаёт звуки ещё более громкие.       —Х-ха… Ах…Нгх…       Горячий язык, что орудует в её горле и не даёт говорить, подчиняет её себе и доводит до исступления, проникая всё больше и больше. Она дёргается, когда грудь прошивает краткой болью, и всё сжимается от мысли, как глубоко забралась Ахерон. Это и пугает, и возбуждает; и то, как лёгкие стенают о глотке воздуха, и как сражается за то же самое её тело, и как неизбежно мутнеет сознание, и всё более слабые звуки, которые она издаёт.       Она чувствует. Огонёк жизни тускнеет, силы покидают её, сознание меркнет наряду со зрением, а лёгкие пронзает жгучей болью — она умирает. Невообразимо, но вот она — смерть, стучится в её дверь.       Её захлёстывает ужас, и она, на мгновение забыв о возбуждении, толкает Ахерон, но так слабо, что та не двигается даже на миллиметр. И низко рычит, предупреждая, впивается ногтями в ткань её наряда, разрывая ту, не задумываясь. Язык, от которого она задыхается, проникает в горло всё глубже; ноги в конце концов подкашиваются. Ногти, вонзённые в шею, жалят, удерживают на месте, притягивают, чтобы она точно не убежала. Закрыв глаза, она сдаётся, наконец-то принимая свою судьбу, и наступает мимолётная тишина.       Но давление исчезает, а за ним — и язык, только что бывший где-то глубоко в её груди. И снова давится, когда тот медленно оставляет её, дёргающуюся в переизбытке чувств и в странном миксе из возбуждения и отвращения, от которых её недолго ведёт. Язык проходится по её дёснам и наконец-то выбирается из неё; горло сводит от образовавшейся пустоты. Она ловит ртом воздух, залитая слезами и слюной, и тем немногим, что течёт из носа, пока не давится кашлем. Глаза щиплет, а клитор пульсирует; стоит осознать, что за ней всё ещё наблюдают, и она снова пытается вырваться. Чувствует на себе охотничий взгляд и пытается, но лишь доказывает свою беспомощность.       Боль возвращается яростной и неистовой, проливается новая кровь, её разрывает на ещё более мелкие части. Крики становятся громче, а укусы — безобразнее. Оно забирается ей под кожу и в кровоток, боль столь невыносима, что она почти бредит, её тело теперь — не более чем обескровленный каркас. Мутным взглядом замечает чёрные перья, разбросанные повсюду, и слабо, почти незаметно всхлипывает, пока её съедают заживо. Её, грубо схватив за талию, поднимают в воздух, и покореженные крылья взмывают, готовые унести её ввысь.       И змей позволяет ей это, но лишь на мгновение.       Она падает наземь, тяжело дыша, и ползёт прочь, не оглядываясь, подальше от алых, сосредоточенных на ней глаз. Это больно. Очень больно, но она делает это сквозь боль и тяжело перебирает крыльями, надеясь спастись и отчаянно — отстраниться. Она не замечает тянущейся за ней руки, и не успевает Чёрный Лебедь убраться хоть сколько-нибудь дальше, что-то хватает её за руку и заставляет подняться.       — П-прекрати!       Но крик её нем. Ахерон грубо прижимает её к себе и пронзает алыми глазами её испуганные.       —…       Губы её двигаются, но за оглушительным звоном в ушах Чёрный Лебедь не разбирает ни слова. Слабо мотает головой, проливая частые слёзы, и задыхается, жадно глотая воздух.       — Прекрати… Прошу… — голос её слабый и хрупкий, совсем чужой, глаза цвета заката смотрят на монстра с мольбой. — Я-я… Я не могу…       — Не уходи.       И тогда она слышит его — её голос, и слышит впервые за эту вечность; его безмятежность и скрипучий тембр привлекают.       — Не уходи… — повторяет Ахерон более хрипло и жадно, держа её близко к себе. Тело её, невзирая на другое отношение, не прекращает дрожать. — Не оставляй меня…       — Почему? — отчаянно спрашивает она, вцепившись в её плечи, объятая страхом и сомнениями, но ещё — любопытством и жаждой. Тоской. Чёрный лебедь смотрит на неё, распахнув испуганные глаза, и часто дышит. — Посмотри, что сотворила со мной…       — Ты сама этого хотела, — отвечает Ахерон; Чёрному Лебедю ненавистна эта правда, ненавистна эта самоуверенность.       — Ты сама захотела меня догнать.       Потому что она пленительна и прекрасна…       — Ты сама захотела узнать, что я такое.       Но она монстр, жестокий и безжалостный.       — Ты увидела, и теперь я не могу тебя отпустить… — алые, подобное крови глаза горят словно бы ярче, чем прежде, заставляя её сердце биться чаще, до болезненной тяжести. — <strong>Отныне ты моя, госпожа Чёрный Лебедь.</strong>       Мурашки пробегают по её спине всего лишь от одной этой фразы. От страха, восторга, возбуждения… Но мысли обрываются, как только её грубо толкают на пол. Шипит, неприятно ударившись, и, немного растерявшись, не успевает ничего сказать, как Ахерон уже сидит на ней.       Она устраивается между её ног, скользит ледяными руками вдоль бёдер и выше — до талии. Положение, в котором она оказалась, заставляет желудок сжаться; стоит взглянуть на существо, восседающее на ней, и лицо вспыхивает, а дыхание сбивается. Но затем она взгляд падает вниз — на то большое и твёрдое, что упирается в её промежность, и она откровенно стонет, лицезрев на шортах Ахерон бугорок. Чёрный Лебедь принимает, что та давит на неё своим весом, расставляет ноги пошире и ложится на белую траву, продолжая смотреть.       Наблюдать, как Ахерон делает глубокий вдох и, прикрыв глаза на мгновение, открывает их снова, томно облизнувшись.       — Восхитительный запах.       — Ахерон… — шепчет она, сотрясается дрожью, её имя в бреду из вожделения и ужаса.       Пространство между ними постоянно тает, покуда Ахерон продолжает смотреть, пока в одно мгновение не улыбается, и улыбка та безумная, во все зубы.       — Хочется съесть тебя живьём.       Не дожидаясь ответа, она утаивает её в новый жаркий поцелуй, который в этот раз скорее небрежный, чем похотливый. Паника захлёстывает её, когда знакомый горячий язык достаёт до стенки горла: она помнит, как глубоко тот забрался, и как грубо — невозможно, казалось бы, — доставал до всего, что в ней — внутри — есть. Оно спускается в глотку, вторгается, и Чёрный Лебедь давится им, вскидывая бёдра, а клитор сжимается, требуя внимания. И когда трётся им о гладкую ткань её шорт, стонет, закатывая глаза от уже хотя бы какого-то трения и жадно сжимаясь вокруг пустоты. Ахерон и сама стонет — низко и утробно, — между тем бесстыдно потираясь о неё, словно изголодавшееся зверьё — и Чёрному Лебедю это нравится.       В промежность, дразня, упирается член, всё ещё прикрытый одеждой, а глотку насилует длинный язык. Жарко везде и от всего, её, испачканную в слюне, стекающей по подбородку, и слезах, лихорадит. Сердце стучит так быстро теперь по другой причине, и она, поджав ягодицы, обнимает Ахерон за талию ногами. Знает, что играет с огнём, что потакает существу, которое едва ли не убило её мгновением ранее, но не переживает об этом так, как была бы должна. Удовольствие пронизывает её промежность искрой, из-за которых шорты становятся ещё более мокрыми, а стоит там проехаться члену — и Чёрный Лебедь выгибается в спине, крепко зажмурившись.       Она хочет её. Хочет настолько сильно, что может сойти с ума, и, к её счастью, очень похоже, что Ахерон думает также. Язык покидает её горло, оставляя после себя пустоту, из-за которой Чёрный Лебедь давится в отчаянных попытках восстановить дыхание. То тяжёлое, промежность влажная, во рту сухо, а Ахерон не перестаёт её восхищать.       — Твоё сердце бьётся так быстро… Я пугаю тебя? — низко бормочет она в её шею, скользя губами вдоль ею же оставленных ран. Чёрный Лебедь дрожит, обнимает Ахерон поперёк спины и судорожно выдыхает.       — Пугаешь…       Ахерон медленно, томно проходится языком вдоль чувствительного места — ярёмной вене, где кровь бежит быстрее всего. Она задерживает дыхание, трепещет, стараясь не двигаться, пока Ахерон оставляет на её коже новую отметину, но теперь уже губами. Рот раскрывается в немом стоне, спина выгибается, отрываясь от земли, грудь трётся о жадную женщину, нависающую над ней. Та рычит, и Чёрный Лебедь прикусывает губу, чувствуя, как тугой узел удовольствия скручивается в желудке.       Ахерон хмыкает в её шею, давит клыками на кожу, из-за чего по спине пробегают мелкие искры боли, а Чёрный Лебедь стонет — протяжно и распутно; грешный звук распаляет змея ещё сильнее. Ледяные руки скользят по её телу, заставляя трепетать от сладостного предвкушения, и вдоль мягкого изгиба её груди, которые она жадно обнимает руками. Пальцы — когти — впиваются в них так сильно, что она чувствует их даже сквозь одежду, и будто бы ещё немного — и те порвут её.       Существо рычит на неё, угрожающе и низко, опускается на неё всем телом и тем самым выбивает из лёгких весь воздух. Она задыхается от страха и восторга, поднимает взгляд на воплощение бездны, что смотрит в ответ, и чувствует, как пустота медленно разрывает её на части, словно зверь, раскрывший пасть у её шеи. Крохи разума, ещё не исчезнувшие, даруют краткую передышку, они — не более чем предупреждение тому, что будет дальше. И она, как и до этого в танце, снова обнимает существо.       — Но ещё ты восхищаешь, мой прекрасный Рейнджер.       Её прошивает острой волной боли, от которой Чёрный Лебедь вскрикивает и распахивает глаза: острые клыки в конце концов вонзились в её шею — непередаваемое ощущение. Они легко входят в плоть и разрывают её, как разрывало раньше. Грубо, яростно, жадно. Воздух густеет от запаха крови. Чёрный Лебедь вся сжимается от захлестнувших её боли и удовольствия. Это больно — и очень, но хорошо до того, что она срывается на хриплый стон. Клитор пульсирует, требуя, боль разжигает удовольствие, а слёзы продолжают течь по её щекам. Она пытается вытянуть шею, чтобы предложить больше себя, но добивается разве что её резкого рычания и того, что клыки впиваются в плоть глубже, пресекая всякое движение.       Новая вспышка боли перекрывает ей кислород, и Чёрный Лебедь допускает, что может снова потерять сознание. Перед глазами только пугающе алые — чужие, стоит глянуть выше — испуганно, но чувственно, — пустота, её взгляд затуманен, веки наполовину прикрыты, с губ — раскрытых, полных — срывается вздох, с которым она старается унять своё разошедшееся сердце. Она их чувствует: и восторг, и страх. Рука, лежащая на её груди, вдруг трогает уже более осмысленно и заставляет Чёрного Лебедя всхлипнуть от того, как это отзывается в промежности, но этого мало, и Ахерон это знает. Цепляет лямки ногтями, царапая кожу, и в итоге разрывает одежду сверху.       Вздох, готовый было вырваться, но застрявший в горле, превращается в стон, когда ладонь ложится на теперь обнажённую грудь, и она вдруг оказывается почти на грани. Чёрный Лебедь, содрогаясь в объятиях Ахерон, кусает губы, выгибается и часто дышит, стоит пульсации там, внизу, стать в хорошем смысле сильнее. Подставляясь ледяным пальцам, что сминают, щиплют и дёргают её соски, она, наслаждаясь сладостными мурашками, закатывает глаза. Всегда ли она была настолько чувствительной? Возможно, или ей просто нравится быть растерзанной кем-то вроде загадочной и опасной Ахерон.       Добыча влюбилась в хищника.       — Ахерон… — взывает она к дьяволу, и тот отвечает, дёргает за сосок, прижавшись пламенным языком к её шее; она продолжает ей петь. — Ахерон…       Та отстраняется, измазанная кровью и слюной, и нити последней, натягиваясь, рвутся, обагряя её лицо. Она выглядит дико с разинутым ртом, этой мешаниной, стекающей с подбородка, и алыми глазами, в которых решимость и голод. Выглядит как чудовище, которое, облизывая клыки и глядя на неё сверху, снова водит руками по её телу. Чёрный Лебедь замирает и боится того, что сейчас случится, стоит увидеть движение её губ и зарождающееся на них рычание, вслед за которым с неё срывают и остальную часть одежды.       Эти сила и превосходство над ней, задыхающейся и сжимающей пустоту, кружат голову и сводят желудок, а она только и делает, что лежит на полу, податливая и покорная. От её кожи остаётся всё меньше нетронутого, в то время как острые когти легко разрывают кружево в клочья. По шее стекает кровь, между ягодиц и вдоль тугих, сжатых в колечко мышц — собственная смазка.       Дёргаясь, срывается на разочарованный стон и изнывает от желания почувствовать в себе толстый член, который трётся о её лоно вот уже вечность.       — Мокрая, — бросают ей грубое-дразнящее, и лицо Чёрного Лебедя заливает краска.       — Знаю… — отвечает она, переводя дух, тело её дрожит, когда ледяная ладонь скользит вниз и сжимает намокшие шорты.       — И такая готовая… — протягивает Ахерон, наклоняясь, припадает к уже знакомому ей местечку на её шее, и Чёрный Лебедь хватается за её запястье, смотрит глазами, похожими на закат, выразительно и испуганно. — Ты хочешь меня?       — Да.       Её губы трогает слабая улыбка, добрая, пусть и зверская.       — Тогда спой для меня, певчая.       Эти слова бросают её в сладостную дрожь, прежде ей неизвестную.       Вслед за эхом рвущейся ткани её чувствительного лона — розового, жадно дышащего и мокрого от её смазки — касается поцелуем прохлада. С губ, пускай и открытых, не срывается ни звука, кроме краткого жалобного вздоха, когда Ахерон кладёт руку поверх складок и трёт изнывающий клитор. Чёрный Лебедь запрокидывает голову даже от такой простой стимуляции, бёдра сводит от напряжения, а клитор пульсирует под её рукой немного сильнее. Но Ахерон быстро ставит её на место, усиливает хватку на её шее и уверенно вдавливает в землю. Жертва её задыхается от столь грубого отношения, хлопает крыльями в инстинктивном порыве улететь, пока кричит.       — Б-больно…       Из укуса вытекает новая кровь, пронизывая воздух запахом меди, в то время как Ахерон рычит на неё.       — Хорошо, — только и произносит она, прежде чем отстраняется, заносит руку и бьёт ладонью по возбуждённому лону.       — П-проклятье!       И бьёт ещё раз, отчего кожа там краснеет ещё сильнее. Под веками, пока Чёрный Лебедь распутно стонет-поёт, пляшут звёзды. Жар достигает своего пика, кружа ей голову и туманя мысли, в то время как Ахерон продолжает над ней издеваться. Отпускает шею, чтобы жадно обхватить её груди, шлёпая и шлёпая краснеющее лоно — и какое же оно мокрое! Она стонет от жгучей боли, краснея до ушей, удовольствие скручивается невыносимым пламенем, подстрекая напроситься. На грубость, на то, чтобы её использовали, и в том, что ей это нравится, нет сомнений — она хочет этого столь сильно, что не может перестать течь.       — Проклятье… Не могу!       Но Ахерон неумолима, бьёт ещё сильнее прежнего, а после щиплет её клитор, как до этого — соски, почти отправляя Чёрного Лебедя к небесам.       — Ахерон!.. — что-то в ней нарастает, захватывает, накатывает с такой силой, что сводит внутренности и заставляет её запрокинуть голову, перекидывая за край. — Да, да, да!..       Она кончает на Ахерон, которая рычит, глядя на это, и теребит её клитор, усиливая оргазм. Граничащая с чрезмерностью стимулиция нравится Чёрному Лебедю, как и дрожь, которая прокатывается по всему телу вместе с волной боли и удовольствия. Большой палец той, кружа по её клитору, заставляет плавиться и выжимает из неё соки, которыми она пачкает Ахерон без задней мысли. Выдыхает через нос, позволяя себе пылкий стон и купайся в экстазе, и дёргает бёдрами навстречу безжалостной ласке, пока боль не возвращается жгучим укусом.       — А-Ахерон… — шепчет она её имя, тихо проскулив от того, что ноги её всё еще сводит спазмами, а лоно — сжимается под неумолимым пальцем. Всхлипнув, Чёрный Лебедь пытается отстраниться, но Ахерон, проворная, хватает её за бёдра и не позволяет уйти. — Я же только что…       — Ещё.       Та шипит на неё, и только теперь Чёрный Лебедь замечает, как Ахерон дрожит от собственного возбуждения. Голодная — очень, очень голодная, — она собирается терзать её до тех пор, пока от неё не останутся лишь кожа да кости.       Ахерон, не произнося ни слова, снова нападает, вливается сильными руками в её осиную талию и грубо переворачивает, пока она не упирается в пол ладонями и коленями. Дрожит, стоит сменить позу, и стонет, а по венам пробегает предвкушение.       — Ахерон, я чувствительна…       Она закрывает глаза, чувствуя жаркое дыхание на своём плече, прохладу ладони около ягодиц и едкий запах грома перед штормом.       — Тогда почему ты такая мокрая?       Чёрный Лебедь всхлипывает, наклонив голову, в то время как Ахерон, подкравшись ближе, ведёт клыками по её коже, рукой спускаясь ниже.       А когда эти опасные пальцы проскальзывают между складок, пачкаясь в её соках, она задерживает дыхание, стонет и снова дрожит всем телом. Хочется воспротивиться, оттолкнуть её, сказать этому скалящемуся у её плеча существу, что она не выдержит большего, но не делает этого. С разомкнутых губ, когда эти пальцы, которым она дёргается навстречу, проникают в неё, сходит хриплый стон.       — Ахерон…       Зрение постепенно приходит в норму. Она, прикусив губу, ловит взгляд как никогда алых глаз, от которых по спине бегут мурашки. Ей так…       Так хорошо.       Она опускает голову чуть ниже, когда к первому добавляется второй, и давится воздухом, стоит той впиться в её шею зубами. Стон застревает в горле, стенки лона сжимаются, клитор пульсирует, а руки дрожат, пока Ахерон впивается в неё всё сильнее.       Продержавшись всего минуту, она падает на пол, уже не в силах держаться, и сжимается вокруг безжалостных пальцев. Укус жалит как надо, приносит и удовольствие, от которого Чёрный Лебедь стонет, медленно раскачиваясь туда-сюда, пользуясь Ахерон в вернувшемся экстазе.       Она хочет её. Хочет её. Хочет, чтобы её поглотили, изодрали, истязали…       — Моя… — доносится до неё голос, заставляя сердце забиться быстрее от страха и восторга, а затем, когда темп наконец-то нарастает, она закатывает глаза и раскрывает рот.       Что-то горячее и мокрое, прикоснувшись к коже, скользит от её бёдер до ягодиц, и затем её, не ожидавшую того, кусают, выбивая из груди воздух, и кусают с такой силой, что сквозь кожу, которую заливает алый, в то время как она вся извивается. Промежность, в удовольствие Ахерон, отзывается на жестокость пульсацией.       — Вся моя… — произносит она в тот же момент, когда добавляет третий палец, кружа Чёрному Лебедю голову заполненностью и лёгким растяжением. Тело дёргается, стоит ей надавить в нужном месте, она вся сжимается, желая вернуть руку Ахерон, но та не поддаётся и оставляет её ни с чем. А Чёрный Лебедь стонет и из-за образовавшейся пустоты внутри, и из-за звука, с которым Ахерон вынимает из неё пальцы, а когда та кладёт их поверх её клитор — вздрагивает. — Скажи это. — Она, устроив пальцы по обе стороны, щиплет бугорок, выбивая из чёрного Лебедя удивлённый вздох. — Скажи, что ты моя.       Только вот она не может ни думать, ни говорить, когда слышит за спиной себя шорох движений и глухой отзвук падения, а после — треск ткани её шорт. Оставшееся от одежды лоскуты почти не прикрывают тело, выставляя охотнику на обозрение разные участки её нежной кожи. А потом она чувствует его. Тёплый, толстый и твёрдый, скользящий около её ягодиц…       — Ахерон…       Но тот исчезает, и Ахерон вдруг плюёт на её лоно и ведёт языком следом, чтобы размазать всё по щеле. Стон, который Чёрный Лебедь издаёт при этом, звучит совершенно разнузданно. Бёдра дрожат. Разводит ноги она, подставляясь лицу Ахерон, инстинктивно, чувствуя, как её пальцы снова оказываются внутри вместе с языком, что исследует её пылающие глубины. Привычно. Желудок скручивает, а глаза закатываются, и тело, сотрясаемое дрожью от прикосновений, слабеет. Чёрный Лебедь наслаждается последовавшим за этим шлепком — болью, что он приносит, — пылая лицом и прикусывая в порыве нижнюю губу. Кожа накалена, внутренности сводит спазмами, её толкает к краю, но Ахерон всё равно продолжает играться с едой.       Она почти плачет, когда та вдруг отстраняется, оставляя обе её дырочки, испачканные в слюне и выделениях, сжиматься. Смесь эта стекает от одной щели к другой и по клитору, который отчаянно требует внимания, и она думает коснуться себя, но мысль эта исчезает, стоит Ахерон потянуть её за волосы на себя. Чёрный Лебедь шипит от боли, пронзившей макушку, и выгибает шею, когда её грубо поднимают и ставят на слабые руки, которые трясутся так, что неровен час — она снова упадёт.       — Скажи это.       Головка набухшего члена всего лишь трётся о её клитор, а ей уже туманит голову от удовольствия. По подбородку течёт слюна, а в глазах, наполовину прикрытых, марево, несмотря на которые она пытается пробиться сквозь туман мыслей. Самый кончик входит в неё, всего лишь касаясь, с влажным звуком, и она ждёт и ждёт, когда же накатит то самое удовлетворение, что тебя растягивает такой монстр. Берёт, заполняет собой и своим семенем…       — Я твоя, твоя! — Оказывается достаточно именно этой мысли, чтобы Чёрный Лебедь, сдавшись, задрожала от желания и подавилась всхлипом. — Я…       Остаток слов тонет в ошеломляющем чувстве заполненности, от которого она снова чуть было не кончает. Выдохнув протяжный стон, она хмурится, её ноги дрожат по мере того, как член входит в неё всё больше, и сердце бешенно стучит. Боль, жар, обнажённость — она желает большего. Дюйм за дюймом — и так до тех пор, пока крепкие бёдра не прижимаются к её ягодицам так, что она, так изумительно заполненная, закатывает глаза. Он глубоко в ней, твёрдый и тёплый, от него немного больно там, где она особенно чувствительна, где всё покрасневшее, ноющее и очень мокрое.       — А-Ахерон… — сладко тянет она, заполненная до последнего дюйма, и сжимается, уже почти не в силах держаться на руках. — Ахерон… — Так она и продолжает шептать её имя, пока голос не хрипнет и она не отдаётся первобытному чувству, в котором её грубо имеют. Член выходит из неё, преодолевая сопротивление, бёдра с силой бьются о её ягодицы, сверху, когда её начинают трахать, раздаётся рычание.       — Моя, моя, моя.       Каждый новый толчок, что сильнее предыдущего, обжигает изнутри и сотрясает ошеломляющими волнами удовольствия каждую частичку тела вплоть до промежности. Запрокидывает голову, срываясь на стон, расставляет ноги шире и толкается навстречу, демонстрируя безоговорочное подчинение. Сзади раздаётся одобрительный стон, подталкивающий её сжать член по-настоящему сильно, прямо как надо, так, словно пытается её поглотить, — и тогда Ахерон рычит. Темп ускоряется одновременно с тем, что пальцы впиваются в её бока ещё сильнее, проливая кровь, в то время как член неустанно скользит нарочито в нужном месте. Она, разинувши рот, истерзанная, почти кричит от болезненного удовольствия, от которого под веками вспыхивают звёзды.       И её беспощадность, и её животность — всё выдаёт намерение повязать её, чему Чёрный Лебедь отдаётся сполна, окружённая витающим в воздухе запахом секса и подстрекаемая соприкосновением их тел, от которого каждый раз трясутся груди. Насколько она близко, Чёрный Лебедь понимает, только когда её тело сотрясает особенно сильный толчок, от которого она вся восторженно сжимается с криком громким настолько, что он царапает горло. Сорвавшись, она заводит руку назад, до отчаяния надеясь схватиться за что-нибудь, что угодно, — и Ахерон позволяет. Ледяная ладонь смыкается на её предплечье и тянет на себя, вынуждая перенести вес на колени, из-за чего она входит в неё теперь под другим углом и — ox, она готова вот-вот кончить.       — Прошу…       Она даже не знает, о чём конкретно просит, из её рта просто вырывается мешанина из стонов и мычаний, а внутренности обжигает пламенем; стоит напряжению у клитора стать ярче — и она издаёт ещё один надломленный стон. Когда в захвате оказывается и вторая рука, а в кожу впиваются ногти, её дёргают на себя с такой силой, что выбивают воздух из груди.       Стоит произойти всему этому — и Чёрный Лебедь обильно кончает. Промежность сводит спазмами, и она, превратившись в нечто беспомощное, закатывает глаза и свешивает язык за губы. Словно издалека слышит, как разбрызгивает всё на них с Ахерон, а та вместо того, чтобы замедлиться, наоборот ускоряется, буквально вытрахивая из неё оргазм. Чрезмерная стимуляция заставляет её, всё ещё пребывающую в экстазе, в котором она то и дело сжимает двигающийся в ней член, буквально кричать.       — Чёрт, чёрт!.. — выкрикивает Чёрный Лебедь, после сжав челюсть со слезами на глазах от не утихающего оргазма. Ахерон и так проявляет к ней наивысшее милосердие тем, что отпускает, благодаря чему она незамедлительно падает лицом на землю, пыхтя и мыча, пока пульсирующий член остаётся глубоко в ней. Но доброта была мимолётной: совсем скоро что-то накрывает её спину, и она хнычет, когда давление на стенки, сводимые спазмами, болезненно увеличивается.       — Мы ещё не закончили.       Всего лишь одно предложение, но и его достаточно, чтобы сердце ушло в пятки.       — Ахерон… — едва повторяет она имя одичавшей, как её снова начинают трахать, выдавливая хрипы и слёзы. — Я не могу.       Там, где она охотно принимает член, всё хлюпает, что заставляет её уши гореть. Не получается даже как следует смутиться, прежде чем она задаёт всё тот же темп, под натиском которого Чёрный Лебедь никак не может держаться навесу. Ноги подкашиваются, и она рушится на землю теперь всем телом, пока Ахерон остаётся сзади неё, но, несмотря на боль, Чёрный Лебедь продолжает стонать для неё — хрипло, надрывно, а когда её, взяв за шею, тянут назад — пронзительно.       — Н-нгх… — она, заплаканная и хмурая, вспыхнувшая, накрывает её руку своей трясущейся, в то время как внутри неё, кружа голову, распускает свои лепестки жар. — Х-ха… Ах… Ахе…       В голове туман, перед глазами ничто, только звёзды, от которых ей очень хорошо. Постоянство, с которым Ахерон толкается в неё, их тела, прижатые друг к другу, и выпуклость на животе, повторяющая форму её члена, — Чёрный Лебедь довольствуется всем, словно сучка в течку. Хнычущая, покорно выгибающаяся навстречу Ахерон, которая пыхтит у неё за спиной и сжимает шею сильнее, жарко пульсируя у неё внутри. Она близко, и от мысли, что в неё кончат, насильно оплодотворив, Чёрный Лебедь поджимает пальцы ног — снова на грани, сжимается, пытаясь подтолкнуть Ахерон к тому же, — и та поддаётся.       Один толчок, второй — сильный и глубокий, а после её предупреждает разве что вошедший во всю длину член, прежде чем она чувствует разливающийся внутри себя жар. Стон выходит тихим и измученным, настолько чувственным, что Ахерон тоже стонет, вжимаясь в неё бедрами до предела. Тем самым сперма продолжает растекаться внутри её лона и матки, помечая, именуя своей. Принадлежащей ей, — мелькает мысль, от которой Чёрный Лебедь дрожит до того, что давится воздухом, веки её тяжелеют, а по подбородку стекает слюна. Она продолжает лениво тереться о её бёдрами, в то время как из члена выходит всё больше спермы, а сама она купается в блаженстве. Проходит словно бы вечность, прежде чем всё прекращается и Ахерон отстраняется, сполна заполнив её семенем.       Шею отпускают, позволяя Чёрному Лебедю наконец-то глотнуть воздуха. Тело её покрыто синяками и укусами, одежда канула в небытие, а промежность нещадно болит — и, чёрт возьми, это было потрясающе. Слабо, с тихим стоном дёрнувшись, стоит Ахерон выйти из неё, она чувствует целый ручей, вытекающий из неё, струящийся вдоль промежности тёплым потоком смешанных жидкостей. Она, вытраханная до потери чувств, даже думать не может. Но блаженство длится недолго — совсем скоро её переворачивают на спину, и она поднимает взгляд на существо, только недавно терзавшее её, что смотрит в ответ.       — Ещё…       Глаза её становятся больше, и возвращается то чувство. Страх. Она не успевает даже оправиться.       — Ещё, ещё, ещё… — бормочет Ахерон с ярко-алым, полным жажды взглядом, подкрадываясь к ней, — и тогда Чёрный Лебедь замечает новое. Рога у неё на макушке, острые и цвета крови. У неё, снова бросавшей на хищника, устраивающегося у неё между бёдер, взгляд, замирает сердце. — Ещё.       Что-то прижимается к её промежности, и Чёрный Лебедь кусает губу, чтобы скрыть почти ставшее явным удивление, а стоит ей опустить взгляд чуть ниже — и у неё спирает дыхание. Твёрдое, толстое, сочащееся предэякулятом и украшенное паутинкой вен, что так идеально терлись о стенки её лона. Неудивительно, что ей было так хорошо — даже заразительно. Трудно поверить, что в ней было что-то такое.       — Ахерон… — она, глянув на неё, видит зверя вместо женщины. Острые зубы и когти снова разрывают её кожу, ноги поднимают и кладут на плечи; она, подавившись слезами, уже понимает, что будет. — Ахерон…       Ответом ей становится рычание, а после сочащаяся головка снова давит на её измученное лоно и снова проникает глубоко внутрь, преодолевая сопротивление. Простонав, она запрокидывает голову от чрезмерности, что приносит происходящее, и неосознанно сжимается вокруг члена. Это слишком. Она на грани того, чтобы развалиться на части, но Ахерон продолжает, раскрывает её, вжимаясь в неё своим телом и практически складывая пополам. Боль и удовольствие, смешавшись, вырывают из неё стон.       Стоит той начать — и всё становится сильнее. Взгляд её затуманен и расфокусирован, ноги на её плечах подрагивают, а из горла вырывается слабый хриплый стон. На горло снова ложится ладонь, сдавливая его пальцами сильно — даже сильнее, чем когда-либо прежде, настолько, что Чёрный Лебедь остаётся в сознании разве что чудом, особенно когда та начинает её трахать.       Взгляд медленно заволакивает тьмой. Мир теряет очертания, лёгкие горят, а с раскрытых губ не слетает ни звука, в то время как толстый член таранит её, разбрызгивая повсюду всё то, что из неё вытекает. Спазмы становятся всё сильнее, безмолвно накатывающее удовольствие не стихает, глаза закатываются, и она почти не может дышать — а затем её снова — снова — накрывает оргазм.       — Мисс?..       И вдруг другое место. Вдруг — ослепительные огни бального зала, гул голосов, оргазм из ниоткуда; она, распахнув глаза, кусает губы и сдерживает стон, и дрожит, сжимая пустоту. Переводит дыхание, всё ещё сбитое, хотя она пытается прийти в себя уже какое-то время, а мир постепенно обретает очертания и — ох…       — Мисс… — звучит снова. На неё смотрят одним лиловым глазом вроде бы беспокойно, а вроде — не очень. И без того хмурая, она мрачнеет только сильнее, когда не получает ответа. — Вы в порядке?       — Я… — вдруг сипит она и, глубоко вдохнув, переводит дыхание. А после чувствует и фантомный привкус желчи во рту, и влагу, стекающую по внутренней стороне бедра, и руки, приковавшие к месту. Пол, вероятно, испачкан, но у неё нет времени об этом думать.       — Я-я в порядке. — Она, лицо которой красное, а грудь тяжело вздымается на каждом кровном вздохе, проигнорировав покалывание в области клитора, выдавливает улыбку и прочищает горло. — Вы просто… совсем меня измотали.       — Я сдерживалась… хотя пару раз, возможно, и была резка. — Чёрный Лебедь, не сдержавшись, смеётся над её словами и тем, как Ахерон застенчиво отводит взгляд, но стоит ей его вернуть — и её сердце пропускает удар. — Вы превзошли мои ожидания. Благодарю за оказанную честь.       — Не стоит… — бормочет она, красная и ошеломлённая, как вдруг её поднимают с глубины, и она, смущённая, снова оказывается в объятиях Ахерон. — В-воу…       Хотя та и обнимает её за талию почтительно, даже это простое прикосновение заставляет её желудок сделать кувырок. Чёрный Лебедь прикрывает глаза и кусает губу, чувствуя, как слабо пульсирует клитор и сводит спазмом ягодицы. Расслабившись, она обманчиво улыбается, хотя взгляд её, пав на всё ещё обеспокоенную Ахерон, остаётся тяжёлым.       — Уверены, что в порядке?       — Как я уже сказала… Вы совсем меня измотали.       Сердце её не утихает с тех пор, как она покинула бездну, а Ахерон остаётся здесь, остаётся реальной и близкой, несмотря на всё только что пережитое. Она, всё еще возбуждённая, едва ступив на опасную тропу, отбрасывает эти мысли. Облизывает губы, выдерживая взгляд Ахерон, которая опускает его на мгновение, а после возвращает к ней — и дыхание её сбивается, когда она замечает алый блеск, быстро сменившийся обратно на лиловый.       Всего лишь игра света, верно?