Кровь глубин

      Сырость.       В орденском подземелье темно — густая мгла, ползущая по узеньким коридорам, а громоздкие факелы, висящие на стенах, дают лишь тусклый-тусклый свет. Он рыжиной падает на пол, вымощенный ледяным камнем, и опасливо покусывает хвосты юрких теней, но не прогоняет полностью. Отступает, словно напуганный, а затем вновь возвращается, заполняя собой опустевший кусок пространства. Камеры — крошечные коробки, ограждённые прочными стенами и мощными решётками с толстыми прутьями; они сменяют друг друга одинаковой вереницей, утягивая в лабиринт всё глубже и глубже.       Пусто. Кажется, будто тут никого нет, кроме гуляющего сквозняка и бесплотных призраков — посвистывает тревожной песней на ухо, играючи трогает медные волосы, убранные в высокий хвост. Короткие прядки, озорно вылезшие из-под туго завязанной ленты, щекочут бледную щёку. Время поджимает, оставленное оглушёнными телами рыцарей у самого входа; когда их обнаружат — жирный вопрос, повисший в воздухе.       Дилюк гулко сглатывает вязкий ком слюны; каждый шаг — глухие звуки, расползающиеся перепуганными змеями в разные стороны. Эхо окутывает куполом, рикошетит, отталкиваясь от каменных поверхностей — и стрелами врезается в чуткий человеческий слух, напряжённый до своего предела.       Наводки, которые он разузнал путём кровавого допроса, должны быть верны. Совершенно точно эта часть орденского подземелья — ошибки быть не может. А то, что тут больше нет ни одной живой души, лишь доказывает правдивость; только Дилюк с чаянием заглядывает в каждую камеру, натыкаясь на очередную пустоту.       Надежда трепыхается крошечным огоньком, какие танцуют на фитилях свечей.       Свернув за небольшой поворот, цепкий взгляд наконец натыкается на чернеющий силуэт, устало привалившийся к стене. Глаз бога припекает бедро, готовый замерцать манящим красным, но Дилюк крепко сжимает руки в кулаки, не позволяя силе элемента вырваться из тела. Никакого пламени — осторожность, стоящая им обоим жизни. Кэйа никак не реагирует на шорох, издаваемый другим человеком, — игнорирует, хотя точно не спит. Пелена темноты скрывает его лицо почти полностью, но Дилюк знает, что там — злость, перемешанная с отчаянием и невозможным утомлением.       Разразившаяся война никого не жалеет. Мондштадт, получив удар в последнюю очередь, ныне по уши купается в крови — чёрной, как смоль, вытекающей из порождений Бездны, и людской. Получая печальные сведения из дружественных регионов, они считали, что сумеют выстоять — успеют подготовиться, давая монстрам мощный отпор. Забыли совсем — или попросту не ожидали, — что скверна способна просочиться почти куда угодно. Теперь люди ночами крепко запирают все окна-двери, гасят свечи, боясь в случайности навлечь на себя внимание; а затем, спрятавшись в крепость-одеяло, слушают вой тварей, рвущий душу страхом на лоскуты. А у воинов, у тех, кто смело стоит на последних держащихся линиях защиты, мышцы ноют, не прекращая. Лопаются от перенапряжения, рвутся связки, вылезая на коже яркими соцветиями синяков.       — Эй, — шёпотом зовёт Дилюк, приблизившись к решётке вплотную. Он выуживает из кармана камзола стащенный у охраны ключ — железки звенят до головы, вжатой в шею, и пытается нащупать замок, чтобы скорее отпереть смертельную ловушку. — Кэйа. Я знаю, что ты меня слышишь.       Силуэт вздрагивает. Идёт рябью, пошевелившись. Сам того не замечая, Дилюк с облегчением выдыхает: живой. С преступниками особо никто не расшаркивается на долгие разговоры, а крепких орешков, коим Кэйа всегда был и есть, — раскалывают сильными ударами. До тех пор, пока прочный панцирь не треснет; пока кости не раздробятся в мелкую крошку.       — Дилюк? — с придыханием звучит из темноты. Кэйа делает паузу, явно пытаясь что-то рассмотреть со своего места. Пауза — борьба с собой, со своими эмоциями, подскочившими вверх огненным столпом. Дилюк не видит, но этого и не нужно, чтобы знать: Кэйа сейчас обязательно начнёт недовольно бурчать, а внутри у него свежими цветами распустится почти угасшая надежда. — Ты какого чурла тут забыл? — едва ли не шипит разъярённой змеёй, которой наступают на хвост.       Дилюк, мотнув головой, тихо хмыкает:       — Спасаю твою задницу, — ключ попадает в замочную скважину только с третьей или четвёртой попытки; тяжело проворачивается, а треклятый замок несколько раз щёлкает, послав по стенам волну звука-вибрации, словно побежав предупреждать всех рыцарей о готовящемся побеге. — Поэтому закрой рот, пожалуйста, и делай всё так, как я говорю.       Но Кэйа — это Кэйа. Он щерится, наконец приподнимаясь на ладонях и усаживаясь, опёршись спиной на лёд стены.       — Совсем рехнулся? Ты головой думаешь, что творишь? — голос чужой — волнение. Только не за себя, обречённого на смерть, а за Дилюка — глупца, неожиданно полезшего туда, куда совсем не просят. Если его поймают хотя бы на попытке спасти — подумают, быть может, немного, а затем всё равно швырнут рядом дожидаться своего последнего часа. Непростительная ошибка; как отпустить на волю того, кто хочет высвободить грешника? Каждый в ордене, если не во всём городе, знает, что Дилюк — упёртый, и будет пробовать до тех пор, пока задуманное не получится воплотить в реальность.       — Что, сейчас это будем выяснять? Или, может, всё-таки тогда, когда уберёмся из ордена подальше?       — Уберёмся как — ногами вперёд?       — Раз можешь шутить, — хмуро цокает языком, — значит, не совсем при смерти.       — Однажды я с одного задания добирался до Мондштадта на своих двух и руками держал кишки, которые вот-вот должны были вывалиться, — напоминает Кэйа, а Дилюк не удерживается, чтобы не закатить глаза. Здорово его тогда потрепал какой-то монстр: настолько, что глаз бога, всегда подёрнутый холодным свечением, мерцал перегорающей лампой — с мёртвого серого на лазурную живость и обратно, а сёстры Собора без сна боролись за его жизнь несколько суток подряд.       — Ага, — кивает. — Это когда ты кое-как приполз на винокурню и упал прямо на пороге, перепугав Моко? — отражает колкость другой колкостью. Дилюк отлично помнит тот вечер: помнит визг горничной, сотрясший округу; помнит суетливость и помнит свой страх, живо пульсирующий пламенем на кончиках пальцев, когда пришлось наживую прижигать Кэйе раны, лишь бы хоть как-то остановить кровотечение и довезти его до города. Помнит бронзовую бледность и плывущий взгляд, помнит запах палёной плоти.       Дилюк с удовольствием сказал бы какой та ситуация была в действительности плачевной, но сейчас нет времени на праздные беседы — на счету буквально каждое мгновение, продолжающее сочиться мелким песком меж пальцев.       И всё же чужая беспечность отзывается тянущим ощущением под ложечкой, пусть Дилюк и понимает, что отчасти это — только маска для самообмана. Для того, кто приговорён к казни без права на помилование, Кэйа слишком спокоен. За дни, проведённые в плену, он наверняка успевает смириться — понять, что никак не сможет отмазаться и выйти из воды сухим даже в случае, если расшибётся в лепёшку. Проклятая кровь, текущая в венах, говорит громче любых слов и любых поступков.       Дилюк до боли сжимает зубы.       Кэйе и так удавалось долго скрываться, ловко увиливая от достаточно прямых вопросов: начиная от того, что вечно скрыто под глазной повязкой, и заканчивая тем, почему же порождения Бездны нападают на всех, кроме него. «Будто нарочно избегают», пару месяцев назад рассказывала Джинн, явившись в Долю ангелов перед самым закрытием, «магистр подозревает, Дилюк, поговори с Кэйей. Попроси быть осторожнее. Он же никого больше не слушает». Тогда удалось натянуть на губы кривую усмешку — Кэйа вообще мало кого слушает, кроме себя самого. Он умный и хитрый, но отнюдь не бессмертный. «Удача», отмахивался Кэйа после, надеясь, что все поверят в его придуманную ложь, «мне просто везёт».       Дилюк его предупреждал. Джинн просила быть осмотрительнее и стараться не брать миссии, где можно столкнуться с чудовищами.       Последнее задание для отряда кавалерии, выданное Варкой, стало решающим. Фатальным. Дилюк, увы, знает подробности лишь с чужих слов — от Хоффмана, чей язык, пьяно заплетаясь, чесал без остановки. О засаде, в которую они угодили; о сильных монстрах, готовых разодрать каждого на лоскуты и бросить гнить на землю, щедро поливая её свежей киноварью. А затем, помнит Дилюк, Хоффман с силой сжал руки в кулаки, признаваясь: Кэйа оттолкнул его в последнее мгновение, подставляясь под удар и получая залп проклятой магии Вестника прямо в грудь. Сила Бездны — резонатор, пробудивший проклятие, мирно дремлющее в теле. Кровь глубин, текущая по жилам, отозвалась.       Хочется вытрясти из Кэйи всё, что действительно тогда произошло. Почему Вестник, почуяв безднов венец и чёрную королевскую кровь, всё равно напал на их отряд, а не прошмыгнул мимо. Почему Кэйа, чурлы бы его драли, не стал сидеть в городских стенах, а полез в пекло, отлично зная, чем это чревато. Смириться со скорой смертью, в конце концов, не равно её желать.       Люди — лицемерные ублюдки, забывающие все доблести и добрые дела, совершённые Кэйей за годы верной службы. Ныне почти каждая собака считает, что именно он навлёк на Мондштадт беду — мрут ведь простые люди, а его обходят стороной, боясь задеть последнюю надежду! Или, быть может, монстры пытаются наконец забрать своё? Быть может, Кэйа, неразрывно с ними связанный, — руководит, пробравшись в стан врага и втеревшись в доверие? Отчасти Дилюк может понять: народ напуган жестокостью войны, им нужен козёл отпущения, на которого можно свесить все грехи и надеяться, что после его смерти всё прекратится. Но это злит — горячей яростью скапливается на кончиках пальцев, грозясь сорваться.       Кэйа такого недостоин. Он, быть может, не самый честный человек, но отнюдь не плохой.       Сердце сжимается.       Дилюк вытащит его отсюда во что бы то ни стало.       Дверь открывается с мерзким скрипом. Скрежещет. Дилюк, не медля, проходит вглубь камеры и принимается с шорохом шарить в глубокой тканевой сумке, переброшенной через плечо. Нащупывает продолговатую пробирку, наполненную густой жижей, чуть светящейся янтарём — переливается жемчужным перламутром, завораживает и пленит. Кэйа несколько мгновений смотрит на протянутую вещицу, удивлённо вскидывая брови.       — Пей.       — Мастер Дилюк решил пойти более гуманным способом, — посмеивается Кэйа даже в такой момент, — и выбрал просто меня отравить?       Что за человек-то такой. Невыносимый.       — Это от Альбедо, — поясняет. — Он сказал, что поможет превратиться и уменьшит. На пару часов. Я вынесу тебя в сумке, — опасливо оборачивается назад. — Шевелись, Архонта ради.       Кэйа с жгучим любопытством глазеет на пробирку.       — Ты ведь явно вырубил всех, чтобы сюда пробраться, — стреляет точно в цель догадкой. — Так и почему, скажи, я не могу выйти на своих двух?       — Альбедо предупредил, что здесь где-то установлены какие-то магические штуки. После превращения твои клетки изменятся, — вспоминает Дилюк спокойный тон, рассказывающий рискованный, но структурированный план, — это обманет ловушку.       Хлипко, но всё же лучше, чем ничего.       — Или оно в любом случае поджарит мой зад до хрустящей корочки.       — А петля сломает шею, — нервно притаптывает носком сапога. — Выберешь меньшее из зол, может?       — Ну, — покивав, Кэйа вновь низко хохочет, — мне в любом случае терять нечего. Умереть от твоей руки не так уж и плохо. Романтично даже.       Руки сжимаются в кулаки. Дилюк замечает отрешённую усталость, приклеенную к чужому лицу, и тёмные круги, залёгшие под глазами. Наверняка его допрашивали долгие, долгие часы, складывающиеся в одинаковую тягу дней. Кэйа может травить идиотские шутки, сколько душе угодно, но внутри него ещё теплится желание бороться — биться до последней капли крови, вырывая себе законную свободу.       Остаётся надеяться, что Альбедо не солгал и что его варево действительно поможет. Выглядит, как нелепая сказка для детей, какие любит слушать перед сном Кли, но если это единственный шанс — Дилюк в него вцепится мёртвой хваткой.       Всё же поколебавшись, Кэйа забирает у него пробирку, горячо мазнув пальцами по выглянувшему запястью. И, несколько раз взболтнув жидкость, разом опрокидывает в себя — морщится от горечи, скатывающейся по глотке; утирает тыльной стороной ладони янтарную каплю, оставшуюся в уголке пухлых губ. А затем поднимает голову и смотрит в упор — спокойно, что дрожью тело пробирает, простреливает. Доверие натягивается между ними невидимой нитью — толстой, местами обветшалой, но до сих пор ужасно крепкой.       Кэйа, возможно, и пытается выглядеть беспечным дураком, но отнюдь таким не является. Ему всё ещё есть, что терять — себя. Слишком гордый и непокорный, чтобы просто принять тихую гибель из чужих рук.       Ожидание напряжением задевает натянутые нервы; касается острыми когтями, как музыкального инструмента, чьи струны лопнут в любую минуту. Молчание — звон тишины, тяжестью обрушивающийся на плечи. Тут нет ни часов, ни окон, чтобы взглянуть на положение взошедшей луны — остаётся только ждать, отсчитывая капли воды, падающие где-то в стороне. Дилюк с опаской выглядывает из камеры, проверяя, нет ли со стороны входа постороннего шума, говорящего, что придётся пробиваться силой, а Кэйа, остающийся за спиной, издаёт непонятный звук. Будто задыхается — сжимает уже грязную рубаху на груди, стискивает в напряжённых пальцах до фантомного треска ткани. Шаг к нему — вытягивает вторую руку, немо веля не приближаться.       В горле пересыхает. Тоже сжимает, словно Дилюк чувствует всё то же, что и он. А Кэйа падает на четвереньки, дрожит-дрожит-дрожит, будто обнажённым забрался на самый пик Драконьего хребта. Упирается ладонями в пол — короткие ногти впиваются в холод каменной кладки; скребёт и до крови закусывает нижнюю губу, чтобы не проронить ни звука.       Треск чужих костей превращается в звучное эхо, наотмашь бьющее по лицу и рвущее собственную душу; Дилюк отчаянно хочет подойти — успокоить, положив руку на спину и нежно поглаживать, искренне желая забрать всю боль себе. Но Кэйа — чурлов упрямец — вновь мотает головой.       Чувство бессилия захлёстывает с головой. Злит — злит собственная беспомощность, из-за которой Дилюк вынужден просто стоять и смотреть. Ждать безропотным наблюдателем, пока процесс трансформации не завершится.       Изо рта Кэйи вылетает несдержанный скулёж — жалобный, пронизывающий; его кости ломаются, расходятся глубокими трещинами, перестраиваются и срастаются вновь новыми формами. Бронза кожи затягивается кобальтовой чешуёй, а грузное драконье тело, лязгнув ледяными шипами на хвосте по полу, снова принимается изламываться, постепенно становясь размером с раскормленную кошку.       Сиплое, хриплое дыхание — грудная клетка ходит ходуном; он храбро силится подняться на лапы, но падает обратно, ещё совсем не пришедший в себя. Дилюк кусает внутреннюю сторону щеки. Отдохнёт в сумке — даже поспит, если захочет. Кэйа — мягкая глина, податливая, чтобы из неё лепили новую фигуру. Не сопротивляется, чувствуя, как человеческие руки подхватывают под крепкое брюхо и с затаённой аккуратностью опускают в заранее раскрытое тканевое нутро.       Дилюку жаль — жаль, что приходится заставлять пройти через такие муки. Но и иначе из подземелья не выбраться. Живыми — уж точно. Алхимики во всю разрабатывают оружие против тварей Бездны — и где-то тут точно натыканы самые действенные ловушки на случай, если пленник попытается сбежать. На свой страх и риск Альбедо поделился информацией, которую держат в строжайшей тайне, — объяснял непонятным и мудрёным языком, который Дилюк совсем не понимал. Он — звон стали и искры, ярким фонтаном разлетающиеся от столкнувшегося в пылу битвы оружия, он — грубая сила, рубящая головы и ломающая кости с оглушительным хрустом. Никто не знает, как именно новые разработки учёных умов будут резонировать с проклятой кровью Кэйи. Может — вообще никак и всё это — зря, а может — его порвёт на части, окропляя терпкой едкостью холодные стены темниц.       Единственный шанс — стабилизировать силу, текущую в жилах.       Кэйа тихо урчит, слабо пошевелившись в сумке; переминает лапами и, улёгшись, затихает — замирает, смело вверяя остальное Дилюку. Так отчаянно — и без лишних вопросов, не ставя под сомнения чужую искренность.       Рука ложится поверх плотной ткани, теснее прижимая к себе. Остаётся лишь выбраться и не попасться.       До укрытия удаётся добраться только под утро. Ноги ужасно гудят от долгой ходьбы — вибрируют, выламывая разболевшиеся колени, и молят о том, чтобы присесть и передохнуть хотя бы несколько минут. Последний раз Дилюк преодолевал такие расстояния в годы своего четырёхлетнего отсутствия, когда во всю колесил по миру в поисках Фатуи. Сейчас это кажется зря потраченным временем — добился он не сказать, что огромных успехов; чуть не помер несколько раз, находясь на самой-самой грани между жизнью и смертью. Стоило озаботиться Бездной — искоренять тварей, вылезающих из разломов.       Некогда свежий воздух сменяется на запах гари и затхлости, въедаясь в кожу и одежду — не позволяя сбежать, не позволяя спрятаться и настигая абсолютно везде. Небо, всегда щедро просыпающее на себя мириады светящихся крошек, плотно затянуто сизыми тучами. И они тоже наливаются мёртвым, ядовитым антрацитом. Где-то там, в полной недосягаемости, прячется круглолицая луна, пытающаяся прорваться сквозь завесу серебряным светом. Тщетно.       Каждый шаг — осторожность и боевая готовность схватить тяжесть острого меча. Но разломы, вопреки ожиданиям, не появляются — на пути нет практически ни одной твари, но Дилюк чувствует всем собой: они рядом. Они смотрят — и взгляды эти пристальностью и голодом прилипают к сильной спине, следят за каждым жестом. Порождения Бездны вокруг — невидимые, прячущиеся, бурлящие где-то в стороне. Лишь краем глаза иногда удаётся выловить густые клубы дыма, впитывающиеся в землю — уходящие глубоко в почву, отравляя некогда плодородные территории.       Где-то, где, кажется, ещё совсем недавно была сочность свежей травы, виднеются безобразные плеши. Мёртвые, выжженные; а вверх поднимается пурпурный туман, похожий на негаснущий огонь. Пламя, сжирающее всё, до чего удаётся дотянуться.       Кончики пальцев жарко покалывает элементальной энергией, напитывающей каждую клетку тела от глаза бога, наливающегося жаром. Кожаные перчатки предусмотрительно убраны в карманы боевого камзола, а ветер непривычно ласкается об обнажённые руки — трогает, щупает старые и новые мозоли на загрубевших ладонях. Исследует, словно впервые; как настоящую диковинку.       Дилюк со скорбью замечает, как равнины, полные цветущей жизни, превращаются в отравленные пустоши. Это дело рук беспощадной войны и скверны, выплёскивающейся вместе с кровью; вина тварей, лезущих из места, где простым людям не выжить. Вина безмозглых монстров на поводке у выродков из ордена Бездны, но никак не Кэйи. Дилюк понимает это, вероятно, слишком поздно. Много времени упущено — и много дел сотворено, оставаясь навсегда шрамами на невидимом и уязвимом.       Твари рокочут — вибрируют на низких-низких частотах, но не показываются на глаза, не вступают в смелое сражение, словно чуют свой венец, спасающийся трусливым бегством. Боятся навредить — не смеют даже посягнуть на святость Чёрного Солнца, холодом пульсирующего в груди Кэйи. А он вертит головой, украшенной костями-отростками, будто короной, по сторонам. Чует каждую тварь бурлящей в жилах древней кровью.       Забираясь в неглубокую пещеру, Дилюк невольно оборачивается назад. Скоро оглушённых рыцарей найдут, а следом — и открытую камеру, и пропажу пленника. А затем за ними будет объявлена охота — самая настоящая и беспощадная, ведь если найдут, то тащить обратно не станут. На спине Дилюка отныне тоже пылает яркая мишень, рассказывающая о том, как благородный господин, радеющий за сохранность города и оберегающий его жителей, в одночасье стал предателем.       Рыцари ордена не станут и долго разбираться в причинах и следствиях, выяснять и призывать покаяться — обнажат мечи, сверкающие в полутьме начищенной сталью, и бросятся в смертельную схватку. Убить или быть убитыми.       Дилюк это знал. Спасти Кэйю — то же самое, что и самому стать беглым преступником. Он это понимал. Но всё равно сделал шаг вперёд.       Острые драконьи когти звучно лязгают по холодному камню пещеры. Кэйа неторопливо плетётся следом, переставляя мощные лапы, увитые сетью ледяных шипов — они стройными рядами поднимаются вверх по тёмной чешуе-броне; садятся на хребет, скользят вдоль и вниз — к кончику острого хвоста. У Дилюка что-то внутри клокочет, когда видит Кэйю таким. Трепещет интересом и живым любопытством, трепещет желанием прикоснуться к холодной туше, провести ладонью по боку. Словно вместе с чужой вишапьей сущностью внутри самого Дилюка просыпается нечто, находящееся за пределами его собственного понимания — первозданное притяжение.       Они пересекаются взглядами. Глубокий кармин тонет в сверкающем янтаре — он чуть подсвечивается в темноте, перетекает в кобальтовое море, оставаясь звёздами, сорванными с неба. Кэйа щурится, издавая непонятный рокочущий звук; мотает головой, шумно выдыхая облако пара. Завораживает — до мелкой дрожи, шаловливо побежавшей по позвоночнику. Зелье постепенно утрачивает свои свойства, выветривается, возвращая громоздкие вишапьи размеры. И, если всё пойдёт так, как и обещал Альбедо, к утру Кэйа должен вернуться в человеческий облик. Его одежда, ставшая теперь лишь смятым комом, валяется где-то на самом дне опустевшей сумки.       Холодно. Чем глубже, тем сильнее ощущается промозглый сквозняк. Свистит — напевает удушливыми ветрами песнь на чужом, незнакомом языке. Рядом с выходом оставаться теплее и удобнее, но опаснее, лучше всего забиться в какой-нибудь укромный угол, словно загнанные в тупик животные.       Воздух становится плотнее; густой и до неприятного тяжёлый. С трудом проникает в ссыхающиеся лёгкие, застревая в переплетении сосудов воздушными комками, будто ещё чуть-чуть — и грудную клетку разорвёт на смердящие ошмётки.       Треск.       Резкий.       Острый.       Пробирающий до самого нутра.       Дилюк резко останавливается, хмурит брови, опустив цепкий взгляд вниз. Нога, закованная в броню из кожаных сапог, стоит на осколках белой маски. Глубокая трещина рассекает простенькие узоры, поднимается от симметричных углов, нарисованных почти стёршейся сангиной, к отколотому рогу. Кэйа подбирается со спины, любопытно заглядывает — издаёт звук, похожий на человеческий хмык.       Драконья морда осторожно опускается к хиличурловой маске, принюхивается, словно он — собака, берущая след. С краю белая поверхность вся в мелких-мелких сколах, крошкой рассыпавшаяся по камню — хрустит чистым снегом под ногами и лапами.       Ухмылка скорбью расползается на губах. Маска явно лежит здесь уже какое-то время — может, с самого начала войны. Бездна пощады не знает — трогает каждое живое существо, словно единственная её цель — истребить жизнь, погрузить некогда цветущие земли в мёртвый хаос.       Кэйа недовольно рычит.       — Даже знать не желаю, где тело.       Он рычит громче. Дилюк отрицательно качает головой, делая шаг вперёд. Наружу вырывается шумный выдох — тоже тяжёлый, как и атмосфера вокруг. Нет смысла искать тлеющие кости очередного монстра, которые наверняка уже давно растащили падальщики.       — Смотри, — обращает внимание Дилюк на высохшие пятна — совсем незаметные с первого раза. Крошечный огонёк ярко загорается на кончиках пальцев, пританцовывает, как на фитиле свечи. Рыжие блики жара бросаются на темноту, делают в ней бреши-дыры, а безжизненность пещерного камня украшают высохшие лужицы, уходящие куда-то совсем вглубь ветвистого прохода. Если опуститься и провести по этим следам киновари двумя пальцами, то на коже останется багровая пыль. — Он явно был серьёзно ранен. С такой кровопотерей не выжить даже самому матёрому хиличурлу. Заполз куда-нибудь подальше и помер. Лучше найдём место для ночлега.       Кэйа, широко взмахнув хвостом, прикрывает глаза. Вертикальные зрачки на мгновение скрываются под смеженными веками, а затем снова шпилем рассекают цветное марево глаз. И, будто совсем потеряв интерес к покоцанной маске, он проходит вперёд, грузно перекатываясь с лапы на лапу. С вниманием крутит головой по сторонам, явно не нуждаясь в дополнительном освещении; шумно выпускает из ноздрей воздух, а затем снова втягивает в себя.       Дилюку ничего не остаётся, кроме как пойти следом.

✧✧✧

      Кровь.       Её терпкость забивается в нос, закладывает, не даёт дышать свободной грудью. Острое лезвие меча рассекает густой и практически осязаемый воздух, свистит назойливым ветерком в ушах. Мешает.       Дилюк ловко изворачивается на одних лишь пятках, едва удержав равновесие в самый последний момент. Один из трёх спелых закатников падает на землю, испещрённую лиловыми венами. Спелый плод глухо ударяется о небольшой, но острый камушек, откатывается в сторону, попадая прямиком под безжалостную лапу очередного чудовища. Лопается, размазывается; монстр плотоядно раскрывает широкую пасть, начинающуюся у одного уха и заканчивающуюся у другого — чёрная дыра с множеством острых акульих зубов.       Тварь вылезает из закрывающегося разлома, показывается наконец полностью. Чёрная туша, лишь отдалённо похожая на человека по строению, извивается склизким червём, с хрустом ломая свой позвоночник. Кости, пошедшие трещинами, резво принимаются срастаться, вновь позволяя существу окрепнуть. Кожура раздавленного закатника мнётся, а сочные кусочки мякоти, извалявшись в грязи и пыли, прилипают к когтистым лапам.       Дилюк сдавленно ругается сквозь сжатые зубы. Стрельнув взглядом по небольшой скамейке в полуметре, он резким движением ныряет вправо. Ещё два закатника падают на задребезжавшую хлипкость дерева, а тварь из Бездны, среагировавшая на резкое движение, бросается в бой. Капает чёрная слюна, переливающаяся всё тем же тошнотворным фиолетовым; белые когти распарывают материю воздуха, Дилюк, тяжело дыша, блокирует удар широки лезвием двуручного меча. Лязгает — искры снопом летят вниз, готовые стать углями для огня, уже желающего сорваться кричащим фениксом с рук.       Плечи дрожат от напора. От силы, превосходящей человеческую.       Монстр давит, царапает меч, оставляя едва заметные полоски; хочет добраться — разломать режущую сталь, впиться в пульсирующую страхом плоть. Дилюк до боли прикусывает нижнюю губу и, отведя одну ногу назад, отпрыгивает в сторону. Падает, шипит, больно ударившись лопатками о каменный угол полуразрушенного дома, а тварь не позволяет передохнуть — прыгает следом.       Дилюк перекатывается в сторону в последний момент, широко распахнутыми глазами замечая, как чудовище горбится всего в нескольких сантиметрах от него. Оно встаёт на четыре конечности, как зверь, как голодный-голодный волк, некогда шарящий в истреблённом Вольфендоме; позвонки проступают под кожей, шевелятся, снова ломаясь и перестраиваясь. Хруст всаживает в сердце клинок, затормаживая бешеное биение.       Зубастая пасть снова скалится. Чёрная, будто обугленная, грудная клетка рокочуще вибрирует на низких частотах; они не слышны, но ощущаемы — мощь, пришедшая из-за границ этого мира. Мощь, пытающаяся раздавить, поглотить, оставить после себя только выжженные пустоши и разбитые руины.       Дилюк игнорирует тянущую боль в ушибленной спине, поднимаясь на ноги. По алому лезвию меча проскальзывают первые искры, стремительно разгорающиеся пожаром. Извивающиеся языки лижут и без того спёртый воздух, продолжая выжигать кислород до лёгкого головокружения. Монстр утробно рычит, и звук этот не похож ни на что, что Дилюку доводилось слышать хоть однажды в жизни. Скрежещущий вой заставляет поёжиться даже его, бывалого воина, из которого весь страх вышибли четыре года путешествия по миру.       Долго сражаться не выйдет. У порождений Бездны нет усталости, они — осквернённая плоть, связанная ядовитым туманом. Если тянуть, то откроется или ещё один разлом, выпускающий новых тварей, или Дилюк просто-напросто выдохнется, пропуская решительный удар. После укусов не выживают, скверна — отравляющий вирус. Она попадает в вены, смешивается с кровью, медленно и мучительно гася в живом существе жизнь.       Когти вспарывают голую и иссушенную землю так же легко, как чью-то шею — будто нож, скользящий по маслу. Из червоточины рта вываливается длинный, как лоза, язык; монстр облизывает подобие морды, а затем бросается на Дилюка, желая сомкнуть наконец несколько рядов острых зубов на пульсирующей человеческой плоти. Получается вовремя среагировать, уклонившись от смертельного рывка. Всё замирает, только тело действует по-прежнему само — оборачивается, не позволяя чудовищу или далеко отпрыгнуть, или провести повторную атаку, и обрушивает на жилистую тушу полыхающее лезвие.       Пронзённая тварь истошно визжит, вертится вокруг себя, вертится-вертится-вертится, силясь снова сломать свои кости и срастись в новую фигуру. Остриё охотно входит в податливое тело и отыскивает свободу, проходя насквозь. Упавший монстр обессиленно дёргается, пытаясь встать на лапы-ноги, но резко замирает. Голова заваливается на землю под неестественным, ломанным углом, вызывая лишь порыв неконтролируемой тошноты.       Дилюк шмыгает носом, доставая меч с омерзительным хлюпаньем.       Пухлощёкие закатники, к счастью оставшиеся целыми, снова приятно ложатся в ладони. Остаётся всего два — не густо, но всяко лучше, чем совсем ничего. Пустой желудок начинает требовать своё, громко и недовольно урча. И если это так у него самого, то у Кэйи, не видящего хорошую еду с самого, наверное, ареста, и подавно внутри воют раненые киты. Никакая вишапья кровь не спасёт от голода.       До пещеры отсюда совсем недалеко. Стоит поскорее убраться с поля брани, но Дилюк, ведомый болезненной ностальгией, всё равно оборачивается, с глубокой скорбью глядя на небольшую деревушку — или то, что от неё вообще остаётся.       Больше не слышно человеческих голосов и как журчит небольшой ручей. Тишина. Абсолютная, полная, вакуум. До того пугающе, что на мгновение кажется: Дилюк лишён слуха.       Дома, некогда составляющие аккуратную, ухоженную улочку, наполовину порушены. Где-то обваливается крыша, погребая под своим немалым весом, где-то — в стене зияет огромная дыра, а где-то — вовсе остаются лишь каменные блоки, валяющиеся бесформенными грудами. Если пройти через деревушку напрямую, то под ногами можно услышать уже знакомый хруст костей. Только на этот раз хрупких и человеческих. Земля щедро удобрена кровью, её настолько много, что рождаются новые речушки — смердящие, тёмно-гранатовые.       Война не щадит никого.       Чем ближе к их импровизированному укрытию, тем становится прохладнее от морозных ветров, спускающихся с сурового Драконьего хребта. Им придётся сделать полукруг, что достаточно увеличивает путь до конечной точки путешествия, но зато безопаснее. Заснеженные земли и в былые времена приветливыми назвать можно было с очень большой натяжкой, где нередко находили насмерть замёрзших путников и искателей приключений, а теперь — тем более. Дилюк надеется, что когда в ордене начнётся погоня за беглецом и его спасителем, подписавшим себе такой же смертный приговор, Джинн подсобит и выиграет немножко времени.       — Кэйа?       — А я уж подумал, — недовольно раздаётся из сумрака, — что ты одумался и умчался обратно в город.       — Много хочешь, — фыркает Дилюк, щёлкнув пальцами. Маленькие огоньки срываются в воздух, а затем кометами падают в остатки ночного костра. Рыжее пламя, подлетевшее искрами-мушками, наконец тускло освещает округу.       — Зачем ты пошёл один? — низкий бархат его голоса ласкает слух, урчит всё тем же фантомным драконьим рыком. Кэйа немного сдвигается в сторону, освобождая место на постеленной тряпке.       — Мог бы просто сказать «спасибо», — выдыхает Дилюк, протягивая один закатник. Кэйа фыркает, мотнув головой; морские волны волос размашисто лижут рожки и ударяются о них, будто о высокие скалы — об острые пороги. — Как ты себя чувствуешь?       Кэйа нечитаемо передёргивает плечами.       — После варева Альбедо или вообще?       — И то, и другое.       — Ну, — задумчиво перекатывает в ладонях закатник, — второй хвост пока не вырос. Тебе сердце из груди вырвать не хочу. И даже не бьюсь в предсмертных конвульсиях. Значит, — стреляет взглядом по Дилюку, — жить буду. А вообще — как беглец и преступник.       Тишина затягивается холодной петлёй на шее. Дилюк не решает прервать её первым, привалившись плечом к чужому. От Кэйи исходит слабая прохлада: вроде как обычно, но всё же совсем немного сильнее. На его одежде больше нет глаза бога, помогающего управлять подаренным судьбой элементом; лазурная стекляшка с орнаментом остроконечной снежинки сейчас наверняка лежит где-то в кабинете Варки. Дилюк, если хорошо постараться, вполне мог бы туда проникнуть, похитить, но не стал рисковать ещё больше. Спасать Кэйю уже само по себе безумие.       Кэйа, повертев в руке лишь чудом поспевший закатник, голодно вгрызается в мягкую плоть. Острые клыки ловко отрывают большой кусочек, истекающий сладковатым соком — он щедро струится от пухлых губ к подбородку, разводами капает на посеревший воротничок блузы. Вся его одежда грязная и в некоторых местах даже порванная — если бы не плен, обещающий скорую казнь, Кэйа давно бы смыл с себя всё это.       Он выглядит ужасно неряшливо, но Дилюк всё равно не может заставить себя отвернуться. Не может отвести взгляда, прикипевшего к блестящим подтёкам сока, к длинным пальцам, между которых он тянется вязкой паутинкой. Сочный хруст завораживает, гипнотизирует; Кэйа же, кажется, не обращает на чужой интерес совсем никакого внимания. Не мягкие шашлычки, перемежающиеся со спелыми овощами, но лучше хоть какая-то еда, чем совсем ничего.       А у Дилюка до сих пор никак в мыслях не укладывается, что его хотели убить.       — Ты не прям-таки далеко ушёл как бы, — с непонятным весельем хмыкает Кэйа, а Дилюк крепко сжимает зубы, поняв, что начал думать вслух.       — Это другое.       — Да нет, — пожимает плечами, — вообще-то то же самое. Просто мы с тобой всё давно решили, исчерпав конфликт тех лет.       Он откусывает снова, клыком упираясь в твёрдую, как у персика, косточку. Сладость разливается на языке — и Кэйа сам не замечает, как довольно щурит чуть раскосые глаза и ведёт хвостом в сторону. Костяные наросты-шипы, чьи кончики поглощены ледяной корочкой, слегка стукают по камню пещеры, разнося звук эхом. Волна уходит далеко назад, забирается испуганным зверем в самую даль, в темноту, в которой, как обманчиво кажется, можно спастись.       У Дилюка сжимается сердце. То ли всё ещё грызущая совесть просыпается и больно тыкает когтем в мягкую уязвимость, то ли просто на такого Кэйю больно смотреть. Излишне серьёзный, но всё равно пытающийся из последних сил цеплять на себя ненужные маски веселья и беззаботности, словно происходящее его никак не касается. Знает ведь, что всё не так — и тоже волнуется, пряча все чувства глубоко внутри. Не хватает только ледяного щита, отгораживающего от мира толстой стеной, как у магов Бездны.       Быть может, Дилюк — тот ещё лицемер на самом деле.       Как и Кэйа, кстати, тоже. Пытается отгородиться скорее по старой привычке, въевшейся пылью в кости, чем на самом деле хочет играть в сильного и независимого. Дилюк ведь знает Кэйю лучше, чем свои пять пальцев на руке — увидит правду даже в том случае, если её спрятать под сотней слоёв.       — Ты не можешь снова принять облик человека?       Кэйа мелко, почти незаметно вздрагивает. Он медленно поднимает внимательный взгляд, упираясь остроконечными звёздами зрачков в Дилюка — проливает на чужую выдержку горячий, растопленный янтарь, и остужает кобальтовой водой.       — Могу, — сглотнув последний кусочек закатника, Кэйа морщится. — Я не могу только полностью перевоплотиться в вишапа без сторонней помощи типа таких зелий, какое ты в меня влил. А что, — гулко хмыкает, глядя прямо глаза в глаза, — тебя настолько это пугает? Или, может, испытываешь отвращение?       — Перестань, — грубовато обрывает Дилюк, сжав свой всё ещё не съеденный фрукт в ладони. — Для меня ты — это всегда ты. В любом виде.       — Идиот, — чуть помолчав, цыкает наконец Кэйа. — Орден будет теперь искать не только меня, но и тебя. Поселимся в пещере и будем собирать закатники по окрестностям? Будешь фруктовым добытчиком, а я — рычать из темноты и охранять наше уютное гнёздышко. Займусь наскальной живописью, увековечу нашу любовь в камне.       — Кэйа. У меня есть план.       Кэйа щурится.       — Возьмёмся за руки и помрём вместе? — хвост нервно мечется в сторону. — Жили они недолго, местами счастливо, и умерли в один день. Есть в тебе, Дилюк, всё-таки романтическая нотка.       Дилюк недовольно скрещивает руки на груди.       — Перестань паясничать и просто доверься мне.       — Да куда ещё больше, — фыркает. — Я выпил бурду, которую ты мне притащил, а потом плёлся за тобой след в след. Куда ещё больше довериться?       Дилюк беззлобно усмехается. Получается само собой, с бывалой лёгкостью, какая, как ему начинало казаться в последние недели, навсегда утрачена. Возможно, Кэйа — не лёд, а тот самый огонь, который не даёт ему самому погаснуть раз и навсегда.       — А я подумал, — поддевает, — что ты это от отчаяния.       Кэйа громко цокает, позволив звуку эхом снова пронестись по пещере.       — Нет.       — Нет? — вопросительно вскидывает бровь. — Скажешь, что не хотел спасти свою жизнь?       Кэйа задумчиво тыкается кончиком острого языка в щёку. Замолкает, тщательно ворочая потяжелевшие в голове мысли; перекатывая их, как огромные и неповоротливые валуны. Дилюк не сводит с него пытливого взора, будто впитывает каждую-каждую эмоцию, тенью проскочившую в трещинах идеальной маски.       — Не только в этом дело.       — Кэйа.       — Дилюк, — отвечает он в том же тоне, припечатав сверху донельзя уставшим вздохом, будто собирается объяснять малому ребёнку прописные истины мироустройства. Кэйа специально выдерживает драматичную паузу, напуская ещё больше тумана. — Я пошёл за тобой, потому что это ты, — морщится, нехотя приоткрывая мягкость нутра. Голос его — низкий бархат, вдруг лишённый привычных музыкальных нот игривости. Между ними что-то натягивается: невидимо глазу, но тонкое и одновременно невероятно крепкое. Соединяет нитью, выходя из грудной клетки одного и пропадая в чужой. У Дилюка от неожиданного зазвучавшей честности сводит горло, но Кэйа не собирается прекращать, добивая. — Ты. Ты, круглый кретин, который пошёл против слова магистра. Пожертвовал всем, — ругается, — ради меня. Думаешь, я не понимаю, чем чреват такой поступок?       «Смертью», звучит невысказанное в воздухе. Кэйа объявлен пособником Бездны, а горожане считают, что именно он привёл разрушение и войну в их дом.       — Я должен был тебя вытащить.       Без оправданий — только одни решения, звучащие нерушимой сталью в голосе.       — Я хоть и чудовище, — Кэйа хмыкает, — но умею ценить подобные поступки.       — Ты не чудовище, — спорит Дилюк, помедлив. — Ты тот, кто ты есть. Будь хоть ведьмой шабаша, хоть Архонтом, хоть кем.       Напротив зажигаются яркие звёзды. Ослепляющие искры, сверкнувшие в ониксовой мгле, всплывают к поверхности, становясь блестящими льдинами. Искренность проскакивает между ними разрядами электро, игриво покусывает щёки и едва заметной краснотой впитывается под кожу.       — Но?       — Но всё равно окажешься таким же язвительным идиотом.       — О! — Кэйа притворно хватается за сердце. — Солнце, я польщён.       Дилюк с аппетитом вгрызается в закатник. Вязкая сладость заставляет пустой желудок требовательно заурчать и болезненно сжаться, словно пожирая сам себя. На одних плодах долго протянуть не выйдет, но другой еды найти удастся вряд ли, если только не выходить специально на долгую и утомительную охоту. Птицы и звери перевелись ещё в самом начале войны — сейчас слишком тяжело просто кого-то найти, не то что поймать ради питательного мяса.       Нужно как можно скорее добраться до границы с Ли Юэ, откуда можно сбежать по воде. И желательно это сделать до того, как их обоих настигнут рыцари. Или выродки Бездны — сдаётся Дилюку, это пока они Кэйю не трогают. Ждут, пока он сам одумается и упадёт в их чёрные руки, но любому терпению рано или поздно приходит конец.       Кэйа, может, не самый простой человек, но точно не монстр, каким его стали считать. Кончики рожек, как и хвост, закованы в полупрозрачный хрусталь ледяной корки. Островатая огранка симпатично бликует в свете почти отгоревшего костра; по всей длине скатываются фантомные капли рыжего света, пропадая где-то у самого основания. Только сейчас у Дилюка наконец получается рассмотреть небольшой алую припухлость в уголке губ и синяк, желтоватым цветком распустившийся на чужой острой скуле — прямо под ровным рядом тёмных чешуек. Рука против воли сжимает закатник, истекающий липкими соками. Чем больше сопротивления оказывал Кэйа после задержания, тем сильнее его пытались усмирить, будто бешеного пса. Злость сочится обжигающей волной от самого сердца.       Варка не должен был поступать так — Кэйа, возможно, единственная причина, по которой сам город до сих пор стоит практически целый и нетронутый.       — Знаешь, — хриплым голосом Кэйа прерывает густое молчание, — однажды я уже видел что-то подобное.       Дилюк, кинув косточку от закатника в костёр, невнятно мычит.       — Что-то подобное?       — Ага, — слабо кивает. — На родине. В детстве.       — Война? — срывается с собственных губ глупый вопрос. Они никогда не разговаривали о Каэнри'и — только вскользь, когда судьба раз за разом сталкивала, не желая насовсем разлучать после треклятой драки у винокурни. Дилюк видел спрятанную внутри чужого сердца боль — неприятную тоску по людям, оставшимся где-то далеко, и не хотел бередить старые раны. Если Кэйа посчитает нужным, то непременно расскажет сам. Без подсказок. Без давления.       — Война, — согласно кивает. Он заворожённо смотрит на костёр, позволяя ярким отсветам играть с морской мглой своих волос и отпечатываться горяче-холодными искрами на кончиках рожек. — Не такая, как идёт сейчас, скорее просто её отголосок, оставшийся от бойни, произошедшей пять сотен лет назад. В уцелевших книжках я смотрел на картинки прошлого, на красоты моей страны, спрятанной от архонтова взора. А затем выглядывал на улицу — и не видел ничего, кроме разрушения и смерти.       Дилюк подсаживается к нему ближе. Соприкасается плечом с его, будто в немой поддержке — чтобы Кэйа знал: он не один. Есть тот, кто готов разделить с ним бремя болезненного прошлого — так же, как сам Кэйа несёт в себе боль от потери Крепуса.       — Я помню бульканье скверны, — он делает паузу, тяжело сглотнув. — Помню запах мертвечины и треск костей под ногами, припорошенных землёй. А ещё свой страх и слёзы моей матери. Я никогда об этом не рассказывал, но, — передёргивает плечами, — она умерла, выпитая этой дрянью досуха. Напоминала фактически мумию из пустынных легенд Сумеру.       Дилюк палкой тыкает в костёр, шевелит потрескивающие ветки, служащие дровами.       — Я думал, что Каэнри'а была стёрта с лица земли. Помню, как ты пытался на корабле сбежать.       Кэйа позволяет ухмылке цветами распуститься на губах:       — Я был испуганным ребёнком, которого оставили в незнакомом месте. А Каэнри'а, считай, и стёрта. Там только руины, монстры и проклятые, выживающие небольшими группами. Или доживающие свой век, тут как посмотреть, — прислоняется спиной к холодному и шершавому камню пещеры. Кончик чешуйчатого хвоста чуть подрагивает, заставляя собственную тень идти рябью. — Я остался с отцом, умирающим от горя, и с Дайнслейфом, обещающим нас вывести в мир на поверхности. Он всегда звал меня последней надеждой, — цыкает с сочащейся горечью. — Чудо, подарившее всем веру в будущее. Первая кровь Чёрного Солнца, сумевшая родиться за пятьсот лет. У отца началась настоящая паранойя, что скверна сожрёт и меня, а тогда весь народ — или то, что от него осталось — сгинет безвозвратно.       У Дилюка в горле встаёт ком. Сок спелых закатников, оставшийся медовым послевкусием на языке, превращается в вяжущую сладость. Он знал, что в Кэйе течёт кровь древних властелинов мира, населявших земли древности, но никогда всерьёз не задумывался, насколько это тяжёлая ноша. У него самого за спиной была только винокурня — семейный бизнес, нежно любимый многими поколениями, и ложащийся на плечи ответственностью перед работниками и поставщиками.       — Но разве ваша кровь не противостоит силе бездны? — не понимает Дилюк.       — Понятия не имею, — отвечает. — Дайнслейф рассказывал, что всё началось после Падения. Одни обращались монстрами, другие были прокляты Небом. Женщины не могли больше родить, скверна жрала всех без разбора. Учёные умы начали искать лекарство. И нашли его в крови вишапов, представить себе можешь? — Кэйа посмеивается, но обречённо и скрипуче. — Кажется, в этих экспериментах тоже был задействован кто-то из Грешников. Всё довольно быстро перешло с алхимического стола на людей, которые соглашались на что угодно, терять-то и так больше нечего. Потом оказалось, что кровь глубин ослабляет проклятие, но не спасает от Бездновой скверны. Некоторые женщины стали снова способны понести и даже выносить здоровое потомство, а то начало мутировать и рождаться вот с этим, — изящным взмахом ладони указывает на рожки.       У Кэйи на лице тёмными кругами под глазами залегает отпечаток усталости. Постоянные муки, раздирающие каждый архонтов день на части: верность или долг?       — Варка не должен был так поступать, — озвучивает Дилюк вслух свою недавнюю мысль. — Ты многие годы верно служил Мондштадту.       — Ну, справедливости ради, Варка давно подозревал меня, — передёргивает плечами. — Всё пытался узнать, что там под повязкой. Или каково моё прошлое. Я строил из себя дурачка, не понимающего, о чём он спрашивает, и травил байки про наше с тобой детство, — улыбается слегка. — И, кажется, великому магистру не приходилось по душе слушать, как ты, герой, бегал у озера Звездопадов с голым задом.       Дилюк изумлённо вытягивается в лице. Косится на Кэйю, едва сдерживающего рвущийся наружу смех, с возмущением, живо заклокотавшим в горле.       — Всё было не так, — складывает руки на груди.       — Да? — притворно тянет гласные Кэйа. — А я вот помню, что очень даже так.       События давно минувших лет — тех, когда и они сами были только лишь беззаботными детьми. Они, кажется, в тот день решили возомнить себя ужасно взрослыми, сбежав ранним утром из поместья в городе. Дилюк помнит глупый план залезть на Пик Буревестника, покоряя ветер, силой и морским бризом бьющий в лицо, но они, совсем не рассчитавшие дорогу, свалились от усталости аккурат у озера. Кэйа — всегда хитрость, подначивающая покорить хотя бы статую Архонта, гордым камнем стоящую на крохотном островке суши посередине. А Дилюк — огненный нрав, поджигаемый и заводящийся с одной искры; полез на макушку Барбатоса и, спускаясь, не заметил, как острой гранью порвал шорты сзади.       — Ткань распоролась совсем немного. Что ж ты тогда не рассказываешь о том, как пытался меня снять и упал в воду, не умея при этом плавать? Барахтался, как перевернувшийся жук, а в озере-то воды оказалось по колено.       — Туше.       Кэйа вытягивает длинные ноги перед собой, разминает затекающие мышцы, и в случайности лязгает по пещерному камню ледяными шипами на хвосте. Настроение меняется обратно так же стремительно, как льётся бурным потоком вода в горных реках. Кэйа шумно выдыхает, завороженно глядя на то, как изо рта вылетает облачко пара.       — Признаться честно, — задумчиво говорит он, — когда Варка отбыл в Натлан, а магистрское кресло заняла Джинн, я выдохнул с облегчением.       Дилюк мог бы понять отстранение от Ордена, но не казнь — показательную, как в дремучие времена, чтобы люди видели гибель зла своими глазами. Мнимое спокойствие, иллюзорность и самообман. Смерть Кэйи не принесёт в Мондштадт мир, но как это доказать людям, сходящим с ума от страха?       Поколебавшись, он накрывает ладонью чужую. Холод, исходящий от бронзовой кожи, приятной дрожью несётся вверх по руке. Грубоватые подушечки пальцев нащупывают сбитые костяшки, затянутые шершавыми корочками — ещё совсем красными, воспалёнными, свежими. От Джинн Дилюк слышал, что после задержания Кэйа пытался выбраться — дрался с бывшими товарищами по оружию, сломал нос Отто и зубами разорвал ухо Арамису, после чего остался закованным в цепи, как особо опасное чудовище.       Обречённость.       Пути назад нет. Кэйа молчит, но тишина эта громче, чем звенящие колокола Собора Барбатоса. Он ловко переворачивает ладонь, перехватывает руку Дилюка, словно цепляется за соломинку, способную вытащить из морской пучины обратно на берег. Аккуратное и бережное поглаживание разжигает тянущее под рёбрами желание прижаться сухими и чуть потрескавшимися губами к каждому раненому холму костяшек, будто это способно в одночасье исцелить. Только сердце бьётся рвано.       Переплетённые пальцы — крепкий замок. От Кэйи пахнет головокружительной свежестью, снежной-снежной зимой. Вытянутые звёздами зрачки чуть сужаются, поймав рыжие блики-искры от костра. Пламя, будто шаловливый ребёнок, играет на кобальтовых чешуйках, растянувшихся по высоким скулам; скачет с одной на другую, прыгает по острым граням, щупает их опасную гладкость.       Во рту становится вязко. Долго тут сидеть нельзя: пусть Дилюк и хает орден, но есть-таки там некоторые талантливые умельцы, способные вытащить кого-угодно хоть из-под земли. Нужно как можно скорее пересечь границу, затеряться там, где о них никто не знает. Но перед этим, молнией бьёт мысль в голову, хорошо бы добраться до Аделинды — Кэйа заслуживает того, чтобы с ней попрощаться.       — Я хочу сводить тебя в одно место, — говорит Дилюк, продрав пересохшее в момент горло.       Кэйа вопросительно вскидывает брови:       — Свидание — и в такую мрачную пору? — присвистывает. — А ты, оказывается, не только романтик, но и затейник.       Шутит — или пытается. Скорее по привычке и в не очень удачной попытке развеять атмосферу, разрядить густеющий воздух.       Сердце судорожно сжимается.