Кровь глубин

      Светлые и родные пейзажи окрашиваются в ядовитый антрацитовый цвет — оттенок мертвечины и наливающейся скверны. Некогда цветущий регион превращается в руины, покрытые затхлым холодом, где остаётся лишь один оплот — город, прочно окружённый высокими стенами. Но даже он полнится животным страхом, пронзающим кинжалами грудь насквозь; слезами, без остановки скатывающимися по пунцовым щекам, и молитвами, которые никто не слышит. Или так только кажется, ведь Архонты, Дилюк уверен, сражаются без остановки в другом месте — борются за прежний мир, ставя на кон себя самих.       Правда кроется в том, что никто не знает, жив ли Барбатос поныне. Люди надеются, преклоняя колени в Соборе перед безликой мраморной статуей, отдают бело-серому камню свои самые глубокие и искренние переживания. Вера — всё, что у них остаётся; вера, что ещё есть, на кого положиться, кроме доблестных рыцарей-защитников.       Вера всегда остаётся последним, за что можно держаться, когда отчаяние захлёстывает с головой; когда всё, что встречает по утрам — снова страх, цепями сковывающий тело.       Быть может, Барбатос давно пал на жестоком поле брани; пал за их дом, за ласковые земли свободных ветров. Не будет больше звучать заводной мелодии лиры в таверне и на главной площади, не будет больше слышно баллад о древних героях, что по сей день живут в бессмертном уме.       Дилюк — воин. Как бы он не желал иногда отринуть эту часть себя, навсегда застревая за барной стойкой в Доле ангелов, стальная воля никуда не денется, она воспитана кровью, лопающимися мозолями на руках и рвущимися от перенапряжения связками; она — кости, прямой позвоночник, всё ещё не согнутый под гнётом Бездны. Воинам не пристало полагаться на других — так говорил Крепус в детстве, так учили в ордене, закладывая, как фундамент, рыцарскую честь и благородство; спасти и прикрыть спину могут только боевые товарищи, верно стоящие по правую и левую руки. Но ему до зуда под кожей хочется тоже верить — что Барбатос жив, что надежда не утрачена; что он вернётся со дня на день, окутывая Мондштадт крепкой бронёй, сотканной из своей любви.       Хочется тоже верить, что войну удастся выиграть. С большими потерями, да, с чёрной кровью монстров на руках, но победить — и что у человечества будет шанс восстать из пепла вновь.       А ещё — ещё — хочется верить, что у Кэйи будет второй шанс.       Воздух густой. Неприятный, давящий на плечи и оборачивающийся невидимыми лапами вокруг шеи. Зелёная трава больше не колышется игриво, не дышит, а стоит, словно впечатанная красками в холст. Весь регион превращается в выжженные пустоши — безлюдные, безжизненные. Молчаливые. Дома становятся обломками, дерево гниёт под редкими дождями, проливающимися с хмурого и опечаленного неба. Во время закатов — когда солнце стыдливо прячется за горизонт, словно сожалеет, что ничем не может помочь, — тоже кажется, что привычные соцветия кармина отдают проклятым антрацитом.       Кэйа послушно следует следом, иногда вырывается чуть вперёд, сталкиваясь плечом с плечом Дилюка. Беглое касание зажигается искрами, вспыхивает холодным огоньком, размашисто лижущим вены-жилы. В его глазах плещется непонимание и растерянность, вытянутые зрачки то сжимаются до узких щёлок, то превращаются обратно в необъятное звёздное небо. Узнаёт дорогу, по которой идут — каждый камень, валуном лежащий по обеим сторонам от узковатой тропинки. И, не сдержавшись, прокашливается в кулак:       — Ага, — хмыкает, — я так понимаю, ты решил всё же прикопать меня своими руками?       — Ерунду не говори.       — Да как же, — не унимается. У Кэйи низкий тембр голоса — как опасное мурчанье тигра-ришболанда, вынуждающее всю грудную клетку вибрировать, но в оглушающей тишине кажется невозможно звонким и громким. Нет птичьего пения, нет шума листвы, только тихое похрустывание сухих веток под ногами и пожухлой травы. — Ты молчишь, как воды в рот набрал, едва ли не с самой пещеры, — и хвостом недовольно в из стороны в сторону болтает.       Видеть его таким непривычно. Не страшно, но маняще — хочется приблизиться совсем близко, чтобы дыханием бронзовую щёку опалить, коснуться рожек, кажущихся холоднее, чем вечные льды, а затем кончиками пальцев сползти ниже — к острым скулам, на которых россыпью поблёскивают кобальтовые чешуйки. Кэйа никогда на памяти Дилюка не перевоплощался — рассказывал только, на что же способна эта загадочная кровь глубин, а затем быстро спрыгивал на другие темы, пытался отвлечь за фальшивым смехом.       В конце концов, можно убежать в любую точку мира, прикинувшись другим человеком, но наследие по-прежнему будет течь в жилах. Дилюк знает это по себе, однажды погрязший с головой в месть, упав в неё, как в зыбучие пески. С виду мягкие, безобидные, но они быстро съедают ноги, больше не позволяя выбраться и пошевелиться. Он тоже пытался бежать — проливал кровь и плёл подпольные интриги, позабыв, что такое честь и достоинство; не думал, каково самым близким, когда метался в горячем бреду между жизнью и смертью от точного выстрела застрельщика, а брошенный глаз бога хаотично мерцал где-то вдали. Зажигался пламенем и гас пепельной серостью, словно чужие руки — Кэйи, пусть отрицает сколько угодно, — не в силах согреть.       Они не могут изменить своего прошлого — и не могут отвечать за чужие грехи.       Скрипит старая калитка, завывают несмазанные и чуть ржавые от дождей петли. Мелкий гравий отскакивает от сапог, будто лягушки, разбегающиеся в разные стороны. Намётанный взгляд острой стрелой несётся к ближайшей могиле, пучеглазой бетонной доской выглядывающей из-под земли; за холодный камень прячется что-то — идёт дымчатой рябью, сверкнув множеством алых глаз, рассыпанных по бесформенной туше. Очередная тварь Бездны наскоро впитывается в почву, проникает в отравленные артерии земли, пролегающие длинными нитями под ногами. Они совсем иссохшие, потерявшие свою форму — и фантомы прошлого, запертые внутри, всё чаще вырываются наружу, как призраки минувших дней, что отчаянно желают выбраться из долгого заточения и вновь ступить под солнце.       Только на небе — зарёванная хмурость. Тучи плотно смыкаются друг с другом, бросая вниз лишь больше теней.       Кэйа напряжённо следует точно за Дилюком. Осматривается, словно впервые на семейном кладбище, расположенном далеко от винокурни — чтобы не заражать разложением почву, в которой растут — росли — богатые виноградники.       Рыцарей вроде не наблюдается. Прятаться тут негде, место достаточно открытое — разве только притаиться в небольшой беседке чуть справа. Она стоит, слегка покосившись набок, будто ещё немного — и рухнет, рассыпавшись на хрупкие деревяшки. Плющ, обычно увивающий зелёным и цветущим покрывалом стены и крышу, лежит пожухлыми стволами.       Молчание натягивается колючей проволокой.       — Беру свои слова обратно, — невесело посмеивается Кэйа, пытаясь разрядить обстановку, — романтик из тебя паршивый.       Впереди видно совсем свежее захоронение. Перерытая земля ещё не успевает толком засохнуть, осесть, сжав деревянный и наспех сколоченный гроб. Дилюк невольно сжимает руки в кулаки до лёгкой, саднящей боли, оставляя на бледных ладонях алеющие следы-полумесяцы. В горле снова встаёт ком — такой, будто время на глазах отматывается обратно на несколько недель, а ужасная трагедия только-только разворачивается.       От Кэйи веет холодом.       — Дилюк-       — Я хотел, — собственный язык кажется ему невообразимо тяжёлым и разбухшим, — чтобы ты попрощался.       Свежие раны, не успевшие даже затянуться корочкой-плёнкой, вновь начинают кровоточить. Серое надгробие угрюмо молчит, будто тоже немо скорбит по горькой утрате, и глядит на них в упор бесцветно. Кэйа на негнущихся ногах делает небольшой шаг вперёд, подступает совсем ближе, носком сапога боднув сыроватую землю. Кончик хвоста нервно мечется из стороны в стороны, а затем резко замирает.       Чуть коряво выбитые буквы мондштадтской вязью складываются в имя, по-родному сидящее глубоко в сердцах: «Аделинда».       Затхлый ветер дует в лицо. Трогает костлявыми руками немного растрёпанные волосы, играется с шёлковыми кончиками ленты, туго держащей длинный хвост. Дилюк долгую тягу мгновений следит за чужой реакцией — за тихим отчаянием, сверхновой взрывающимся глубоко внутри. Кэйа кажется мрамором — такой же бездушной статуей, какая священным алтарём стоит в Соборе. Кадык на его шее дёргается, ломается маска, собранная из острых ледяных песчинок — идёт паутиной из трещин, сквозь которые тут же сочится холодная злость.       Фантомное ощущение, что лёд, шипами-наростами покачивающийся на сильном хвосте, становится ярче, будто подсвечивается мощью, вырывающейся из тела, как магма из проснувшегося вулкана.       Кэйа скорбно поджимает губы.       — Как? — вопрос срывается низким шелестом.       Прикрыв глаза в попытке унять разгорающийся в груди пожар, Дилюк кладёт ладонь на чужое плечо. Острое — острее, чем обычно; вряд ли узника, приговорённого к казни, нормально кормили. Наверняка давали какие-нибудь хлебные корки, чтобы только не протянул ноги раньше нужного дня — испуганной толпе нужно видеть, как монстр умирает.       Поколебавшись несколько мгновений, Кэйа накрывает его ладонь своей, смешивая резковатый контраст температур в приятную тёплую пульсацию.       — Я... — Дилюк прокашливается. — Я сражался у храма Тысячи Ветров, когда на винокурню напали, — голос его — болезненная хрипотца и бесконечная вина, льющаяся через край. — Я не успел, — искры сгорают в карминовом море, тонут, растопленные. — Хилли передала, что Аделинда помогала другим сбежать, но не заметила, как тварь Бездны цапнула.       «Не смог», остаётся повисшими в воздухе сгустками энергии, «не спас».       Кэйа сжимает его пальцы в своих.       У Дилюка сосёт под ложечкой давно забытое чувство, которое он так старался наконец целиком и полностью перебороть. Сначала не смог помочь отцу, смеётся мерзкий внутренний голос на ухо, а теперь не смог спасти Аделинду, отравленную скверной. Когда он примчался, получив письмо-обрывок от Джинн, было слишком поздно — яд кобальтовыми прожилками уже пульсировал в венах, просматривался бездонной мглой под бледной кожей.       Лекарства от скверны нет.       Дилюк держал Аделинду в своих руках — будто совсем исхудавшую за несколько дней, стремительно сгорающую и угасающую. Поражался, как она, настолько маленькая и тонкая, как тростинка, качающаяся на ветру, управлялась почти со всей винокурней — убиралась, не зная усталости, готовила и гоняла нерадивых горничных рангом ниже, когда те начинали ловить ртом мух.       Воспоминания оживают, вылезают из могил костями мертвецов; проносятся цветными картинками перед затуманенным взором: как в уголках её карих глаз каждый раз собирались морщинки, стоило Аделинде улыбнуться — мягко-мягко, по-матерински, даже тогда, когда в свой последний миг держала руки Дилюка в своих. Её тихий и спокойный голос, искренне просящий беречь и себя, и Кэйю, быть аккуратнее, не бросаясь в бой с головой, будто Аделинда знала, что Дилюк собирается во что бы то ни стало вытащить его из заточения.       А ветер, неприветливо путающий волосы и спёртым холодком забирающийся под слои одежды, на мгновение кажется тёплым и ласковым. Словно Аделинда здесь, стоит с ними рядом — убирает непослушные прядки за уши, стирает запёкшуюся кровь с царапины на щеке и сетует на то, что благородным господам не пристало быть с увечьями и грязными, как добрые свиньи, а затем мягко приобнимает каждого из них, даря последний кусочек уюта.       Прикрывший глаза Кэйа, кажется, думает о чём-то похожем — о минувших солнечных днях, о винокурне, которую он только-только несмело вновь начал звать своим домом. Сейчас от неё тоже остаются одни руины, заляпанные вязкой фиолетово-чёрной жижей. Гниющие развалины, а вокруг — мёртвые, мёртвые пустоши вместо роскошных виноградников и богатых лесов Вольфендома. Сколько Дилюк помнит себя — волков там всегда было немерено, но стаи наловчились жить с людьми в мире, затевая охоту только на хитрых кабанов, любящих ночью разрывать спрингвейльские грядки. Громкий волчий вой сопровождал почти каждую ночь, особенно те яркие и ясные, когда на небосвод выкатывалась полная луна. А теперь — тишина.       — Помню, как боялся волков, когда только прибыл в Мондштадт, — глухо делится Кэйа, так и не отпуская чужую руку.       — Мысли читаешь?       — Ты слишком громко думаешь, — кивает.       Никто — ни юный Дилюк, ещё не успевший повидать страшную сторону жизни, ни Крепус, не понимали, что Кэйа толком и знать не знал, что такое волки — и каждый раз, когда их упоминали, думал про псов разрыва. Одной только Аделинде удалось усмирить липкость страха, расползающегося по худому детскому телу — разделить в чужом разуме простых зверей и очередных выродков Бездны.       Свободная ладонь сжимается в кулак. Кэйи не было рядом, когда она поминутно гасла, как затухающая свеча под немилостиво дующим ветром — прозябал её последние вздохи в душной орденской камере без шанса выбраться хотя бы на жалкие несколько минут. Злость горячим комом собирается внутри, созревает отравляющим цветком в груди; глаз бога пульсирует, вторит участившемуся пульсу, и греет бедро сквозь ткань тёмных и чуть грязных брюк.       Чешуйчатый хвост в случайности мажет по щиколотке. Ярость же Кэйи тихая — волна холода, сбивающего с ног. Оно плещется глубоко внутри — где сердце сжимается раз за разом, вынуждая смыкать зубы до лёгкой боли. Ошеломление текучей волной сменяется недоверием к собственным глазам; Кэйа несколько раз моргает, а затем снова упирается опасно сузившимися зрачками в бездушную серость камня. Кадык нервно дёргается.       Он ведь даже не знал, что Аделинда мертва. И что винокурни больше нет. Кэйе никто так и не сказал, понимает Дилюк минутой позже, когда тишина спускается по глотке вяжущим комом тошноты. Посчитали, что проклятому грешнику ни к чему — что он не достоин, своими руками раз и навсегда разрывая чужие узы; всё равно скоро сдохнет, сгинет в петле, в своих нечистотах и в бездновой пучине, которая обязательно заберёт венценосное дитя обратно.       — Она... — подбирает слова, склонив голову к плечу, голос — отголосок прежней звучности. — Ей было больно?       Да, хочется ответить, но Дилюк прикусывает кончик языка. Скверна путает сознание, выжигает его, растекаясь смертельным ядом по жилам — просачивается едкой пылью в кости, в мышцы, в кожу, выламывает, заставляя корчиться в агонии.       Дилюк помнит: совсем бледное, как чистые простыни, лицо — и как он своими руками, вооружившись влажным полотенцем, стирал холодный пот, крупным градинами падающий со лба. Помнит каждую морщинку в уголках глаз, когда Аделинда, кусая губы до крови, морщилась.       Дилюк помнит. Но всё равно говорит:       — Нет.       И Кэйа знает, что это ложь. Блажь, в какую поверят только малые дети. Сладкая, как цветочный нектар, красивая. Пьёт её с чужих губ, надеясь насытиться, но клокочущий гнев по-прежнему голодно урчит. Обманываться приятнее, чем получать очередную звонкую пощёчину от судьбы, а кожа на щеках и так горит пламенем.       Прощание — неуютное, болезненное, неловкое. Кэйа, будто бы о чём-то задумавшись, сталкивает ладонь Дилюка со своего острого плеча. Пальцы мажут вдоль плеча, по локтю, скатываясь невесомым — пугливым — прикосновением к запястью. Изо рта рвётся короткий выдох. Наверное, будь у Кэйи звериные уши, они бы обязательно повернулись на этот едва слышный звук, растворившийся в загустевшем воздухе. Только хвост беспокойно покачивается в воздухе. Он не позволяет Дилюку отойти — вновь перехватывает его ладонь, переплетает пальцы в прочный замок; и это кажется единственно тёплым, что у них обоих остаётся.       Прощание — тихое, молчаливое, болезненное. Дилюк раз за разом просит у Аделинды прощения за то, что не успел. Она должна быть сейчас в стенах города, прятаться вместе с остальными эвакуированными жителями из удалённых уголков региона. Но вместо этого лежит под грудой холодной, неприветливой земли. Внутри больно свербит — тянет, трескается, ломается.       Кэйа жмурится до морщинки, пролегшей между бровей. Злится, шумным выдохом опустошая лёгкие, а затем вновь его вбирая.       Пузырь скверны, присохший к иссушённой траве в стороне, громко лопается. Будто тоже скорбит, не в силах пережить горькую утрату.       Морозы крепчают. С высоких гор спускается кусачий ветер, больно щиплющий раскрасневшиеся щёки. Зелёная трава — её оставшиеся клочки — с каждым шагом всё больше затягиваются белёсой пеленой снега. Если поднять голову, то впереди — длинная, но не очень широкая река, облизывающая начало Ущелья спящего дракона.       Драконий хребет и в лучшие времена не был слишком добр и радушен к путешественникам — слишком многие тут сложили головы и теперь остаются или в безымянных могилах, или просто костями, прибитыми большим слоем махрового снега.       Кэйа резко тормозит, любопытно вскинув голову. Отчётливо слышатся звуки борьбы — взмахи острого меча, со свистом рассекающего плотный воздух, и визг тварей, вылезших из Бездны. Сведя брови к переносице, Дилюк переглядывается с Кэйей, зашарив цепким взглядом по округе. Звуки превращаются в громкое эхо, будто сошедшее лавиной сюда, вниз, с самых горных пиков.       В стороне, точно за каменными глыбами, раздаётся чудовищный треск. Столп элементальной энергии закручивается ветряным потоком, отбрасывая рычащего монстра прямо в твёрдую породу — впечатывает, вынуждая дождём из небольших сколов осыпаться вниз. Сражается явно один человек — пытается, но или он совсем скоро выдохнется, растратив все силы, или на шум бойни соберётся ещё больше монстров. Печальный исход предрешён, увы, заранее. Сейчас, когда война достигает своего пика, проглатывая практически весь некогда цветущий мир, людям строго запрещено передвигаться поодиночке. Находятся, разумеется, те, кто готов рискнуть, но они попадают вот в такие безвыходные ситуации.       От монстров не скрыться. Они — подвижная безднова сила; нырнут обратно в антрацитовую брешь, скроются в вехах неисправного времени, а затем выпрыгнут снова, широко раззявив пасть.       Это не орденские рыцари, пришедшие точно по их следу, иначе явился бы целый отряд. Бедолаге нужно помочь. Возможно, дальше всё равно погибнет, не справившись, но это будет потом — Дилюк, до боли сжав зубы, не может пройти мимо.       — Оставайся здесь, — бросает напрягшемуся Кэйе. — И, Архонта ради, не светись.       Он дёргает хвостом в сторону. Резковато, раздражённо — злится ещё сильнее, не в силах как следует выпустить собравшееся внутри отчаяние и ярость. Острые костяные шипы, закованные в прочную броню из нетающего льда, оставляют на голом кусочке земли небольшие зазубрины.       — Начинаю сомневаться, что из нас двоих рыцарь именно я, — пытается отшутиться, но тон его голоса — ядовитый бархат.       Пламя окутывает воздух, выжигает его сильнее, материализуя в руках тяжёлый двуручный меч. Глаз бога наливается жаром пламени, чуть светится, как фонарь в кромешной темноте, и привычно начинает припекать бедро.       — Значит, — пытается разрядить он обстановку, — позволь себе в кои-то веки побыть девой в беде.       Кэйа невесело хмыкает:       — В моём случае скорее злым драконом. Почти, как видишь, буквально, — складывает руки на груди. — А дева в беде вон, — кивает Дилюку за спину, — там пляшет. Поспеши, что ли, пока несчастному голову по самые плечи не откусили. А то, если слух не обманывает, ещё пара минут — и спасать будет некого.       Дилюк знает, что Кэйа откровенно бесится. Он любит иногда действовать из тени, строить козни и протягивать хитроумные линии, чтобы добиться своих целей, но ненавидит прятаться и бездействовать. Ненавидит чувствовать себя слабо и уязвлённо — ненавидит, когда его защищают, но сам он не может помочь и прикрыть тыл. Возможно, Дилюк тоже ошибается, и лучше броситься в бой вместе, как в старые добрые времена; развеять нехорошие домыслы в чужой голове, что Кэйа — венец не только Чёрного солнца, но и всего зла.       Дилюк ловко взбегает по покатой поверхности камня; тело вновь действует само по себе, обрушивая грохочущий удар острого клинка на одну из тварей. Лезвие врезается ей точно в туловище, перерубает на две части, но не убивает — взревев, монстр извивается, отползая. Его повреждённая туша, с которой кровью капает скверна, выращивает новую половину из вуалевой полудымки.       — Дилюк! — предупреждает бедолага голосом Джинн. — Слева!       Он инстинктивно оборачивается, едва ли не в последний момент замечая, как одна из тварей прыгает прямо на него. Дилюк резко перекатывается, уходя от когтистой лапы, мазнувшей образовавшуюся пустоту. Спина, и так покрытая синяками, ударяется о землю. Джинн в широкий прыжок оказывается рядом, протягивает руку, за которую он сразу же цепляется, и помогает подняться на ноги. Удивление яркими звёздными осколками сияет в её глазах, молочную щёку рассекает тонкая полоска уже заживающей царапины.       Времени подумать, что она здесь делает — слишком далеко от города и совершенно одна — нет. Чудовище, разрубленное несколько мгновений назад, скручивается в длинный, тонкий жгут, словно совсем не имеет костей и сухожилий. Визжит, открыв уродливую беззубую пасть, а показавшаяся глотка напоминает засасывающую всё дыру. По всей чёрной туше гневно распахиваются глаза — маленькие и большие, но все жёлто-красные, такие, что ком в горле встаёт против воли. Они хаотично вертятся в разные стороны, моргают, а затем монстр, с силой оттолкнувшись о земную твердь, вновь бросается вперёд.       Джинн уворачивается, озлобленно морщится, выписывая своим мечом полукруг. Дуга сияет стальным серебром, жадным до крови, но тварь не задевает. Дилюк успевает пригнуться, уходя от атаки второго чудовища.       Нужно как-то добраться до ядра — до единственной выпуклой и округлой точки на изворотливых тушах, служащей чем-то вроде сердца. Единственное слабое место, способное уничтожить монстра, оставив лишь бездыханным телом.       Очередной визг закладывает уши до противного звона. Звуковые волны оглушают, дезориентируют; пламя неудержимой мощью вырывается наружу — мандариновые языки тоже голодные, размашисто лижущие остатки зелени и с удовольствием её поглощие, как принесённую в жертву. Чёрная обугленность осыпается обсидиановой пылью, въедается в узор на подошве сапог.       Джинн устало дышит. Громко, быстро — до лёгкого головокружения. Она бывалый и умелый воин, но всё ещё человек. Движения начинают замедляться, а мышцы — противно ныть и просить хотя бы пятиминутного отдыха. Видимо, Кэйа, сказав, что бедолаге скоро откусят голову по самые плечи, смог услышать человеческое дыхание, совсем потяжелевшее от усталости.       Второй монстр прыгает прямо на замешкавшегося Дилюка. Вцепляется острыми, как у гарпии, когтями в плечи; сердце бьётся где-то в глотке, в висках — пульсирует, как сумасшедшее. Лапы сжимаются сильнее, давят до боли, ещё немного — острые лезвия кончиков, вспоров плотную ткань боевого камзола, беспрепятственно вонзятся в плоть. Он ругается сквозь крепко сжатые зубы, пытается сбросить навязчивого урода, свирепеющего лишь сильнее.       Чудовище воет. Долго, протяжно, как волк, поднявший морду к круглолицей луне. Взмахнуть двуручным мечом одной рукой не получается, дать волю огню — большой риск подпалить самого себя. Дилюк скалится, как дикий зверь, попавший в ловушку; ещё один оставшийся монстр отзывается на нечеловеческий вой, рокочет в ответ — даже с небольшого расстояния видно, как то, что должно называться грудной клеткой, опасно вибрирует. Джинн поджимает губы. Она ныряет Дилюку за спину; сильный ветер чуть не сбивает с ног, вынуждает опасно покачнуться и, вонзив тяжёлое лезвие меча в почву сильнее, найти в нём единственную опору. Монстр грозно извивается, но не спрыгивает прочь.       Ярость холодная. Такая же холодная, как и тела, сотканные из материи Бездны. Первая тварь крутит множеством глаз, разбросанных по её тонкому, как стебель, телу; поднимается на две лапы, собираясь кинуться в смертельную атаку. Вторая, изломав свою шею с призрачным костяным хрустом, угрожающе рычит на Джинн. Велит не приближаться, оставаться на месте и безропотно замереть в ожидании, пока её плотью тоже полакомятся.       Нужно всего лишь дотянуться до сердца-ядра, антрацитовым светом проступающим под дымчатой кожей. Тварь пусть и кажется тонкой и невесомой, но в действительности — жилистая и ужасно тяжёлая, давящая к земле. Не убирая ладоней, крепко сомкнутых вокруг рукояти меча, Дилюк яростно трясёт плечами, как собака, только что вылезшая из воды. Яростный визг оглушает. В ушах мерзко звенит, не позволяя услышать сторонние звуки.       Когти смыкаются на плече сильнее. Боль от сжавшейся лапы тупая — как удар после падения с небольшой высоты. Несмертельно, но неприятно. Вероятно, останется фиолетовый синяк, но это всяко лучше, чем заражение скверной. К кровоподтёкам и боевым ранам Дилюку точно не привыкать. Однажды он пережил почти развороченную грудную клетку — настолько, что в какой-то момент казалось: видит, как собственное сердце бьётся, сжимается.       Стоять на месте нельзя.       По лезвию меча проносятся первые искры разгорающегося пламени: оно лавой стекает от самых ладоней, льётся расплавленными звёздами по острому лезвию, готовому вспыхнуть. Поднимается ветер — сильный шквал, готовый сбить с ног, пригвоздить к земле и не позволить поднять даже головы. Холодный, кусачий, совсем не тот, какой слушается одуванчиковой воли Джинн.       Треск. Тварь, сидящая на его плече, застывает, будто напуганная, но затем резким движением отпрыгивает прочь. Десятки глаз моргают в едином ритме, желтизна белков наливается кровавой венозностью; разгневанное существо рычит, раскрывает зубастую пасть, из которой слюной капает скверна. Натекают небольшие лужицы на земле, но не впитываются тёмными пятнами, а остаются на поверхности небольшими пузырями.       Огонь, пляшущий по мечу, затухает, как на простой свече.       Визг перемежается со скулежом. Существа жмутся друг к другу, склеиваются их тощие тела, будто бы готовые соединиться и срастись в единую химеру, а затем они отходят друг от друга, разделяются — и между натягиваются нити, рвутся с мерзким хлюпаньем.       У Дилюка всё внутри замирает. Тоже леденеет, но не от страха — от волнения, от поднявшегося трепета. Кэйа прыгает с высоты одного из камней, в действительности оказывающихся частью древних руин; приземляется ловко на ноги, одним резким движением выкидывает руку вперёд — холод срывается с его напряжённых пальцев морозной вьюгой, снежным бураном. Ледяные иглы врезаются в чёрные туши; уроды изгибаются, дребезжат исчезающим миражом. Снова протяжно визжат, разрывая собственные пасти — гневно, утробно.       Древня мощь рвётся наружу, раскаляя холодом воздух до треска, словно рвётся ткань. Монстры рокочут, чувствуя, как их собственная проклятая кровь резонирует с кипящей жижей в венах разъярённого Кэйи. Глазастое чудовище мотает башкой, щерится диким псом, медлит. Бездна взывает к Бездне — антрацитовая густота затягивает напряжённый воздух, разряжает кислород сильнее; грудная клетка начинает вздыматься чаще, силясь напитать тело, начинающее голодать. Дилюк хватает воздух ртом, как рыба, выкинутая отливом на сушу; в глазах на мгновение мутнеет.       Джинн широко распахнутыми глазами глядит Кэйе в спину.       А он — бушующая гроза и внезапно грянувший шторм. Остроконечный зрачок сначала сужается до узких полос, а затем топит небесной чернотой подсвечивающуюся радужку. Кэйа скалится диким зверем, показывает в угрозе длинные, острые клыки. Одна из тварей низко рокочет в ответ — пригибается к земле будто бы в поклоне перед своим венцом, но у Дилюка горло сводит от понимания, что она, встав на четыре когтистых лапы, всего лишь готовится к атаке. Налившиеся кровью глаза глядят в упор на Кэйю, вокруг которого, задрожав, собирается вода — её остатки, высасываемые из засыхающей почвы. Прозрачные капли виснут в воздухе, слившись друг с другом в небольшие сферы, а затем они медленно затягиваются льдом. Кристаллы острой, режущей огранки пляшут вокруг Кэйи щитом, ползут змеёй, таящейся в высокой траве.       Джинн утирает тыльной стороной ладони полосу крови, щекотно покатившуюся из носа.       Всё вокруг кажется замедленным. Остановившимся. Для того, чтобы обрушиться на голову мощным водопадом; шум в ушах превращается в невыносимый, болезненный звон. Бездна воет — голодно, гневно. Глазастый урод кидается на Кэйю, но Дилюк срывается с места, в несколько больших шагов подскакивая ближе. Колкий мороз проникает сквозь одежду, трогает кожу и размашисто её лижет до мурашек, до волос, вставших дыбом. Пылающий меч врезается тупой стороной точно в твёрдое чёрное брюхо, отшвыривает существо вниз — туша грузно падает, пытается сломать свой гибкий позвоночник, чтобы выскользнуть из-под лезвия. Лапы скребут землю, оставляя глубокие следы; тварь утробно верещит, но выползти не успевает, насквозь пронзённая ледяными кристаллами. Острые пики вгрызаются ядовитую плоть. Прозрачная чистота мутнеет, наливаясь скверной, и потрескивающей коркой расползается по твари, забившейся в конвульсиях. Невидимые глазу сосуды, расходящиеся от нанизанного ядра, стекленеют, взрываются один за другим — до тех пор, пока тварь, взвизгнув в последний раз, совсем не мягчает.       Ветряной поток Джинн — аромат весенней травы и лёгкость парящих одуванчиков — сбивает последнего монстра с лап. Крутанувшись, она ловко подскакивает ближе, одним быстрым движением вгоняя тонкий клинок в тушу замешкавшегося чудовища. Оно успевает вывернуться, избежав смертельного удара, но резко замирает. Дёргается в последний раз, мазнув когтистой лапой по плотному воздуху.       У Кэйи в глазах — непроглядная тьма. Последний ледяной кристалл пронзает пульсирующее ядро.       Тело прошивает дрожь.       Твари затихают, оставшись сломанными и неподвижными фигурами. Натруженные мышцы ноют, но Дилюк, оборачивающийся наконец к Кэйе лицом, этого совсем не замечает. Меч рассыпается на осколки, исчезает и растворяется в вечном ожидании новой битвы. Голова наконец начинает работать, гоняя не только мысли о стратегии боя.       Нахмурившись, Кэйа смотрит на свои руки, способные подчинять силу элемента и без стекляшки, висящей на одежде. Капля пота щекотно бежит от виска, и Дилюк уже поднимает ногу, чтобы подойти ближе, но мимо тёплым ураганом проносится Джинн. Она сгребает Кэйю в крепкие, стальные объятия, приподнимаясь на самые носочки, чтобы только дотянуться. По кобальтовому морю идёт волна секундного замешательства — растерянность, отразившаяся на остром лице глупым выражением, от которого Дилюк не может сдержать слабую и едва заметную улыбку.       Несколько мгновений Кэйа колеблется, будто боится шелохнуться. Выглядит совсем уязвлённым, мягким, как некогда белые облака в небе. Не верящим, что есть ещё кто-то, кто не пытается вспороть ему глотку. Хвост взволнованно дёргается в сторону. От Дилюка не укрывается, как губы Кэйи изламываются в сочащейся печали, когда он наконец сгибается, чтобы стать пониже, и опускает узкие ладони на спину Джинн. Нежно и аккуратно сжимает её, кажущуюся на мгновение невозможно маленькой, прижимается щекой к пшеничной макушке. Жмурится до морщинки, появившейся меж бровей.       — Я так рада, — с облегчением вздыхает Джинн, всё ещё пытаясь отдышаться после затянувшегося сражения и медленно отступая назад, — что ты в порядке.       Её взгляд любопытно ощупывает рожки, омываемые морской мглой растрёпанных волос, скатывается к острой россыпи кобальтовых чешуек, тускло поблёскивающих на скулах. Лицо Кэйи остаётся непроницаемой стеной из фальшивых улыбок, растягивающих чуть потрескавшиеся губы, но Дилюк знает, что ему неуютно вот так просто обнажать всё, что было тщательно скрываемо в течение многих и многих лет. Если бы не разразившаяся война и не та треклятая миссия с последующим заключением под стражу, Кэйа и дальше ничего никому бы не сказал — и уж тем более не стал так открыто демонстрировать.       — Благодари вот его решение самоубиться, — пытается отсмеяться Кэйа, кивнув в сторону подходящего ближе Дилюка. — Но Дилюк у нас, дело понятное, герой. Спасать сирых и убогих — его работа и любимое дело. А ты, — взмах хвостом, — здесь каким ветром?       — С каких это пор ты называешь себя же сирым и убогим? — поддевает его Дилюк, в ответ получая выразительный взгляд. — Давай, скажи, что ты больше хотел болтаться в петле.       — Ну, — Кэйа передёргивает плечами, будто ёжится от холода, — не ты ли назвал меня принцессой, требующей спасения? А ещё верёвки мне к лицу, ты знал? — и бровями играет, ловко перепрыгивая на другую тему, способную хоть немного разрядить сгустившийся воздух. Пахнет смертью — скверной и Бездной. Убитые твари не шевелятся, навсегда замерев поломанными фигурами.       — Я сказал тебе не отсвечивать и побыть девой в беде, а не называл принцессой, — поправляет. — Но ты всё равно не смог отсидеться в спокойствии. А ещё, кроме верёвок, — копирует чужой тон, — тебе очень подходят железные кандалы.       Кэйа закатывает глаза.       — Отсидеться в спокойствии, чтобы что? — он несколько раз моргает, так и задавая про себя вопрос, не дурачок ли Дилюк. — Чтоб вас тут растерзали, а я потом явился, так сказать, догрызть ваши рёбрышки? Архонты, — строит оскорблённое лицо и прислоняет ладонь к груди. — Пара закатников парой закатников, но, поверь мне, я ещё не настолько голоден. Мог бы сказать и простое «спасибо, друг мой сердечный, что не дал пасть смертью героя».       — Прям-таки сердечный? — Дилюк вопросительно поднимает бровь.       — А что, нет?       Дилюк бросает на него многозначительный взгляд.       — О, — Кэйа строит забавную гримасу, — сердце мне разбиваешь, солнце.       — Кэйа.       Джинн не сдерживает улыбки, слушая успокаивающий звон их голосов. Перепалка, лишённая злобы и напряжения, становится тёплым комом, согревающим изнутри.       Дилюк мотает головой. Войну остановить проще, чем Кэйю переспорить. Он оглядывается по сторонам, но, к счастью, не видит больше ничьего присутствия: ни монстров, повылезавших из разрывов, ни рыцарей, которые точно не оставили бы своего человека — командира — сражаться в одиночку. И уж тем более бы не стояли, завидев грешника, сбежавшего со своей же казни. Однако от городских стен до первых снегов Драконьего хребта несколько дней пешего пути — оказаться здесь по чистой случайности просто невозможно.       Снежные крошки поскрипывают под ногами.       Но если Джинн хотела их сдать, то уже бы это сделала.       — Уходить так далеко от города слишком опасно, — хмуро делится мыслями Дилюк.       И она это тоже понимает как никто другой. Если бы вольные ветра не столкнули их сейчас нос к носу, то исход битвы мог быть весьма плачевным. Черты лица Кэйи заостряются любопытством, серьёзностью, смывшей напускную шутливость.       — Знаю, — Джинн кивает, закусив нижнюю губу. — Нас послали патрулировать к Тропе, укрытой снегом. Группа алхимиков из отряда Альбедо перестала выходить на связь, нужно было проверить лагерь.       Дилюк переглядывается с Кэйей.       — Нашли?       Она морщится. Замолкает, скорбно поджав губы.       — Только растерзанные тела.       — Мне жаль, — тихо, будто севшим голосом, вырывается из горла. В ответ — чуть растерянная улыбка, тоже натянутая, как лопающийся канат, висящий над глубокой пропастью.       — Мы убрались, похоронили мёртвых... или то, что от них осталось, — с тяжестью рассказывает Джинн. Её руки сжимаются в кулаки, а затем бессильно разжимаются, повиснув вдоль тела мягкими, кукольными плетьми. — Вы бы видели это... — потухший взгляд в никуда. — Всё разрушено, разбито. В крови. Я выкапывала половину туловища из-под прошедшего снега, а теперь, закрывая глаза, вижу лицо той женщины. Бледное, как мрамор, с застывшим навсегда ужасом. А я ведь не кисейная барышня, многое за свою жизнь повидала. Мы решили переждать немного там, на остатках лагеря, отдохнуть, чтобы двинуться обратно в город. И я увидела в небе твою птицу, Дилюк. Пошла за ней.       Вероятно, это к лучшему. Очень плохо так думать о жестоко растерзанных невинных, но их жертва забрала на себя внимание целого отряда, который могли послать по следам беглецов. Джинн попыталась бы повести их по ложному следу, ещё сильнее подставляя себя: пронюхает хоть одна живая душа — тоже сочтут за участие в сговоре.       Дилюк сдувает с лица непослушную рыжую прядку.       — А если бы за тобой кто-то проследил? Если бы, — причмокивает, — мы не подоспели вовремя?       Джинн слегка тушуется под его раздражённым взглядом, но быстро берёт себя в руки, гордо распрямив плечи.       — Это взвешенное решение. Но я тщательно проверила, чтобы за мной никто не увязался из отряда. Ты прекрасно знаешь, что такие шансы не упускают.       — Что сейчас происходит в городе? — хрипло спрашивает Кэйа, ураганом вмешиваясь в разговор. Меняет тему — пытается, стрельнув ещё одним выразительным взглядом по Дилюку. Он, не сдержавшись, закатывает глаза, отступившись.       Предсказателем быть не нужно, чтобы чётко знать: в городе не происходит ничего хорошего.       — Все на ушах. Когда обнаружили, что ты, — взгляд на Кэйю, — пропал из камер, то первым подозреваемым стал он, — кивок на Дилюка. — Вас обоих не обнаружили в черте города, а все знают, что больше негде сейчас прятаться. Варка объявил вас в розыск.       — Поймать любой ценой? — обесцвеченный бархат.       — Поймать любой ценой, — подтверждает Джинн. — Не знала, выдастся ли возможность, но, видимо, Барбатос сегодня на нашей стороне. Хочу отдать тебе это, — она лезет во внутренний карман боевого камзола, выуживая небольшую стекляшку, сверкнувшую знакомой океанской синью. Кэйа удивлённо вскидывает брови, протягивая ладонь, в которую падает крио глаз бога. Мерцает ярче, словно учуяв своего хозяина, признавая его, грешника, архонтовым благословением. Уголок губ Джинн чуть дёргается вверх. — Я выкрала его, когда выдалась возможность, и носила с собой. Считаю, он должен быть у своего владельца.       Кэйа крепко сжимает божественный дар в ладони. Смыкает крепко пальцы на округлой выпуклости, проводит по орнаменту снежинки подушечкой большого пальца.       — Спасибо. Не думал, что когда-либо ещё увижу эту дивную побрякушку.       — То, что делает Варка, неправильно, — с надломом делится Джинн. — Далеко не все согласны с его решениями, но нас, увы, меньшинство. Для того, чтобы что-то изменить, нужно предпринимать радикальные действия, — она печально закусывает губу. Обессиленно. — Я чувствую себя такой бесполезной, раз не могу защитить своих же друзей, — сводит светлые брови к переносице. — Но сейчас мы не можем позволить себе вести ещё и подпольную борьбу. Вам нужно бежать из Мондштадта.       Кэйа молча кивает. Джинн не виновата в том, что произошло и происходит, винить её в бездействии — верх глупости. Защита Мондштадта держится на одних соплях, стоит дунуть — и стены развалятся, а люди окажутся буквально на блюдце. Внутренняя борьба, Дилюк уверен, не сможет обойтись без жертв. Но и ситуация в мире такая, что даже самый худой защитник — тоже боевая единица, которую нельзя потерять. Жертвы необходимы, чтобы вернуть честное имя Кэйи, но в условиях жесточайшей войны недопустимы. Джинн делает всё возможное, что только может, подставляя тем самым в первую очередь себя саму.       Дилюк переглядывается с Кэйей, будто отлично понимает, что за мысли сейчас копошатся в чужой голове.       — Да, мы-       — Нет, — Джинн обрывает его на полуслове, — не говори, куда направляетесь. Меня тоже могут заподозрить в пособничестве. Алхимики трудятся сутками над разными мудрёностями, я даже представить не могу, что ещё они могут придумать. Альбедо тоже не сумеет открыто противостоять приказам Варки, только смягчить, если что. Не хочу вас нечаянно выдать.       Липкая дрожь скатывается по позвоночнику.       — Они не посмеют тебя пытать.       Надежда и блажь. Раз одного из капитанов смогли приговорить к смертной казни без долгих дум, то и Джинн с той же лёгкостью отправят в пыточные камеры. Она сильная — сильнее многих, кого Дилюку доводилось встречать за свою жизнь, полную тягот и путешествий в далёкие края. Даже сомневаться не стоит, что Джинн однозначно выберет гибель, чем сдать своих.       — Не хочу рисковать, — она бросает уверенный взгляд на Дилюка, а затем вновь поворачивается к Кэйе. — Но я хочу, чтобы ты знал. Помнил. В городе ещё есть люди, для которых ты остаёшься любим и ценен. Я, — она аккуратно берёт его холодную ладонь в свои, сжимает несильно в знаке самой искренней поддержки, — Альбедо, Розария, даже Хоффман... мы все пытались отсрочить и отменить казнь. И мы пытаемся дальше, не теряя веры, но, если потребуется, будем биться на твоей стороне до самого последнего, — Джинн улыбается. Натянуто, устало.       Ледяные шипы, столкнувшись с землёй, оставляют тонкие царапины.       — Вы не должны так подставляться из-за меня. Достаточно Дилюка, — Кэйа косит на него испытывающий взгляд, — не сумевшего отсидеться в стороне. Ещё больше бессмысленных жертв ни к чему. И так по костям ходим.       — Нет, — возражает Джинн, — это наш выбор. Ты волен принять его или нет, но это ничего не изменит. Варка может быть напуган, как и горожане. Мы все верим, что именно ты сможешь положить конец этой войне. А теперь, — она напряжённо озирается по сторонам, — просто скажите, что у вас есть план. Без деталей.       Дилюк до боли прикусывает язык.       — У нас есть план, — повторяет он глухим и немного севшим голосом.       Джинн воинственно кивает, а затем утягивает и его тоже в крепкие объятия, наполненные невыраженной вслух болью и горечью. Противной, как болотная тина, выламывающей рёбра в попытке достать до замирающего сердца.       — Пожалуйста, — тихо просит она, — берегите себя.       От Кэйи веет холодом. Он горбится сильнее, словно начинает прогибаться, ломаться под невыносимо тяжёлым весом ответственности, взваленной на плечи. Последняя надежда — и слова эти начинают играть совсем новым смыслом, но продолжающим иметь дурной привкус скорби.       — Не дай себя поймать, — хриплым шёпотом просит Дилюк, получая в ответ кивок головой. — Сделай что угодно, Джинн, но не позволь себя схватить.       Они оба запоздало понимают, что это — тоже прощание. Никому неведомо, повезёт ли встретиться ещё хоть раз — повезёт ли выжить в этой бесконечной гонке со смертью. Будущее окутывает плотный обсидиановый туман и даже яркий огонь, привычно танцующий на клинке его меча, не способен разогнать тьму.       Остаётся только голая надежда. Глупая, но продолжающая гореть тонким пламенным колоском, дающим последние крохи сил двигаться дальше и не оборачиваться назад.       А дорога одна — ведёт тонкой тропой, припорошенной снежными хлопьями, прямиком вглубь Драконьего хребта.