Кровь глубин

      Холод беспощадно въедается в кости. И без того всегда кусачие ветра становятся ещё более одичавшими, как голодные псы, кидающиеся на всё, что хоть немного съестно пахнет.       Драконий хребет всегда был странным — гиблым — местом, усеянным крошащимися от времени руинами древней цивилизации и небольшими группками хиличурлов, раскиданными по всей заснеженной территории. Даже удивительно понимать, что некогда на этом самом месте было процветающее царство, ныне забытое почти всеми и оставшееся только на пожелтевших исторических страницах. Под ногами хрустит снег, но кажется, что старые кости. Самые обычные и человеческие. Вызывает очередную волну душащей скорби.       Наверное, Кэйа, каждый раз приходя сюда с орденскими миссиями, чувствовал то же самое — противную горечь, туго скрутившуюся шипастыми жгутами вокруг сердца. И ужасно напоминающую его родные земли — некогда невероятно богатые и поражающие ум, но ныне лежащие в разрушении и запустении. Колючая ответственность, напоминающая иглами о долге. О наследии, запертом в линиях чёрных лучей. О предназначении.       О Сал Виндагнир же толком ничего неизвестно, — а то, что удалось восстановить, полно самых разных пробелов. Никто не знает, из-за каких именно причин пало древнее процветающее царство. Дилюк никогда не интересовался подробностями, помня только, что жизнь здесь уничтожил Небесный шип, а тёплая погода обернулась злыми ветрами. Кто-то поговаривает, что это — кара за людскую жадность, а кто-то — что единственная увенчавшаяся успехом попытка остановить бездново разложение.       И это ведь далеко не первый случай, места, где просачивалась скверна, всегда стирались с земной поверхности самым радикальным способом. Так почему же сейчас, когда вся планета охвачена антрацитовым ядом, небеса остаются глухи? Быть может, если бы вмешалась треклятая Селестия ещё на самом зачине войны, то можно было бы избежать тех печальных последствий, что имеются сейчас.       Великие нации лежат развалинами, а последние точки, куда стекаются остатки людей, лишь ждут и своего судного часа.       Возможно, Селестия — тоже давно пустое место, оставшееся далёким-далёким островом, рассекающим облака. Её по привычке чтят и продолжают бояться, помня древние легенды, но ныне там нет совершенно никого: ни богов-создателей, ни Архонтов, ни избранных. Только мёртвая тишина, гуляющая между белоснежных колонн.       Полагаться на богов всегда было решением глупым, считает Дилюк. Их нет тогда, когда они так нужны — когда кажется, что всё рушится, а почва уходит из-под ног. Или просто люди возлагают на божественное слишком много своих чаяний, а затем — разочаровываются, не слыша глас поддержки в минуты острой нужды? Когда он был немного юнее, вспыльчивее и глупее, то тоже неустанно обращался к Барбатосу за милостью. Верил, ходил в собор вместе с Джинн и Кэйей, слушал мудрые слова-советы сестёр и проводил ценное время перед алтарём.       Сейчас он не скажет, когда именно это переломилось, как тонкая и сухая ветка под подошвой сапога. Наверное, всё же в день смерти Крепуса. В тот самый отчаянный миг, когда отцовская кровь, толчками вырывающаяся из ещё тёплого тела, стягивала ладони вязкой жижей. Или когда Кэйа, опустив голову, признавался в кровной связи с Чёрным солнцем давно павшего королевства? Всё точно потянулось с того злополучного дня, а затем превратилось в громадный снежный ком, с чудовищной скоростью летящий вниз и становящийся только больше.       И за ту битву, если признаваться честно, Дилюк клянёт себя по сей день. Да, они с Кэйей давно исчерпали конфликт тех лет — высказали друг другу всё, что думают, ещё несколько раз сошлись в драке — агрессивной, полной застоявшейся в сердце невысказанной боли, разукрашивая друг друга соцветиями ярких синяков. Сполна потом отхватили от Аделинды, сетующей на то, что такие здоровые лбы и уважаемые всем городом господа, а ведут себя хуже малых детей. Долго искали друг к другу подход, изучали заново, за годы став совсем другими людьми. Ссорились. Мирились. Вновь учились быть друг другу крепкой опорой и непробиваемым щитом.       Да, они исчерпали конфликт, но Дилюк не должен был поддаваться сжигающему разум отчаянию и нападать на Кэйю. Даже самый умелый боец против человека с глазом бога — ничто. И сложно даже представить, что могло быть, если бы земли вольных ветров не приняли грешника, одаривая в последний миг перед ударом стекляшкой, сверкающей холодом.       Драконий хребет — гиблость. Здесь и в лучшие времена нечего было искать, кроме невезучих бедняг, костями лежащих под слоем снега, но сейчас же вовсе напоминает одну огромную могилу. Редкие лагеря путешественников, встречавшиеся на пути, тоже заметены снегом — все разодранные, разворошенные, сломанные. Где-то виднелись неподвижные человеческие силуэты, примороженные к стылой земле, а где-то на белой поверхности застывали кровавые брызги. Нет больше ни людей, ни Фатуи, коих всегда было до раздражающего слишком много для этих окрестностей, ни даже хиличурлов. Только слетевшие с морд маски, усеянные паутиной трещин, и тусклые клочки шерсти.       Бездна жрёт абсолютно всё. Без разбора. Без жалости.       Однокомнатный дом, раньше служивший для искателей из гильдии точкой отдыха, неохотно прогревается. Им повезло найти и укрытие, и брошенные здесь дрова — немного, но хватит, чтобы совсем не околеть от сгустившейся к вечеру мерзлоты. Только Кэйа, раздражённо помахивая хвостом из стороны в сторону, чувствует себя относительно комфортно — не ёжится зябко, не пытается горячим дыханием отогреть оледеневшие ладони. Сидит рядом с печью, где тихо потрескивает огонь, и угрюмо молчит. Только голову чуть поворачивает, когда Дилюк заваливается рядом.       А Кэйа бесится, понимает он с одного взгляда. От ситуации, в которой теперь они оба оказываются, от глупых решений и трухи в головах многих людей. От полного бессилия что-либо сделать — от того, что вынужден бежать, трусливо поджав хвост. От понимания, какой опасности подвергает всех, кто ему близок и дорог. Молчит, кусая губы, смотрит в сосущее никуда — такое же сосущее, как и дыра, разверзнувшаяся чернотой в груди.       Полутьма аккуратно ложится на его силуэт. Обнимает, любопытно трогает рожки, будто бы сотканные из чистого льда, ныряет к кончику мощного хвоста. Найденные несколько свечей не позволяют нормально осветить маленькое пространство комнатушки, но рыжими бликами играются с острым кобальтом чешуек, симпатично тянущихся вдоль скул. Кажутся они мягкими. Всё же, Кэйа меняется, но, несмотря на это, внутри остаётся тем же собой. Местами дурашливым, упёртым, хитрым и сильным.       Дилюк не видит перед собой того монстра, каким его успевают наречь в Мондштадте.       Дилюк видит такого же человека, умеющего бояться и переживать, страстно любить и горячо ненавидеть.       Кэйа роняет голову ему на плечо, загоревшееся жалящим уколом боли. Вспыхнувшая горячность быстро пропадает, растворившись в наверняка ушибленных при сражении рёбрах, а сердце глухо бухает внутри. Немного тормозит, сбившись, чтобы заколотиться с новыми силами. Рука сама тянется к чужой макушке — ложится на мглу растрепавшихся от ветра волос, треплет под грудное и недовольное урчание.       — Ты не только романтик и затейник, — фыркает Кэйа, приподнявшись и приглаживая пряди, — но ещё и цирюльник.       — Что, — спрашивает Дилюк, — очарован мной и моими талантами?       Кэйа тихо посмеивается. Лучистым взглядом впивается в Дилюка, окатывает с ног до головы. Молчит слишком долго, чтобы после — выдохнуть с пронизывающей хрипотцой:       — Уже давно. Тебе ли не знать.       Искренность тоже жжётся. Пальцы стекают вместе с густой косой к плечам, а затем — к шее с проступающими позвонками. Плавные движения вверх-вниз успокаивают, дарят на считанные часы давно потерянный покой; чуть зарыться в ворох чужих прядей, оттянуть — услышать тихий выдох, холодком опаливший ключицу. По спине вниз бежит слабая, приятная дрожь, скатившись к поджавшемуся животу.       Они — всегда недосказанности и море сложностей. Препятствия, вырастающие на ровной дороге, и зудящая теплота под рёбрами. И её, как бы не пытался Дилюк годами, не вытравить из себя. Не выдрать. Они — красноречивость, спрятанная в касаниях, правда, кроющаяся в сумасшествии. Безумие и космическая тяга.       Они — подводные камни. Столкнувшиеся айсберги.       Дилюк берёт его лицо в свои руки. Смотрит долго, потонув в янтарной вязкости и прохладе кобальтового моря, большим пальцем оглаживает скулу — трепетно проходит по ряду тёмных, сверкающих, как звёзды, чешуек. Твёрдые, вопреки ожиданиям, гладкие и островатые на кончиках. Кэйа близко — так близко, что его дыхание призрачным флёром оседает на собственном лице. Внутренности сводит, щемит невозможно сильно, громко трескаясь. Терпение лопается, тоже разваливается на части, как и весь мир за пределами этого крохотного домишки.       — Мы справимся, — голос Дилюка садится до звучного шёпота. Громкого. Чувственного. Вытянутые зрачки сужаются до щёлок, чтобы в следующее мгновение — растечься бездновой пастью, утопить насыщенные цвета в себе. В голову бьёт запоздалое понимание, что он красивый — архонты, какой же он красивый даже тогда, когда не скрывает больше мороком вишапьих черт.       У Дилюка в груди всё сжимается до маленькой точки. До изюмины.       Невозможный.       Невероятный.       Они оба опасно балансируют на самой грани. Пошатываются, кренясь то в одну сторону — в бездонную пропасть, то в другую — там, где обветшалая твёрдость земли под ногами. Но Кэйа не отстраняется, сидит по-прежнему так же чудовищно рядом, сглатывает, позволив кадыку нервно — взволнованно — дрогнуть. Такой ужасно открытый, готовый сорваться вниз, но покорно ждущий.       — Справимся ли? — тихо-тихо спрашивает он, губами почти задевая чужие. Дилюк ощущает каждое слово, каждую букву, каждый звук. Жар поднимается из глубин живота, топит-топит-топит. Время замирает. Замерзает — наверное, чтобы одуматься, разойтись по разным углам.       От Дилюка не ускользает, как чужой взгляд на мгновение соскальзывает вниз, прикипает сердечностью к его чуть приоткрытому рту, а затем снова поднимается. Но там — червоточина, первозданный хаос. Сквозящее безумие тонко потрескивает густотой в воздухе, собирается покалыванием на кончиках пальцев. Нужно отстраниться. Но он, раскинув руки в стороны, отдаётся свободному падению в никуда.       Дилюк уничтожает оставшиеся крохи расстояния, сжигает его, как сжигают все пути к отступлению — как сжигают мосты, — целует, задыхаясь. Воздуха в лёгких нет — там только кипучая смесь, оставшаяся после яркого взрыва сверхновой. Кэйа легко вздрагивает, но не отшатывается; посмеивается с отчаянием, даёт его испить и разделить. Льнёт ближе, словно желая впаять себя в Дилюка, отвечает до тягучего медленно. Нежность затягивает на глотке пушистую петлю.       Мгновение, чтобы, отстранившись, порвать сжавшиеся лёгкие воздухом; мгновение, чтобы признать, что это — ошибка. Но Кэйа тянется снова, будто не позволяет опомниться. Голова кружится; Дилюк чувствует себя жутко пьяным, руками скользит ниже — по шее с заполошно бьющимся пульсом, по крепким плечам, по сильной груди.       Сломанные границы.       Смытые.       Правильное.       А Кэйа улыбается сквозь поцелуй — посмеивается хрипло до поджимающихся пальцев. Чуть прикусывает чужую губу вытянувшимися клыками, оттягивает, а из Дилюка вырывается гулкий полустон, прокатившийся громом по разгорячённой густоте. Хочется остаться в этом проклятом мгновении, застрять в нём, забывая обо всём — про Мондштадт, про войну и Бездну, про всё. Будто больше ничего не существует, только текучий, как морская вода, Кэйа, и яркое пламя, горящее глубоко внутри.       Смешанные дыхания — переплетённые. Дилюк слышит, как из чужой утробы появляется едва слышное урчание, чувствует, как его горло вибрирует от рокочущего звука. Опасность, граничащая с чем-то, что окончательно крышу сносит. Кэйа слабо кусается, зализывает после, выглядит невозможно пьяным — отстраняется совсем нехотя. Лбом сталкивается со лбом такого же тяжело дышащего Дилюка, впечатывает холод в жар, пробирает до костей контрастом. Жилистый хвост дёргается в сторону, скрежещет в случайности крупным ледяным шипом по деревянной стене.       Молчание снова ложится на плечи, укрывает заботливо, словно желая отгородить от всего окружающего мира. Не колкое совсем, мягкое. Есть в этом всё равно что-то до тоскливого отчаянное, и только плечо продолжает слабо пульсировать от боли, но Дилюк не подаёт вида. Гладит большими пальцами линию острой челюсти, чувствует несколько тонких шрамов, остающихся на гладкой бронзе.       — И не пожалеешь? — вырывается у Кэйи.       Не пожалеет. Ни о чём.       — Нет. Хватит искать во всём скрытые смыслы, их нет, — совсем нехотя отстраняется, мазнув, как художник кистью, по смуглой щеке. — И мы справимся. Ты не один — и никогда не будешь.       Ответом служит кивок. Не огрызается и не язвит, до щемящего открытый.       — Неужели даже пойдёшь против всего мира?       — Пойду, — отвечает Дилюк, не тратя ни секунды на раздумья. Уверенность — и такая, что горло в тисках сжимает. Доверие, способное раздавить. Искренность, крошащая кости в мелкую крошку. — Я пойду против Варки и Мондштадта, пойду против Бездны и против всего мира, если потребуется.       У Кэйи на губах против воли ползёт улыбка. Лёгкая и искрящаяся, как фениксово крыло. Он отводит взгляд, а Дилюк окончательно понимает, что пропадает. Грудную клетку сжимает, но боль эта щемящая и приятная, она — всё то невыраженное, что так рвётся наружу, но продолжает оставаться внутри.       Дилюк вязнет. Но и Кэйа тоже.       Безвозвратное.       Они — свободное падение.       Дилюк открывает рот, чтобы выдохнуть наконец хоть что-то, но резко замолкает, обернувшись к небольшому окну. С улицы, заволоченной ночной темнотой и вновь пошедшим снегом, слышны тихие, будто бы крадущиеся шаги. Встревоженно с ним переглянувшись, Кэйа подскакивает ближе, нырнув под подоконник, будто вишап, готовящийся напасть. Пушистые сугробы скрипуче вдавливаются, сминаются холодные крохи. Кружащая мягкость исчезает, пугливо прячась и обнажая тревогу, заворочавшуюся в животе.       Немудрено, что их могли выследить: из-за растопленной печи шёл дым, высоко поднимаясь в хмурое и ревущее от горя небо, — как маяк, показывающий, куда нужно идти. Дилюк знает, что это было достаточно глупым решением, но иначе к утру оба совсем околеют. Даже Кэйа, ощущающий погодное буйство несколько притуплённее. Никакое наследие глубин не спасёт от по-настоящему собачьей холодины.       Расчёт был на то, что ночь, — а ночью ещё с начала войны никто старается не находиться на улице. Исключением становятся патрульные отряды, не успевшие вернуться в городскую крепость до наступления сумерек, но и те стараются как можно быстрее где-нибудь укрыться. В самом Мондштадте крышей над головой становятся высокие башни, позволяющие безопасно приглядывать за шипящей округой.       На Драконий хребет в такое время сунутся только совсем отпетые безумцы. Такие, например, как они сами, но этот сумасшедший путь — единственный ключ к спасению.       Кэйа чуть вытягивается, приблизившись к окну, сквозь которое ничего не выходит разглядеть, кроме витиеватого морозного узора, разукрасившего помутневшее стекло. Чётких деталей, конечно, не увидеть, но вот силуэты-тени — запросто.       — Кэйа, — шёпотом пытается одёрнуть его Дилюк. — Пригнись.       — Подожди, — просит, сводя брови к переносице до небольшой морщинки. Замирает, как статуя, вслушивается в каждый шорох, потусторонним визгом проносящийся мимо. Дилюк слышит совсем тихое движение, почти призрачное, будто погибшие фантомы сбежались на единственную теплоту, за долгое время начавшую виднеться среди свирепой метели. Шаг, шаг, ещё один — медленный, будто исследующий. Крадущийся.       Глаз бога наливается жаром, готовый вспыхнуть на ладонях пламенными искрами.       — Кэйа? — обеспокоенно зовёт Дилюк.       — Если будем сидеть тихо, — предупреждает Кэйа, медленно вернувшись на нагретое место у печи, — то они уйдут. Всего лишь пара монстров. Внутрь дома, надеюсь, не полезут.       — Ты их что, унюхал?       Кэйа передёргивает плечами.       — Почти. Считай, что я просто могу чувствовать скверну. А в телах бездновских выродков её полно. Это всё точно так же, как и они понимают, кто я. И какая кровь во мне течёт, — вздыхает тяжело, уперевшись затылком в стену. — А ещё, если тоже прислушаешься, то сможешь услышать: человек такой поступью не ходит. И уж тем более не рокочет.       — Мой слух не такой острый, как твой, отсюда могу слышать только скрип снега и шорохи, — Дилюк садится обратно к печи. Теплота, исходящая от неё, приятно льнёт к телу. — Думаешь, нас выследила Бездна?       — Чурл их знает, — вздыхает Кэйа. — Если попробуют напасть — получат ответ. Вестниками, во всяком случае, рядом не пахнет, но и я не знаю: может, за окном шарят их шавки. Мне кажется, орден Бездны и сам не до конца понимает, какую кашу они заварили.       — Хаос всегда был их целью, — с ненавистью плюётся Дилюк.       — Да, — соглашается. — Но ещё их целью всегда было уничтожение Небесного порядка. Месть за то, случилось с моей родиной и мечта вновь увидеть, как Каэнри'а сияет в своём могуществе. Орден создавал уйму проблем, — немного поколебавшись, Кэйа подползает ближе. Снова утыкается Дилюку, по загривку которого бежит приятная волна дрожи, в спину. Мощный вишапий хвост ложится полукругом, будто чертит линии клетки-защиты. Только самый кончик, увитый шипами, слабо подрагивает. Желание развернуться, ответно смяв Кэйю в объятиях, жжётся под кожей, но Дилюк остаётся неподвижно сидеть. Чужие руки медленно смыкаются капканом вокруг его живота, а голос, тихий и обесцвеченный, бархатными узлами касается слуха. — Экспериментировали с жизнью, мешались под ногами. Ты и сам знаешь, не мне тебе рассказывать о том, что они творили. Но, сдаётся сейчас, они слишком помешались на мести, переставая понимать, какой именно силой обладает истинная Бездна. Думали, что смогут её контролировать.       Дилюк накрывает его прохладные ладони своими. Чуть сжимает, ощущая, как Кэйа притирается ближе.       — Хочешь сказать, что они не осознавали последствия?       — И это тоже чурл знает, — пожимает плечами. — Могу только предполагать. Даже пяти Грешникам не под силу укротить безднову мощь. Кретины, — тихо рычит, — которые разбередили осиное гнездо. Мир лежит в руинах, скверна жрёт даже их, орденских ублюдков. Ей вообще без разницы, кто перед ней или что. Теперь они зачем-то ждут, что я к ним присоединюсь. Пока не причиняют вреда и, как ты видел, избегают: орден — из-за венца, твари — из-за крови древних вишапов. И я не знаю, переменится что-то или нет.       — И рыцари считают, что ты главное зло.       — И рыцари считают, что я главное зло, — повторяет Кэйа, невесело посмеявшись. — Но честно? Отчасти их понимаю.       Рыцарям, как и большинству людей, всего лишь нужен козёл отпущения. Но, опять же, смерть Кэйи не принесёт им желанного спокойствия, как не принесёт и мира на вольные земли. Над его тёмной макушкой сияет корона, нежно сотканная из древнего наследия и лучей чёрного солнца, и можно только строить неисчислимое количество догадок, что же будет, если венец померкнет.       Последняя надежда, чтобы некогда великая нация вновь восстала из пепла.       Дилюк прикусывает кончик языка.       — Понимаешь, — начинает он, — но всё равно чувствуешь себя преданным.       Кэйа мелко вздрагивает, как уличённый в чём-то постыдном. Он снова тихо, гортанно урчит, кончиком хвоста ударив по половицам.       — Смирение со смертью, — приглушённо говорит он, немного помолчав, — не значит, что я её хотел. Не для виселицы столько лет служил ордену, выполняя даже самые дурацкие задания.       Он злится. Чувствует тихую ярость, от которой кровь в венах закипает.       Если даже Архонт смог принять в своих землях чужака, а Селестия — даровать глаз бога грешнику, то как люди могут позволить себе его судить?       Дилюк по сей день считает, что Варка, как минимум, должен был сначала всё чётко взвесить, а максимум — хотя бы изгнать из мондштадтских земель. Если так уж сильно хотелось потешить и людей, то перед этим — инсценировать казнь. Сделать представление, в которое поверит даже собака, пробегающая мимо, а затем — отослать Кэйю подальше. Но вместо простого и разумного решения рыцари всерьёз намеревались его вздёрнуть. И судьба Дилюка теперь тоже болтаться где-нибудь рядом.       Кэйа скрипуче посмеивается:       — Ага. Возьмёмся за руки и будем романтично покачиваться в петлях. Я на одной, ты на соседней. С каждым разом всё больше и больше поражаешь, солнце.       — Да? — в тон ему отзывается Дилюк. — А я-то думал, что сражаю.       — Наповал, — соглашается Кэйа. — В самое, так сказать, чёрное-чёрное сердце. Всё-таки увековечим нашу пламенную любовь посмертно. Прям наглядно. Будущие поколения будут слагать о нас баллады.       — Кэйа.       — Что? План, считаю, надёжный, как фонтейнские меки.       — Архонта ради, перестань.       Кэйа снова пожимает плечами. Ластится, щекой притирается к горячей спине Дилюка, у которого по позвоночнику бежит приятная, дурманящая прохлада. Ряд небольших чешуек цепляется за одежду, царапается, а его руки смыкаются на животе сильнее. Невесомые поглаживания ложатся на бронзовую кожу, покрытую небольшими шрамами — подушечки пальцев с нежностью, восставшей из раненого и пожёванного сердца, кружат вокруг сбитых костяшек. Корочки, появившиеся на месте открытых ранок, шершавые и совсем немного воспалённые. Наверняка мерзковато ноют и зудят. Будь воля Дилюка — стёр бы и это, и синяк на чужом лице, избавил бы от гложущих воспоминаний.       — У тебя есть чёткое представление, куда направиться в Ли Юэ?       Дилюк отрицательно мотает головой. Скорее всего, к горам, где обитают адепты и где сейчас прячутся выжившие люди. Гавань давно разрушена — и там нет ничего, кроме города, лежащего в руинах, и призраков, гуляющих между развалившихся глыб. Слишком открытое место и от этого слишком уязвимое, покинутое почти сразу, как только стало известно, что Бездну просто так не одолеть. Вполне возможно, что есть ещё места — более маленькие и неприметные, но о них Дилюк совсем ничего не знает.       Он понимает, что тащить Кэйю к адептам — тоже опасно.       Им обоим нужно всего лишь немного времени, чтобы как следует отдохнуть, набраться сил и придумать, что делать дальше. Жители эвакуированы — к божественным обителям точно просто так не подобраться. Ли Юэ — самые близкие территории, куда можно бежать первым делом. Вряд ли сейчас удастся преодолеть море, чтобы попасть на земли Инадзумы. Остаются только регионы в пешей доступности.       Кэйа задумчиво кусает губы. Даже видеть его лицо не нужно, чтобы точно знать — шестерёнки в голове так и крутятся, гоняя одну тяжёлую мысль за другой. Как булыжники ворочает.       — Твоя орлица... она ведь может доставить весточку куда угодно, да?       Дилюк невольно хмурится. Чуть оборачивается в попытке взглянуть ему в лицо, но натыкается только на тёмную макушку и рожки, омываемые мягкими волнами. Сапфировые, как ночная синь, чуть изогнутые и напоминающие чистый лёд. Кэйа не поднимает головы, дышит трепетной горячностью.       — Да, — Дилюк наконец согласно кивает, — но в пределах разумного. Что ты задумал?       — Почему сразу задумал?       — Я тебя знаю, как облупленного.       — Ну, так и быть, армию к утру созывать не буду и мстительно громить Мондштадт тоже, — нелепо отшучивается, за что получает несильный щипок и тихо ойкает. Дилюк же угрызений совести не чувствует. — Ауч. Решил-таки закончить начатое Варкой? Очень неблагородно для такого господина, как ты, солнце.       — Кэйа.       — Расслабься. Мы с тобой отправимся в Разлом.       Дрожь.       Поражённо вскинув брови, Дилюк ёрзает, с неловкостью разворачиваясь к Кэйе лицом. Его руки нехотя разжимаются, позволив прохладному сквозняку лизнуть нагретую спину, но затем плавно ложатся на бока, чуть смяв. Держит крепко, словно дракон добычу. Выглядит серьёзным — и ни намёка на неудачную шутку. Узкие щёлочки вытянутых зрачков расплываются чёрным морем.       — Расслабиться? — недоумевает Дилюк. — В Разлом? Точно жить надоело? Ты ведь видел, что монстры — тупые уроды. Так они, может быть, тебя и обходят, но мы уже выяснили, что влезешь в сражение — кинутся.       Если Драконий хребет сейчас — истинно опасное место, то Разлом — тем более. Там и в лучшие времена можно было встретить исключительно свою печальную погибель, погребённую миазмами булькающей скверны. Спускаться в отравленные шахты, когда весь мир залит антрацитовым ядом, — верх безумства. Кровь Кэйи, как он сам сказал, лишь делает дыры-лазейки в проклятии, возложенном на весь его народ, но никак не окружает неуязвимым щитом.       Он это понимает как никто другой, но всё равно кажется уверенным в своих словах.       — Нет, послушай. Я знаю, что это с одной стороны выглядит как попытка самоубиться, но там сейчас должен быть Дайнслейф, — терпеливо объясняет. — Хочу отправить послание. Дайнслейф может помочь, а нам сейчас важен каждый союзник. Дилюк, — собственное имя бархатным ошейником затягивается на горле, — я пошёл за тобой, не зная, куда приведёшь. Доверился тебе, но можешь ли и ты мне?       Не провокация, искренний вопрос. На дне его глаз распускается боязливая надежда, осторожная, как птица, готовая улететь прочь от любого неосторожного движения.       Дилюк зажмуривается до слабой рези под сомкнутыми веками, до цветастых мушек, замелькавших хаотичным потоком. Он тоже верит — до поражающего сильно, так, что запросто готов повернуться к Кэйе спиной.       Взращенное вновь доверие, собранное по разбитым некогда осколкам, а линии трещин прочно запаяны нескончаемым чувством вины и разрывающим грудь прощением. Нет больше ни сомнений, ни лишних мыслей. Правда всегда была в том, что они пойдут друг за другом хоть на другой край мира, если потребуется.       Дилюк прерывисто выдыхает. И, покусав губы, всё же соглашается:       — Отправим утром. Как раз к тому времени, как пересечём границу и какую-то часть пути, твоя весточка будет доставлена. Если Дайнслейф, конечно, действительно сейчас в Разломе.       Кэйа мрачнеет. Понимает, что под этой фразой, очерченной слабой надеждой, скрывается простое «если Дайнслейф, конечно, вообще до сих пор жив». И болезненно морщится:       — Обязан.       Глупый вопрос сам срывается с языка:       — Он не знал о твоём заключении?       Громкий вздох, полный невозможной тяжести.       — Нет. После того, как город остался последней крепостью в регионе, туда перестали пускать чужаков. А в камере ордена, — Кэйа пожимает плечами, — письмами особо не побалуешься.       Шаги снаружи постепенно стихают. Округа снова погружается в мёртвое молчание, лишь ветер, проносясь мимо, заунывно поёт. Тоже плачет, как и небо, тоже горюет, холодом окутывая павших. Свистит, врезаясь в деревянные стены, заползает хитрым сквозняком в небольшие щели и, играючи, трогает медную густоту прядей. Обжигается, но всё равно возвращается снова. Кончики волос щекотно трогают щёку.       Кэйа, внимательно заглянув Дилюку в глаза, кивает.       Возможно, Джинн права, как и Дайнслейф. Кэйа — горящая звезда и последняя надежда не только для Каэнри'и, но и для всего остального мира тоже. И только он сумеет обернуть всё вспять, сделав первый шаг к очищению мира от бурлящего антрацита.       Снег под ногами постепенно перестаёт скрипеть, сменяясь блёклой и чуть желтоватой зеленью. Сухая трава, как и земля, напрочь лишённая влаги. Её здесь — скудные остатки, не дающие росткам совсем зачахнуть и, свернувшись, осыпаться переломанной пылью. Артерии земли, сосудами пролегающие глубоко внизу и опутывающие планету, как крепкие корни дерева, превращаются в тонкие и съёжившиеся нитки. Хлипкие и хрупкие, местами треснувшие и выпустившие из своего нутра старое и спрятанное — то, что некогда жило, но давно покинуло мир. Так краем глаза удаётся заметить белёсые силуэты, отдалённо напоминающие разные формы — человека, зверей, — и они бродят вокруг, не понимая, что давно не обладают плотью.       С начала войны такое совсем не ново. Полупрозрачные фантомы — самое безобидное, что может вырваться наружу. Дилюк не сталкивался сам, но слышал в Доле ангелов однажды рассказ отряда рыцарей, вернувшегося с затянувшегося патруля: наткнулись они на целую деревушку — маленькую, но ещё держащуюся, полную людей, на чьих лицах вечной маской застыла беззаботность и улыбки. Никто сначала не мог понять, чему же радоваться, если война проносится по равнинам всепожирающей чумой, как и не мог понять, почему мимо них проходят, даже не кивнув в знак приветствия. Рыцари думали, что попали в какую-то аномалию, ломали головы над тем, как пробиться сквозь невидимый барьер. А затем, спустя непродолжительное время, истончившаяся сила артерий иссякла, обнажив глушащую реальность — и вместо цветущей деревни со счастливыми жителями показались покосившиеся набок дома и тела, уже успевшие разложиться от скверны.       Столько пустых и ненужных жертв. Неужели ярость и желание отомстить Небесному порядку стоило этого всего? Неужели от этого дыра, зияющая в груди, сможет затянуться? Дилюк знает, что такое жажда мести, знает, что такое, когда внутри — нескончаемая боль, сравнимая с жаром агонии. Но сколько бы он не убивал, пачкая руки всё сильнее и сильнее в крови, покой так и не приходил. Была секундная тишина — пустота, голодно забирающая очередную душу. Удовлетворения никогда не наступало. Казалось, что оно совсем рядом, ещё немного Фатуи, случайно встреченных на пути, падут от его руки — и он сможет ощутить то, чего так страстно желал. Иллюзия. Самообман.       Месть не залечивает раны. Не затягивает их, только ворошит сильнее, ковыряется в воспалённом и уязвимом. Даёт минутное спокойствие, а затем дыра в груди становится только больше. Тоже блажь. И она не поможет Каэнри'и, как не поможет и её проклятым детям.       Неужели свергнуть Небесный порядок можно только лишь с помощью Бездны?       Есть ли вообще ещё хоть кто-то в Селестии — и есть ли, против кого идти кровопролитной войной?       Драконий хребет, постепенно остающийся позади, оказывается почти целиком опустевшим. Множественные поселения хиличурлов — разнесённое в щепки ничто, а под ногами вместе со снегом то и дело хрустели разрисованные маски. К счастью, бездновские уроды больше не нападали: таились за обломками, выглядывали с гористых пиков, шкрябая когтями по тёмному камню, но не срывались вниз, позволяя пройти мимо. Дилюк не знает, что именно они чувствуют в Кэйе: бурление осквернённой крови, несущей в себе первозданность, или свой венец, политый чёрными лучами, но бдительности не теряет. Сражение спина к спине с Джинн уже показало, что они способны поднять против него лапу — и кто знает, когда и какое чудовище окажется достаточно смелым в следующий раз.       Шквал ветра, спустившийся с гор, дует в спину, подгоняя вперёд. Словно прощается, провожая в дальнюю, дальнюю дорогу. Венесса, его орлица, улетела ещё утром, и Дилюк всей душой надеется, что она сумеет доставить короткое послание — и что сам Дайнслейф сейчас в порядке.       Кэйа идёт впереди, разглядывая окружающие их деревянные руины. Длинный хвост иногда опускается вниз, задевает сухую землю и, подняв в густой воздух немного пыли, оставляет смазанный след. Вероятно, лучше снова скрыть вишапьи черты, чтобы, в случае чего, не привлечь чьего-нибудь непрошенного внимания, но сам Кэйа ночью поделился, что в этой форме острее чувствует окружающую среду. И, сдаётся Дилюк, так лучше — сам он действительно многого не слышит и не ощущает, человеческие чувства здорово уступают драконьим. Кэйа знает, что делает, и Дилюк доверяет ему.       От и без того заброшенной деревни Минъюнь остаётся лишь одно название, горечью оседающее на корне языка. Дома превращаются в развалившиеся сараи, по деревянным стенам, валяющимся бесформенной кучей на земле, расползается плесень вперемешку с фиолетовыми пятнами. Лишь квадраты фундамента, выложенного камнем, напоминают, где стояли человеческие постройки и сколько их было. Если повернуть голову направо и хорошенько приглядеться, то можно увидеть, как из-под завала торчит истлевающая рука с проглядывающимися косточками — и уже непонятно: человеческая она или хиличурла.       В нос бьёт слабый отголосок солёности, приносимой от разливающихся морских вод ветром. Только густота плотного воздуха никуда не уходит, так и продолжая противно давить на тело, словно желает раздавить. Ли Юэ встречает мёртвой тишиной — и только слабый шум волн даёт понять, что всё окружающее — не сон.       — Спустимся к отмели Яогуан, — предлагает Кэйа.       — Хочешь пройти через долину Гуйли?       — Да, — принюхивается, поморщившись. — Пойдём по направлению к городу, там самый быстрый путь до Разлома. И меньшая перспектива напороться на адептов. Не пойми меня неправильно, — взъерошивает волосы на затылке, — но я бы хотел по возможности избежать с ними столкновения и не испытывать свою шкуру на живучесть ещё больше.       Дилюк тоже думал об этом, когда Кэйа только поднял вопрос о том, куда им двигаться дальше. Адепты, конечно, не рыцари, но всё равно никто не знает, как именно они отреагируют. Может, как и Джинн, будут считать Кэйю последней надеждой и ключом, с помощью которого можно положить войне конец; или, быть может, будут настроены так же агрессивно, как и орден. В его словах есть зерно здравого смысла — и ни у кого нет желания лишний раз объясняться. Безднов венец держит путь в Разлом — уже звучит так, чтобы загреметь в очередную камеру.       И, если углубиться в это получше, то идти к Разлому кажется не такой уж и плохой идеей. Во всяком случае, пока Кэйю не трогают, если он не вступает в открытое столкновение, они наоборот оба будут окружены монстрами, как прочным щитом. Вряд ли кто-то ещё настолько отчается, что полезет с голыми руками в антрацитовое пекло.       Волнение за Джинн продолжает неприятно грызть.       — Думаешь, — подхватывает Кэйа, будто действительно слышит чужие мысли, — она в порядке?       Дилюк не знает. Надеется и искренне верит, но не знает.       — Должна быть.       Кэйа тихо урчит, но ничего больше не говорит. Тоже переживает, пусть и не говорит этого вслух. Джинн всегда была для них обоих хорошим другом и надёжным боевым товарищем, который теперь, когда стоило бы отринуть эти опасные связи, порвать их, чтобы защищать людей, продолжает рисковать буквально всем. И, самое главное, своей собственной жизнью.       Бессилие, смешанное с виной. Тяжёлая ноша, громоздящаяся на плечах, опасно тянет вниз и хочет с хрустом сломать.       — Тебя что-то беспокоит ещё, — замечает Дилюк, заглянув в чужое лицо. Кэйа строит непонятную гримасу, почесав указательным пальцем правый рог, изыскано выныривающий изо лба и красивым изгибом тянущийся к затылку.       — Ты иногда становишься слишком проницательным, знаешь же? — вздыхает. — Я просто... — признаётся, зябко поёжившись. — Я просто чувствую себя странно, вот так вот сбегая.       Они оба привыкли идти до конца: не смотреть на раны, украшающие кровью тело, не обращать внимания на усталость и боль. А сейчас поворачиваются к проблеме спиной и драпают, как крысы с тонущего корабля. От этого не по себе, но Дилюк снова и снова даёт себе мысленную оплеуху такой силы, что щёку фантомно печёт. Это не больше, чем временная необходимость. Чтобы победить, иногда приходится идти на разные жертвы.       — Однако это лучше, чем болтаться в петле.       — Есть такое, — Кэйа кусает губу. — В виселице точно нельзя найти почётную смерть воина. Предпочту поле брани и меч в груди.       Переступая через крупный кусок черепицы, отколовшийся от крыши ближайшего дома, Дилюк усмехается. Бесславная казнь — уж точно не предел мечтаний.       Плечо, куда недавно вцепилась тварь, тревожно тянет и пульсирует.       Перед самым спуском вниз, прямиком к тихо журчащей воде, Кэйа вдруг останавливается. Задумчиво осмотрит вперёд: на испитые, иссушённые и такие же, как и всё вокруг, кровожадные земли. Монстров отсюда не видно, но и расслабляться нельзя, брешь может открыться буквально за спиной.       Дилюк тяжело вздыхает, подбираясь ближе. Встаёт рядом, ладонь кладёт на чужую спину, чувствуя прямой, как струна, позвоночник. Если провести чуть ниже, к копчику, то запросто можно нащупать сквозь одежду твёрдые пластины кобальтовых чешуек, плавно переходящих в жилистый хвост. Кэйа чуть сводит лопатки из-за мелкой дрожи, побежавшей от тёплого прикосновения.       Он волнуется. Дальше — только шаг в полную неизвестность. Но, шумно втянув внутрь себя воздух, ловит ладонь Дилюка в свою. Переплетает пальцы и держит крепко, хватается, будто за своё последние спасение — за воздушный круг, брошенный на покачивающиеся волны, стремящиеся утянуть на самое дно.       Дальше — долгий и ужасно тернистый путь, в конце которого обязательно звёзды яркостью зажгутся на глухом чёрном небе. Во всяком случае, Дилюк всем сердцем в это верит.       — Готов?       — Хотел бы сказать «нет», — отшучивается Кэйа. — Но у нас ведь всё равно нет выбора, кроме как идти вперёд.       Они доберутся до Разлома и встретятся с Дайнслейфом. А затем оба станут сильнее, чтобы вернуться на родные земли — туда, где ветра поют о свободе, туда, где зелёные равнины покрыты богатством изумрудных ковров. Война должна закончиться, люди — выжить, а Кэйа — вернуть себе своё имя.       Дилюк поднимает их сцепленные руки к лицу, оставляя на чужих сбитых костяшках долгий, чувственный поцелуй. Обещание, что будет рядом до конца и вопреки всему. Клятва, что они справятся.