на грани и через край

Я бы о тебе написал тысячу страниц рукописного текста, посвятил бы тебе тысячу песен, спел под окном тысячу серенад. Я бы достал для тебя луну с неба, пересек экватор, открыл для тебя новый континент, поставил бы твое фото на аватарку, тогда бы все фанатки точно очумели и накинулись бы с расспросами в директ. Я бы построил для тебя песочный замок и ни капельки бы не расстроился, если бы ты снес его пинком. Я бы укутал тебя в самое теплое пуховое одеяло холодной зимой, только обещай, что ты укутаешь меня в ответ, а то я мерзну сильнее. Я бы вгрызся в бочину соседской собачонке, которая посмела тебя недавно цапнуть. Я бы спрятал твои сигареты к себе в сумку, чтобы тумаки от родичей заместо тебя получал я. Я бы заменил тобой и маму, и папу, и даже свою надоедливую кошку. (Она, кстати, дура, вчера погрызла мою тетрадку по алгебре.) Кем бы ты хотел быть больше? Ладно, все вру. На самом деле я бы просто хотел, чтобы ты меня любил и целовал иногда, ну вот только иногда, возможно, в самых редких случаях, по периметру всего тела. Это вот, знаешь, в тех промежутках времени между тем, как мы бы отпиздили Мен Ги и подкинули в сумку исторички распечатанные фотки порнухи. Она так агрилась жутко, я немножко даже струхнул, а ты тогда улыбался прямо ей в лицо самым ангельским выражением. Ты мне откуда-то послан свыше, я это знаю. А еще я знаю, что ты бы ради меня и попить не вынес, козлина. Танос останавливает палец над экраном телефона и еще раз прочитывает написанное. Он себе не особо хотел признаваться, но тернистые мысли сами несли его в заметки, сами набирали самые экспрессивные думы и сами втюхивали в Таноса знание о том, что он, местный задира Боб, учительский ад, нарушитель спокойствия, безоговорочно и бесповоротно влюблен в своего друга, второго местного задиру Боба, который вместе с ним кошмарил слабачков и отличников. — Ты хули ничем не занимаешься, придурок? Я тебя че мало пиздил? — мутные зрачки отца проникают вместе со сквозняком и его одутловатым лицом в комнату Таноса. От отца разит перегаром, даже запах рыбы, которую старательно на кухне жарит мама, не перебивает этого отвратительного смрада. Танос хотел убиться об стенку или лучше вообще не рождаться в этой семье. — Меня третий раз вызывают в школу, ясное дело я туда не сунусь, стыдно за тебя даже здесь, не хватало еще в глаза директрисе оправдываться за такого отброса. Ради бога, будь нормальным. И уходит. Су Бон просто сидел в телефоне в своей комнате, домашку, конечно, он делать не собирался, но налетевшие из воздуха претензии раздражали до мозга костей. Они были ежечасные, не ежедневные. Мама в этой семье мало за что отвечала. Мыла, стирала, драила, готовила, закрывала глаза на выходки мужа, смотрела волком на Таноса, не на отца, когда тот горделиво отвешивал сыну тумаков. Морила его обидевшимся выражением лица, игнорировала, поддакивала, когда на него лилась грязь из уст запойного и, определенно точно, неуравновешенного мужчины. Танос хотел выть. Всю внутреннюю злобу он вымещал на таких же школьниках, как и он, которые не дадут сдачи, не унизят, не смогут прилюдно попустить, поскольку не имеют рычагов давления и влияния. Самым выигрышным вариантов всегда был Мен Ги, добрячок из благополучной семьи, Танос уверен, что дома его целовали в попку, кормили с ложечки и хвалили за высокие баллы. А еще лицом он больно смазливым вышел, прямо айдол ебаный. Но того не всегда выходило макать лицом в унитаз безнаказанно, так уж уродилось, что у хороших мальчиков всегда была крыша в виде классухи, которая с ноги врывалась в туалет и драла за уши и Таноса, и Нам Гю. В чем был скрытый смысл сочащейся язвы у его лучшего друга, Танос не знал, но ему хотелось думать, что тот просто теплеет душой к насилию и моральному унижению, и это распространялось абсолютно на всех, кроме Су Бона. Хоть в чем-то особенный, спасибо. Лицо Су Бона корежилось, когда дверь его комнаты оставляли открытой с небольшой щелью. Никакого личного пространства, никакой нормальной семьи. Он снова пришел гневаться с нихуя, от него воняет отвратительно, а я с этим живу, прикинь? Мать опять уединилась на кухне, пусть тоже подавится костью от рыбы. Заебали. Я бы сделал все, абсолютно все, чтобы ты меня любил. Именно ты. Потому что все, что я хочу – чтобы во мне видели человека, а не кусок говна. Я знаю, что я для тебя не кусок говна. Вот, кстати, придумал, я бы ради тебя пролез сквозь всю канализацию, если бы ты там потерял кольцо. Люби меня, ладно, друг? Потому что я неебически тебя люблю. — Надо че-то сделать с Мин Су, он вчера пролайкал почти весь паблик с фурри-контентом, извращенец, — догоняя Таноса по дороге в школу, говорит Нам Гю и удобнее закидывает лямку портфеля на плечо. Каждое утро на его лице отображался ядовитый прищур, который зачастую прятался под свисающей челкой, поэтому тому еще удавалось на некоторых учителей производить впечатление пай-мальчика. — А ты че сталкеришь его лайки? — присвистывает Танос и подбивает плечом плечо друга, одаривая того лучезарной хитрой улыбкой. На самом деле ему отнюдь не важна причина, почему Нам Гю снова взъелся на милого тихоню, который обычно сидит и играет в айпад на задней парте. Любая его злобная хотелка — будет выполнена, Танос в этом никогда не подведет. — Конечно, сталкерю, как ты хорошо меня знаешь, — прикрывает холодными озябшими пальцами губы Нам Гю, скрывая смешинки на лице. — Я не могу его оставить в покое, когда-нибудь разорву ему рот, дождется. Танос хохочет в голос, на душе так легко, сегодня они снова закошмарят бедолагу, снова получат за это пизды, снова увидят щенячьи глазки одноклассника, который снова не поймет, в чем же дело. Жизнь цветет и пахнет, пока под боком Нам Гю, разрабатывающий дотошные планы по уничтожению мира. Пока с работы не вернулся отец. На первом уроке Танос под заунывные бдения химички спит, пуская изо рта слюни, заляпывает лабораторную тетрадку, мелко вздрагивает от резких вскриков старушки. Наверное, она несколько раз обращается к нему, пытаясь побудить к пробуждению, но Нам Гю стоически отвоевывает его сон, переключая внимание на себя новой философской тирадой о вреде химии на человеческий мозг. Он что-то несет о том, что именно хим-завивка негативно сказывается на мыслительных процессах, а крашеные волосы обычно склоняют организм человека к непредвиденному засыпанию. Танос расклеивает слипшиеся веки, видит своего орлана, который только что обосрал прическу химички и филигранно вышел сухим из воды, и улыбается легонько своим мыслям. Любым, тупым или умным, пугающим, жутким или веселым, хохмящим или не выкупающим элементарного мема, любым, абсолютно любым Танос его любил. Хранил в израненном сердце чувство, изредка вываливая его тяжесть на свои заметки. Даже если бы Нам Гю их прочитал, нашел, вскрыл, Су Бон бы не застыдился. Потому что для него не было ничего стыднее, чем быть сыном своего отца. Мин Су никого никогда не трогал, не подавал лишний раз и звука, тихорился и тем самым невыносимо раздражал, стоит отметить, что только Нам Гю, но Танос во всем такой же неприятный ублюдок и конченный, поэтому дергает тихоню за шкирку на перемене и на выебисто-волевых тащит за собой в туалет. Нам Гю прогоняет оттуда малолеток, собравшихся там для несанкционированного перекура, и вырывает ничего не понимающего котенка из рук Таноса. — Тебя нужно кастрировать, ты в курсе? — тыкает двумя пальцами в лоб одноклассника Нам Гю и приближается к нему вплотную. С агрессией изучает въедливым взглядом его лицо, а затем с размаха бьет под дых. Мин Су сгибается пополам, издает еле различимый скулеж и поднимает слезящиеся глаза на Су Бона, видимо, пытаясь хоть в ком-то разглядеть благоразумие. В глазах Су Бона ни грамма сострадания, Нам Гю прав, даже когда не прав. — Че ты на него зыркаешь? Думаешь, тебя спасут? А хоть от чего конкретно спасаешься, ты знаешь? Мин Су мотает головой из стороны в сторону и приоткрывает рот, как рыбка, надеясь, что ему дадут вставить пять копеек в свою защиту. Но Нам Гю верно выразился, мальчик даже не знает, за что ему второй раз прилетает удар в солнышко. Он тихо ухает и воет, окончательно опадая телом на колени. Танос присаживается на корточки, берет лицо пацана в свою ладонь, а потом спускается рукой на его шею и сжимает, чувствуя бьющуюся вену под пальцами. — Нам птичка донесла, что ты извращенец и на человекоподобных животных дергаешь, — растягивается в хищной улыбке Танос, пожирая взглядом бедолагу. Тот отрывисто хлопает глазами, мечась взглядом с лица одного обидчика на другого. — Гони карманные, вошь, и тогда, возможно, никому не расскажем. Мин Су трясущимися руками тянется к портфелю, выуживая оттуда потрепанный кошелечек с черепашками ниндзя, а затем пересчитывает все имеющиеся купюры и протягивает в сторону Нам Гю. Тот смотрит сверху вниз, показывает Су Бону знаком, чтобы тот забрал награбленное, а сам рывком притаптывает пальцы парнишки к кафельному полу и прокручивает подошвой кроссовка, так больнее, он уверен. — Попищи еще тут, — гаркает Нам Гю, затыкая рвущиеся звуки из глотки Мин Су. — Я тебе пальцы так изувечу, что на десяток лет забудешь, как дрочить. Я одолжение тебе делаю, будь благодарен. Мин Су склоняется головой к ноющему запястью и всхлипывает. Он не дрочил на фурри, он просто восхищался фан-артами. Танос легонько хлопает Нам Гю по голени, намекая, что пора завязывать с процессом воспитания, урок усвоен. Нам Гю выпускает из-под подошвы чужую уже посиневшую руку, а Мин Су, быстро сообразив, что пытки кончены, поспешно подрывается и выбегает из помещения. Нам Гю продолжает зловеще улыбаться, смотря в одну точку помутневшими чернотой глазами, а Су Бон глядит на друга снизу вверх и думает, что эта маниакальная улыбка — взаправду лучшее, что с ним случалось. Он приваливается спиной к чужой ноге истукана, все еще витающего в своих мыслях, и пересчитывает добытое. — Я не хотел пиздить у него деньги, — доносится сверху. — Знаю, ты просто пиздить его хотел, — урчит довольный Танос и ухмыляется внезапной премии, уместившейся в ладошке. — Зато я возместил нам моральную компенсацию за то, что каждый день его терпим. — Ты к нему нейтрально вроде бы относишься, — опускается рядом Нам Гю и выуживает купюры из пальцев друга. — А тут почти придушил, горжусь. Су Бон прекрасно осознает, какие они вместе на пару уебища, по приколу оштрафовали на сумму парнишку и отдавили пальцы. Пусть тот глядел мокрыми глазами, не понимая, за что. Пусть потом этот вшивый Мин Су будет долго плакать и еще неделю не придет в школу из-за страха. Пусть. Зато Нам Гю самоутвердился и доволен. Зато они вместе после уроков, не потратив ни копейки, пойдут и поедят лапши. Нам Гю можно быть каким угодно садистом, каким угодно нелицеприятным вандалом и последним гадом, можно плеваться ненавистью и ядом, можно выглядеть жутчайшим и быть кровожадным. Можно смеяться над инвалидами и воровать из стаканчика монетки бомжей, можно шеймить женщин и создавать дип-фейки с одноклассницами. Ему можно облевать все кеды Таноса на вечеринке, Су Бон обязательно по спинке постучит и ни капельки не обидится. Ему можно в душу к Су Бону залезть и даже там все облевать. Ему можно все. Убей хоть миллион брошенных собак, подожги машину физрука, распиши маркером все стены в женском туалете фразой «семи шлюха», харкни в лицо назойливому кондуктору, а потом мне в лицо, вдруг тебе просто этого захочется, я во всем тебя поддержу. Я для тебя буквально в щепки расшибусь, братан. Вот только не надо говорить, что ты этого не знаешь и не пользуешься. Вот только, пожалуйста, прошу, не говори, что ты против. Лапша взаправду оказывается вкусной, вкусной вдвойне от факта, что она на халяву. Нам Гю улыбается довольным котом, сегодня он снова победил в схватке с самим собой за роль главного жучары в собственной жизни. Танос не анализирует своих поступков, но Нам Гю тонко чувствует и знает, что друг срывается агрессией на непричастных из-за невозможности ответить отцу. Нам Гю также тонко чувствует и знает, какое у Таноса нежнейшее сердце и сколько в нем кровоточащих шрамов. Собственный анализ Нам Гю показывает, что обижать людей в стократ прикольнее, чем когда обижают тебя. Доминируй, властвуй, унижай, да не посмеет никто даже косо зыркнуть на твою дешевую одежку и прохудившиеся кроссовки, аминь. Танос еще более довольный кот, ведь Нам Гю уплетает за обе щеки горячую пищу и хотя бы до ужина будет сытым. Потом вряд ли, бабушка с деменцией так себе шеф-повар и хранитель домашнего очага. Нам Гю тоже так себе, поэтому питается чипсами и рисом. Если бы отец не был лишним ртом, покушающимся на материны яства и сжирающим двойную порцию, Танос бы за шкирку притаскивал друга к себе на ужин каждый день. Но у тех была взаимная неприязнь, а еще отец — неуравновешенный алкаш, а Нам Гю — куда более неуравновешенный псих. Встреча закончилась бы поножовщиной и, к сожалению, Танос бы остался только с ежемесячными выплатами по потере кормильца. Да, он очень верил в Нам Гю и его победоносную одержимость идеей прирезать того самого псевдо-кормильца. К Таносу они приходили каждую пятницу, когда обоих родителей не было дома. Су Бон тогда расчехлял весь холодильник, выуживал колбасу, пирожки, яйца, корпел над плитой, стараясь сделать самую вкусную яичницу без случайной скорлупы, Нам Гю сидел рядом на стуле, разглядывал кулинарный журнал матери Таноса и ухмылялся, подкладывая руку под подбородок. Танос, самый отвратительный повар из всех имеющихся на земле, старался ради Нам Гю, стоит заметить, что даже ни разу не спалил кухню. Они ковырялись вилками в приготовленном, пили горячий чай, а Нам Гю искренне хвалил Таноса за его гастрономические шедевры, потому что даже несоленые жареные яйца вкуснее беспамятства самого дорогого человека. В комнате Таноса они слушали еще не сведенные, сырые демки, Нам Гю умело раздавал советы, как вести соцсети, чтобы аудитория скорее набиралась, надевал наушники и сам мастерил для Су Бона биты, не вслушиваясь в текст. Танос стоял рядом, нервно кусая ногти и молясь Шиве, чтобы Нам Гю не понял, что половина слюнявых рифмованных строк про него. Ты сидишь в моей комнате, причем реально вдумываешься в мои абсурдные мозговые потуги, которые я генерирую в музыку, такой красивый, тонкий, уставший. Свали на меня всю свою грусть, открывайся мне хоть иногда, я знаю, как тебе тяжело все тащить на своем горбу. А я посвящу тебе еще несколько строк, которые ты услышишь первым, но так и не поймешь, что они про тебя. Нам Гю откидывается на стуле, потирает затекшую шею, лезет в инсту и язвительно комментируют новую откровенную фотку одноклассницы, из откровенного там правда только одна коленка, торчащая между высоким гольфом и длинной юбкой. Нам Гю сложно понять в этой его иррациональной ненависти ко всему сущему, но Танос умудрялся понимать и даже ненавидеть вместе с ним. Девчонка вроде нормальная была, но мнение Нам Гю неоспоримо, оно — закон, а Танос готов быть самым законопослушным, если речь шла о Нам Гю. Танос поглядывает на настенные часы, и осоловелая улыбка сползает с лица, скоро вернется отец. Нам Гю понимающе хлопает по плечу и молниеносно дохлебывает остывший чай. Я так много пишу о тебе здесь. Наверное, странно вести дневники, но я почему-то нахожу в этом отдушину. И, знаешь, как-то само собой успокаиваюсь, когда думаю о тебе. Мне вообще нравится представлять, что я говорю тебе об этом вслух. Хочу думать, что ты все поймешь и примешь. Хочу думать, что даже если получу отказ, мы все равно будем бро, ну а хули, разве у тебя, кроме меня, кто-то еще есть? Прости, звучало отвратительно, зато честно, у меня ведь тоже никого, кроме тебя. Послушаешь историю про то, как я в тебя влюбился? Я бы сам хотел это проанализировать и разложить по полочкам, так что позволь и садись удобно. Не знаю, когда именно все началось, точнее, не знаю, когда именно я начал осознавать, но, помнится, года три-четыре назад. Мы были в лагере, и к тебе в родительский день никто не приехал. Я тогда еще не знал, что у твоей бабушки начались проблемы со здоровьем. В тот день ты не выглядел уязвленным и расстроенным, я честно тобой очень гордился. У тебя мощнейшая внутренняя сила, я бы тоже хотел такой обладать. Поделись секретом как-нибудь на досуге. Я запишу все курсивом, как видишь, записывать я люблю. Пиздец, как интересно разгонять в голове мысли на тему того, как бы ты отреагировал, прочти все это. Наверное, хмурил брови и не поднимал на меня глаз. Наверное, покраснел бы и сказал бы, что я петушара. Ты бы был так прав, ей богу. Так вот, почему я тебя люблю и как это началось. Ты ебнутый и всегда рядом. Больше не хочу разводить слюней, потом как-нибудь разовью мысль. Мин Су не появляется в школе еще неделю, на что Нам Гю реагирует саркастически, предполагая, что они ему психику сломали и не ошибается ни на толику. Су Бон кивает безучастно и думает лишь о том, что отец всю эту неделю в запое и в пятницу на работу не пойдет, а, значит, Нам Гю останется ненакормленным. Думает, что Нам Гю, если бы его можно было описать категорией света, был бы прожектором, льющим свой агрессивный световой луч на милю вперед, ослеплял бы глаза, стоит лишь слишком близко подойти. Танос бы обязательно нарушил границу и ослеп. Нам Гю разрешается засветить ему весь хрусталик и вызвать катаракту. Еще одним персонажем, не дающим спокойно существовать Нам Гю, была самобытная гордая Се Ми. Перед ней хвостиком виляла половина женского коллектива, Танос бы тоже, если честно, вилял, если бы Нам Гю не покусился на его сердце раньше. Может быть, Нам Гю где-то в глубине подсознания догадывался о нереализованной влюбленности друга и ревновал, поэтому так сильно поносил Се Ми на чем свет стоит. Таносу хотелось так думать, но и он своими ослепленными прожектором глазами видел, что в девушке отражался первородный образ матери Нам Гю, которая съебала в закат еще в детстве, оставив сына на попечение больной бабушки. Наверное, Нам Гю бы Се Ми убил, если бы не боялся сесть. Танос уверен, что только тюремное заключение ограничивало планы Нам Гю по истреблению человечества, не мораль и совесть ни разу. — Я бы кислотой ее облил, — огрызается Нам Гю, оборачиваясь к непривычно затихшему Таносу. Его глаза подернуты презрением и враждебностью, а Су Бону от этого его взгляда иногда хочется спрятаться. — Че она в этот раз? — вздыхает Су Бон и укладывается ухом на сцепленные в замок пальцы друга, пытаясь слегка ослабить чужую кипящую спесь. — Посмотрела на меня и фак показала. Тишина. И Танос хохочет на весь класс, оголяя ровные зубы, задыхаясь в приступе безудержного веселья. Нам Гю никакой не царь и не бог, он до смешного мнительный и высасывает свою ненависть из пальца. — Если я тебе фак покажу, ты меня тоже кислотой? — утирая выступившие слезы, все еще хихикает Танос и бьет легонько одноклассника в плечо. Нам Гю снисходительно окидывает его громким взглядом, а затем дает увесистый щелбан по лбу. — Дурень, тебе все можно, ты особенный, типа. Так вот, я влюбился в тебя в тот момент, когда осознал, что ты ненавидишь всех, кроме меня. И влюбляюсь каждый день. Ты говоришь слова, о значении которых даже не задумываешься, а они меня рвут в клочья. Отец считает меня отбросом общества, мать игнорирует мое развитие, а ты каждый день своим присутствием напоминаешь, что верить можно только тебе. И я верю. Я до боли под ребрами верю, что я достоин в этом мире всего, кроме ненависти. И спасибо, что почему-то твоя всеобъемлющая не распространяется на меня. Может, ты всегда мне так на что-то намекал, а я не видел? Может, где-то в параллельной вселенной я признаюсь тебе в любви, а ты засасываешь меня, то есть отвечаешь взаимностью. Не останавливай, дай помечтать. В какой-нибудь другой вселенной мы жестко друг друга абьюзим, я выламываю стекла, а ты выставляешь мои вещи за дверь. Плохая какая-то зарисовка, так. А в следующей вселенной мы уже мчим в горы и любуемся горизонтом. Нам Гю, я хочу в этой. Я очень хочу в этой. Я так много всего чувствую к тебе, ты мой вдохновитель, личная муза, личная причина просыпаться каждое утро, мой ориентир, и, пожалуйста, не думай, что это лишь громкие слова. Во мне слишком много чувств и слов, как жаль, что я могу сублимировать только в эти злосчастные заметки. Выкради у меня телефон и прочти, ради бога, избавь меня от обязанности признаваться тебе хоть в чем-то. Помоги. Полюби. Мне бы так хотелось заставить тебя почувствовать то, что я чувствую. В следующий понедельник в класс Мин Су вталкивает его мама, он глаза тупит в пол, ботинки свои разглядывает, прижимает к груди рюкзак, он весь красный, ему стыдно, что родительница решила устроить скандал против всех его возражений. Танос присвистывает, перехватывая разгневанный взгляд женщины, направленный на него. Даже Мен Ги не опускался до того, чтобы стучать родичам, но у Мен Ги они денег никогда не пиздили. Они вообще, в целом, славные ребята, с ними и договориться на мир можно, если не нарываться. Мин Су семенящими шагами протискивается сквозь тела одноклассников к своей задней парте, а его мать уже во все горло орет, что учителя слепые, глухие и не реагирует на жестокость, прогнивающую в их коллективе. Мисс Ли охает, причитает и уводит мамашу к директору, чтобы там продолжить разговор. В воздухе повисает напряжение, а у Нам Гю почти лопает вена на виске. Попахивает неотвратимым пиздецом, который в скором времени обрушится на плечи Нам Гю и Су Бона. Маленькая трусливая мошка, дрочащая на животных, вот от тебя-то не ожидали подставы. — Мин Су, малыш, объясняй, — первым подает голос Танос, обращаясь к забитому в угол пареньку, перекрикивая весь шум в кабинете. — Че твоя мамзель тут забыла и по чьи души явилась? Нам Гю подрывается с места с дикой агрессией, его вихрь эмоций роняет стул, а его садистская аура уже нависает над испуганным Мин Су. Нам Гю истребляет взглядом, а ртом произносит нестерпимо мягко: — Почему ты не был в школе неделю, друг? Приболел, так ведь? — Нам Гю давит, возвышаясь над партой. Нам Гю готов стереть Мин Су в порошок. — Я ничего ей не говорил про вас, — шепчет Мин Су одними губами так, чтобы слышал один Нам Гю. — Клянусь. А во вторник Су Бона и Нам Гю вызывают на дисциплинарную комиссию, потому что помимо молчаливого рта Мин Су, не давшего матери ни одной наводки, нашлись рты свидетелей, беззастенчиво тыкнувших в задир пальцем. Танос уже предвкушает, какой страшной будет месть Нам Гю и как он от души почешет саднящие кулаки об малолетку, не сумевшую удержать язык за зубами. Они отделались предупреждением, Нам Гю снова отрицал их причастность, прикидываясь самым миловидным и сострадательным пареньком, вовремя надавил на жалость больной бабкой, а Танос прозаично поддакнул, у него, кроме доброго сердца, не было аргументов в свою защиту. Родителям все равно позвонят. У Нам Гю никто не возьмет трубку. У Таноса отец вторую неделю беспробудно бухает, трубку он поднимет, а затем поднимает и свои саднящие кулаки. Домой Танос возвращается нехотя, крутится вокруг Нам Гю на месте их расхода в разные стороны, пытается заболтать, остановить, продлить хоть на немного минуты спокойствия. Нам Гю понимает и прозябает с ним на улице час, пиная свой пакет со сменкой и хихикает с каждой дурацкой шутки Таноса, чья пустая голова не может в нервном настроении выдать что-то достойное. Нам Гю кончиками пальцев чувствует, что Су Бону дома пизда, если не сейчас, то под ночь, когда мама уляжется спать. Нам Гю чувствует из раза в раз вину за то, что втягивает в школьные перипетии Таноса, который являлся зачинщиком драк только с сердобольным Мен Ги. На улице пахнет свежестью и свободой. Нам Гю чувствовал себя свободным только на улице в цепенящий мороз. И с Таносом. Таносу можно было оголять откровенный смрад души, а он улыбался на все выходки и потакал во всей грязи и чуши. Таноса отпиздят дома. Снова. А Нам Гю ничего с этим снова не сделает. В квартире непривычно тихо и отчужденно, мама насуплено сидела за кухонным столом и что-то обводила в газете карандашом, зажатом в тонких пальцах. Танос смотрел на нее и в каждой черте лица узнавал отголоски самого себя. Почему ты, мама, так много подарившая схожего во внешнюю мимикрию, так мало даришь по-настоящему нужного? Су Бон отодвигает стул рядом, садится напротив и пытается заглянуть ей в глаза, которые та старательно отводит. — Мам, почему ты меня не любишь? — грозовым раскатом произносит Танос и елозит чайной ложечкой по поверхности столешницы. — Иди в комнату к себе, не нервируй, — исчерпывающе. Су Бон сидит с ней еще пять минут, просто перекладывая ложку из ладони в ладонь, высчитывая секунды, когда он может побыть с ней наедине в таком интимном молчании. Оно не сближало, не отдаляло, не привносило уюта и тепла, семейности, оно существовало между ними как данность. Су Бону так не хватало ее любви. В комнате он строчит Нам Гю сообщения о том, что отец спит беспробудным сном и, кажется, сегодня пронесло, улыбается в телефон, когда Нам Гю в подробностях рассказывает, какая команда в этот раз одержала победу в турнире по Доте и по каким конкретно пунктам проебалась команда соперников. Су Бон не вникает, ему просто нравится отвлекаться от подступающей к горлу тревоги. Ты можешь вечно говорить, не останавливаясь. Твой голос, как холодный горный ручей, он отрезвляет и обеззараживает. Я обожаю все, что ты говоришь, и все, что ты мне пишешь. Я думаю, у меня доскональная память, потому что даже не понимая сути, я и через месяц предоставлю тебе пересказ твоих суждений о том, почему на Инвокере тяжелее всего играть. Я бы написал о тебе мемуары, куда бы запечатлел каждый день, проведенный с тобой. Первую главу я бы назвал: «Почему он не такой идиот, каким кажется». Вторую бы — «Воспоминания о том, как мы неиронично плели друг другу косички». Да, про это надо отдельную заметку, но хочу уместить сюда, поэтому просто скажу, что у меня тогда из резинки торчали три волосины, а у тебя очень даже красиво что-то намарафетилось. Третью бы — «Причина моего вдохновения». Мне нравится об этом думать, катастрофически нравится. Последняя, надеюсь, носила бы название: «Ему не понравилось обручальное кольцо, поэтому он смыл его в унитаз». Я смеюсь, просто представляя это. Нам Гю, еб твою маму, реально. Давай я как будто себе счастливую жизнь не нафантазировал, а мы, типа, взаправду смогли. Давай? За дверью раздается трель рингтона батиного мобильника, оглушающего кочергой мозг Таноса. Его хриплый бас слышится сквозь стену, а уголки губ Таноса растягиваются в предвкушающей улыбке. Просто потерпеть, просто проглотить и не поперхнуться. Просто не забывать прикрывать лицо. *** Танос плюется кровью, сгребает тетрадки на завтрашний день к себе в рюкзак, нащупывает ключи в кромешной темноте в прихожей и вываливается в ночную уличную стынь. Двор выглядит пугающим и зловещим, кривые сучья деревьев будто смеются над тем, что Су Бона только что избил отец. Ветер свистит в ушах, пробирается внутрь черепной коробки и холодит даже извилины. Танос очень надеется, что батя не выбил последние. Ему не обидно, не горько, ему до поражающего откровения похуй. Мысли будто очистились, и явно стала видна одна единственная, что ничего нельзя ожидать хорошего от маргинального полусущества, однажды запустившего свой биоматериал в мать Таноса. Он истерично заглядывает в чат с Нам Гю и проверяет его сон. Он свой ночлег определил сам, без чужих одобрений или разрешений. Дорога в квартиру Нам Гю была закрыта на сотни замков, он прикрывался бабушкой и бедностью, а на деле это он просто Таноса так не переваривал. Ложь и провокация, избитому маменькому сыночку захотелось на ночь глядя подраматизировать. Су Бон знал, что Нам Гю откроет дверь, пожалеет и обольется потоком ненависти такой степени, что Танос его потом поперек живота будет перехватывать, чтобы тот не убежал хлеборезку бате сносить. Нам Гю откроет дверь, пожалеет, уложит спать, а Танос снова обольется своей безграничной любовью к человеку, чье имя готов выжечь на сердце. На пороге два слипающихся глаза и Нам Гю в серой тонкой футболке, босой, недовольный и слегка агрессивно настроенный. Перед Нам Гю одноклассник, друг, задира Боб, улыбка с подбитой губой и гематомой на подбородке. А глаза светятся, будто он снова узрел, как Мен Ги расплакался из-за тройки по корейскому. — Пустишь переночевать, бро? А то на улице холодно будет спать, — голос у него обыденный, простецкий, даже веселый. Нам Гю бы отдал все, чтобы тот у него почти срывался от несправедливости и ненависти, но Нам Гю, как никто, знает, что Танос все уже прохавал, прожевал, проглотил и забил жирный болт. Это норма. Это жизнь с алкашом дегенератом. У Нам Гю кулаки чешутся, когда Танос входит, нагибается, чтобы развязать шнурки, а из-под толстовки на пояснице виднеются свежие побои. — Ты же в курсе, что я его в живых не оставлю? Ты же знаешь, что вы потом даже тело не найдете и хоронить нечего будет, — говорит Нам Гю в спину Су Бона, который в ванной по-хозяйски умывает лицо и намыливает руки до локтя. Он улыбается себе в отражение, ловит самый злодейский взгляд друга и тает еще больше. Ладно, Нам Гю не козлина, он бы и попить вынес, и отца бы угандошил, обоссал и сжег. — Я-то в курсе, но не проси за бабушкой следить, пока будешь срок мотать, — пожимает плечами Танос и змеей проскальзывает в темную комнату Нам Гю, где его ожидает широкая постель. Она ощущается теплой, когда Танос туда валится без сил, словно Нам Гю специально для него место грел. Раскидывает конечности в разные стороны, поясницу немного саднит, но в целом ничего, жить можно. В этой комнате, в этом доме, с этими недовольными, сведенными к переносице бровями, с этим громогласным храпом из соседней комнаты, с этим Нам Гю. Нам Гю приносит мазь, смотрит по-учительски строго и осторожно наносит тонкий слой на подбородок друга, а затем пытается заставить повернуться Таноса спиной и задрать майку. Су Бон ерничает, сверкает глазами, отползает к дальнему краю кровати, не дается, одними губами шепчет: «гей, гей, ты гей», а затем все-таки сдается и болезненно ойкает, когда на его раны наносят мазь. Главный гей в этой комнате — Танос, и он сам об этом прекрасно знает. Знаешь, Нам Гю, мне такое, конечно, стыдно даже писать, но, окажись я с тобой в общественной бане, я бы уронил мыло. Специально. Только никому не говори, стесняюсь немножко. Под ситуацию подходила еще одна. Если я уже дважды во время дрочки представил вместо своей руки — твою, это уже достаточно по-гейски? Или еще сойдет, что как будто бы по-братски? Блять, друг, подрочи мне ради бога, хотя бы во сне. Такое ощущение, что я подсознательно этого боюсь, поэтому ты мне всегда снишься ебучим натуралом с телочкой, которую ты дома пиздишь и буллишь. Отпизди лучше меня, я дамся за просто так. Нам Гю рядом, и есть в этом что-то хорошее. В этом — дом, кров, тепло, чувство защищенности и всеобъемлющей правильности. Не важно, что бабушка храпит за стенкой, не важно, что у Нам Гю тысяча мыслей на лице и ни одной положительной. Не важно, что, кажется, отец отбил почки, пока запинывал его до посинения. Важно лишь то, что он в этой маленькой тесной комнатке под теплым одеялом снова оказался, впервые за долгие последние несколько лет, в течение которых вход в эту обитель был закрыт ввиду прогрессирующей болезни бабушки Нам Гю и его стыда за свою жизнь. Почему-то Нам Гю казалось, что больной родственник и бедное жилище хоть сколько-нибудь могли бы отвратить Таноса от него. Танос первый, перед кем можно было бы оголить душу, и первый, кому можно было доверить свою усталость. Нам Гю уставал не ежедневно, ежечасно. Бабушка забывала, что она делает в этом доме, кто такой Нам Гю, а главное, кто она. Ему приходилось каждое утро начинать с поэтапного рассказа ее жизни и разъяснения, какие опасные предметы на кухне нельзя трогать. Иногда она просыпалась в полном ресурсе, по этим утрам они ели кашу и запивали какао. Иногда она бросалась на него с ногтями, несколько раз царапала. А Нам Гю затем в школе царапал едкими замечаниями и подколами самооценку очередной ему не приглянувшейся барышни. Танос его стабилизировал и помогал не загнуться от натиска слишком тяжелых душевных мук, о существовании которых Нам Гю даже не говорил вслух. Танос его как-то само собой понимал и принимал со всеми гадостями, которые из него извергались. Таносу на самом деле до глубины души было обидно, что с ним не говорят вслух. Танос лежит рядом под теплым одеялом, укрытый под нос, согретый, избитый до слез. Нам Гю прокусывает щеку до крови и жмурится. В его голове гурьбой мелькают картинки сцен, где он отца друга рубит по частям топором, а потом закапывает его конечности по злачным дворикам. У Таноса ведь самая нежнейшая душа, в нее его бог поцеловал, но ни мать, ни отец до этого понимания не дошли. А Нам Гю дошел, он молодец, он тоже Таноса чувствовал, кажется, даже знал устройство его несносной дурной головы. — Спасибо тебе огромное, — прорезает тишину Танос. — Я знаю, как для тебя ценно и важно никого не приглашать домой, я ведь даже причину знаю, понимаю все прекрасно, честно. Спасибо, что приютил, это очень дорогого стоит. — Прекрати, — Нам Гю накрывает ладонью рот Таноса и глубоко вздыхает. — Все нормально, не переживай. Завтра придется вместе объяснять бабке вдобавок, кто еще и ты такой. — Прикольно, новый персонаж. — Она и старых-то не помнит. Танос дышит глубоко, улыбается в потолок и думает лишь о том, как давно у них не было ночевок. Раньше, когда они еще были совсем неотесанными шкетами, и у Таноса еще не было романтических и гомоэротических помыслов, они по полночи дрались подушками за право спать у стенки, пытались поделить одеяло поровну, и долго-долго перечисляли покемонов, кто больше вспомнит. Сейчас насупленный Нам Гю под боком вызывал колюще-режущее опасение и желание разложиться под ним в самых непристойных позах. Нам Гю вздыхает и не засыпает сразу, ворочается, как неприкаянный, душу Су Бону теребит, Танос пихает его в бок и шикает. Избитому бравому молодцу нужна тишина и покой, чтобы вихрь оголтелых, бьющихся в клетке мыслей чуть замолчал. Жарило не только поясницу и разбитую губу. Кстати, Су Бон так и не смог прикрыть лицо, отец оторвал локоть и выкрутил за спину. — Я не могу делать вид, что знаю кое-че, что, наверное, не должен был знать, — внезапно произносит Нам Гю в ночной тишине и поворачивается лицом к Таносу. — Удиви, — расслабленно подает голос пришибленный Су Бон. Храп за стенкой притупляется, видимо, бабушка тоже перевернулась на другой бок. — Несколько месяцев назад, когда мы были у тебя и ковырялись в твоем компе, а ты потом задремал на стуле, я случайно в твой телефон заглянул. Не помню, зачем, наверное, что-то загуглить хотел, а там, короче, твои заметки открыты были. Вот. Скорее всего, краска, моментально облившая лицо Таноса, была видна даже под покровом густой ночи. Глаза Нам Гю словно блестели, а Су Бон боялся утонуть в одной из этих червоточин. — И что ты там увидел? — Не знаю, какое-то признание в любви, я прочитал первые пару строк и испугался, закрыл и заблокировал. Я к тому сейчас говорю, что на протяжении этих нескольких месяцев пытался выследить по твоим взглядам и понять, кому оно адресовано, но так и не нашел, — Нам Гю сакральным полушепотом завершает тираду и смотрит в упор. А Су Бон моргает, собираясь с силами. Наверное, время пришло. — Ты хочешь узнать, про кого это? — Как будто бы уже догадался. Нам Гю лишает его возможности быть смелым и открытым. Подлец. — Ты в тексты моих песен когда-нибудь вчитывался? — вопрошает Танос, тоже разворачиваясь к Нам Гю лицом, подкладывая под щеку ладонь. Им снова тринадцать, они снова могут говорить вслух. — Там везде про шлюх и про бабки, — скептически, сужая глаза и ухмыляясь. — А там, где не про шлюх и не про бабки, про тебя, — обреченно, вымученно, с надрывом на последнем слоге. Су Бон не думал, что говорить окажется так нестрашно. Он это делал от души и от сердца, и дернувшаяся морщинка на лбу Нам Гю в сто раз показалась красивее, чем отпизженный в туалете Мен Ги. — Ты вот когда-нибудь догадывался, что тебе посвящают песни? — Честно, нет, — без осуждения и укора. Нам Гю поджимает колени ближе к груди и сталкивается коленями с коленями Таноса. Разговор с привкусом честности ложится бальзамом на душу. Су Бон так невозможно прекрасен в своем откровении. — Ты и о любви моей никогда не догадывался, еблан, — прикусывает губу Танос и пытается взглядом вымерить степень отвращения друга, но тот лишь внимательно слушает и кивает услышанному. Принимает. — Что в той заметке было написано, которую ты успел прочитать? — Что-то про кольцо в канализации. И про то, что я не считаю тебя куском говна. Это правда, кстати, — Нам Гю хмыкает и треплет совсем зардевшегося Таноса по волосам. Нам Гю бы честно уничтожил весь мир, каждого, кто бы на него косо посмотрел, расстрелял пулеметной очередью гнилостных одноклассников, а Су Бона бы защитил, даже если пришлось бы от самого себя. Я бы хотел, чтобы ты целовал меня медленно, останавливая палец на моей нижней губе, прижимая к себе по-собственнически, кусал мои губы, а потом зацеловывал все лицо. Я бы хотел, чтобы ты гладил меня нежно-нежно, искренне и с желанием, по внутренней стороне бедра, а я бы сходил с ума от осознания, что все, кроме меня, видят в тебе стервозную занозу в заднице и манипулятора. Сможешь ли ты пообещать мне когда-нибудь, что не выдашь моего скромного желания быть тобой порабощенным во всех смыслах этого слова? Сможешь ли ты принять своего раба божьего Су Бона? Если бы Танос только мог когда-то помыслить, что всем его потаенным желаниям и бдениям суждено сбыться, он бы крутанул сальтуху на месте и завыл от счастья. Нам Гю перемещает руку с волос медлительно на щеку Су Бона, аккуратно обводит синяк на подбородке и цыкает недовольно, а затем осторожно приближается близко-близко и целует в новообразованную ссадину. Танос округляет глаза. Воздух вокруг разряженный, Танос потрясен и парализован, Нам Гю губы поджимает и смотрит в глаза. Под его взглядом Танос, как распятый на кресте Иисус. — Вот так просто? — шепчет Танос, себе и никому не веря. Черные пуговки напротив отчетливо различимы в темноте, серьезны, как никогда. — А ты думал, как будет? — Я думал, ты скажешь, что я петушара. — Я тоже петушара, разве это было не очевидно? — Нам Гю хихикает и утыкается лбом в ключицу Су Бона, содрогаясь в нахлынувшей веселости. — Нет! Ни разу не очевидно, — чуть не вопит Танос и подтаскивает Нам Гю к себе за футболку, отчаянно врезаясь в его губы своими, а затем тянет на себя, позволяя тому над собой нависнуть. — Ты ни разу, ни разу, черт тебя еби, даже тонко не намекнул, не обозначил, я бы никогда не догадался. — Да ты тоже не намекал вообще-то, — улыбается Нам Гю, поправляя выбившиеся прядки за уши и оглядываясь на дверь. — Я, может, только сейчас про себя все понял, — и целует сам. Множеством поцелуев осыпает лицо Таноса, задерживаясь на подбородке, восстанавливая рану своими губами, целует в топорщащиеся уши, в нос, в закрытые веки и щекочущие кожу ресницы, звонко чмокает щеки, обвивает пальцами линию челюсти и нежно ведет руку на затылок, а потом добирается до губ и целует так медленно, так тягуче-дразняще, что у Су Бона внутри черепной коробки рушатся последние разумеющие клетки. Он теряется в этих неожиданно доставшихся ласках, и события полуторачасовой давности отступают далеко на десятый план. Нам Гю зачем-то его целует, Су Бон не может поверить, что его не обманывают. Руки по шее вниз, вдоль ключиц и по поверхности ткани футболки, руки на боках, руки, руки, руки. Танос возводит собственный культ этим тонким пальцам, молится им по утрам и за обедом. Поцелуй затягивается, а у Су Бона нутро пышет безумием. Он сам за Нам Гю хватается, как за спасительный круг, подтягивает ближе, теснее, пальцы в темные мягкие волосы запускает змеями и хочет заключить в более смелое единение. Су Бону жарко. Он перехватывает ладонь Нам Гю на своем боку, сам ведет его руку ниже к своей согнутой коленке и опускает на торчащую косточку. Нам Гю отрывается на мгновение, в глазки-щелочки заглядывает, Су Бон красивый, когда зацелованный, Су Бон красивый, когда всегда. — Вверх, — шепчет Танос одними губами, обозначая свое потаенное желание, направляя жар в нужное русло. Нам Гю кивает. Он и так понял, просто хотел на Таноса немножко посмотреть. Нам Гю влажно выцеловывает шею Су Бона, обводит языком яремную вену, ведет выше, за ухо, а Танос голову запрокидывает, губы до боли закусывает, сдерживая рвущийся из горла стон. Рука на колене ощущается тяжестью. Рука с колена медленно начинает движение по внутренней стороне бедра, вырывая из легких гулкие звуки, сжимается в самом мягком месте. Нам Гю исполняет самую лелеемую мечту Таноса. У Су Бона дрожащие ножки сами разъезжаются, подпуская Нам Гю ближе, чем в сердце. *** — Так что еще было в твоих заметках? — сквозь тишину спрашивает Нам Гю, вычерчивая на плече друга диковинные узоры. — Потом как-нибудь сам прочитаешь, — улыбается Су Бон и удобнее взбивает подушку под головой. Бабушка не проснулась, какой же у нее крепкий сон. *** Я не дождался твоего «как-нибудь», прости заранее. Ты, кстати, спишь презабавно, я уже забыл, что ты на креветку похож во время сна. Я твоего отца реально убью, как только бабушка умрет и у меня не останется причин цепляться за свободу. Ладно, ты тоже причина цепляться за свободу, признаю, но я как-нибудь все так устрою, что на меня улик не найдут. Разве что вот этот текст у тебя в телефоне обнаружат. Ха-ха, лох. Ты проснешься завтра, и мы все обсудим. Потому что я не могу оставить без комментариев все твои ровно уложенные мысли в эти электронные буковки. Да, Су Бон, мне никогда не признавались в любви так. И, честно, я даже не мог представить, что кто-то, даже ты, может говорить обо мне так. Сейчас почти рассвет, но я прочитал все. Прости, что сюда залез без твоего ведома, но мне хотелось безумно. Я не знал и не догадывался даже на половину. Я все еще не понял, за что и почему, но, видимо, я правда много для тебя значу. Я, больной на голову шизоид, ахуеть. Но ты тоже значишь для меня не меньше, и поверь, каждый наш разговор теперь будет вслух. Я тоже скажу тебе тысячу раз «люблю», но пока это слово попридержу, хорошо? Не обижайся, я пока не готов им разбрасываться. Я могу, знаешь, как написать, что люблю в тебе. Люблю в тебе твою глупость, ха-ха, вот с чего начал, люблю твою открытость, твою искренность, твое стремление и упорство, твой творческий потенциал, твое отношение ко мне, ну то есть, ты меня принимаешь, а я всегда это чувствую. Люблю, когда ты болтаешь ногами под партой и задеваешь меня специально. Не знаю. Мне еще многое предстоит обдумать. Я не заменю тебе ни маму, ни папу, ни твою кошку, она реально мразь, так еще и вшивая. Зато я, наверное, могу заменить тебе дом, (фу, как пошло, я че-то ебнулся в своем графоманстве, и как у тебя так складно получается?), только тебе вместе со мной придется иногда послеживать за бабусей. Она бесит только первое время, потом привыкаешь и уже ничего, терпимо.

В общем, вечно сующий нос в чужие делишки, твой Нам Гю.

П.С. Спасибо тебе. Твои мысли здесь уже как мемуары.

Утром Су Бон находит в телефоне новую заметку, которую уже готов распечатать и повесить на стену. Пусть Нам Гю и гнида, что залез в его телефон, но гнида, которая в скором времени тоже полюбит Су Бона неебически.