О вреде курения

      У страха не имелось причины. Он просто был и все. Хиджиката открыл глаза, но не увидел ничего, кроме темноты. Она была повсюду и казалась абсолютной. Самый черный оттенок черного. Он попытался выставить руку вперед, нащупать границы пространства, в котором находился. Кончики пальцев дотронулись до чего-то плотного и мягко одновременно. Оно, чем бы оно не являлось, заполняло собой все вокруг.       Тоширо на каком-то подсознательном уровне знал, что ему угрожает опасность. Возможно, смертельная опасность. Он ничего не видел, даже своих собственных рук, как бы ни пытался сфокусироваться и распознать хоть что-нибудь. Наверное, так ощущают себя люди, полностью лишенные зрения. Он всегда боялся узнать, каково быть одним из них, но, кажется, теперь узнал. Это было жутко.       Хиджиката пытался понять, откуда именно исходит опасность. Инстинкт, сформированный годами, приказывал вытащить меч из ножен. Однако, попытавшись взяться за него, Тоширо ощутил под пальцами лишь пустоту. У него не было меча, не было возможности сбежать. Он оказался не в состоянии помочь себе.       Он умел справляться со страхом, мог подавить его, если ситуация требовала, либо же использовал страх себе на пользу, находя в нем силы бороться дальше. Однако тот страх, что сковывал его сейчас, был чем-то иным. Он не походил на чувства, возникающие во время тяжелых сражений. Он напоминал собой панику в чистом ее виде.       Тоширо честно пытался успокоиться. Ему нельзя было паниковать. Поддаться эмоциям — значит проиграть. Проигрывать тоже нельзя, но… Он ничего не мог сделать. Сила страха будто бы превосходила его собственные силы в сотни, если не в тысячи раз. Это как сражаться с бессмертным божеством, породившим саму Вселенную. Даже заполучив все оружие мира, победу не приблизить. Оставалось лишь сдаться, позорно проиграть.       «Это конец», — утверждение проскользнуло в голове Хиджикаты и было произнесено его же голосом. Но голос казался каким-то чужим и очень громким. Слышать его было больно. Но больно было не только слышать, больно было даже просто существовать. Словно на кожу вылили раскаленным металл, словно все кости разом оказались сломаны.       Беспомощность. Она переполняла Тоширо наравне с болью и страхом. Он ощущал себя взятым в плен. Чувствовал себя ребенком, слишком слабым, чтобы противостоять беспощадным ударам обидчиков. Или женщиной, оказавшейся в руках толпы мужчин, намеренных вот-вот надругаться над ней. Или немощным стариком, неспособным подняться со своей постели и покинуть дом, охваченный пожаром. Или животным, отправленным на скотобойню. Беспомощность. Совершенная беспомощность.       Отвращение. Ему было мерзко от того, что он ничего не может сделать, но он действительно не мог. Хиджиката лишился всего, что у него когда-либо было. А может у него никогда ничего и не было.       По коже растекалось что-то вязкое и маслянистое. Застоявшаяся вода, нефть, кровь. Не важно, что это было, но оно было повсюду. Оно заполняло собой отсутствующее пространство, затекало в глаза, в нос и в рот. Оно было снаружи, было внутри. Оно попало в легкие, и Тоширо потерял последнюю способность, которая у него еще оставалась — способность дышать.       Чьи-то руки касались его. Пальцы скользили по шее, будто пытаясь задушить, но не душили. Эти же пальцы сжали его плечи. Тоширо чувствовал, как кто-то трясет его, слишком сильно и даже отчаянно. Наверное, из всего происходящего, только эти прикосновения не вызывали страха. Однако они казались нереальными, как последняя попытка спастись, обреченная на провал.       Хиджиката попытался сменить положение. Он резко дернулся и также резко схватился руками за шею, пытаясь избавиться от вязкой жидкости, продолжающей появляться из ниоткуда. Почему-то казалось, что, задушив самого себя, он получит шанс вдохнуть.       Кто-то перехватил его запястья и держал их настолько крепко, что стало больно. Но эта боль казалась почти незаметной, по сравнению с той болью, которая преследовала Хиджикату уже давно.       Он пытался вырваться, снова дотронуться до шеи, разодрать кожу ногтями, вспороть трахею и тем самым заполучить хотя бы один единственный вздох, даже если он будет последним.       Тоширо никогда не знал, чего бы ему хотелось сделать в последний момент перед смертью. У него имелись смутные воспоминания о том, как люди, смертельно раненные во время боя, не важно, будь то враги или свои, начинали с кем-то прощаться или просто смотрели в верх, желая увидеть солнце в последний раз. Оказалось, что ни в чем подобном Хиджиката не нуждается. Он не собирался прощаться, он просто хотел сделать вдох и ощутить, как чистый воздух наполняет легкие.       — Эй, что с тобой?!       Чужой голос дорвался до Тоширо сквозь непроходимую черноту. Почему-то он посчитал нужным ответить, потратив на это последние силы.       — Н-не могу… дышать…       — Черт! Мне тут не нужен труп полицейского! Приди в себя!!!       Голос стал более реальным.       Хиджиката открыл глаза.       Темнота вдруг исчезла. Хотя было по-прежнему темно, но теперь окружающее пространство обрело очертания: татами на полу, футон, смятое одеяло, откинутое куда-то в сторону, уличный фонарь за окном. Гинтоки.       Зрение Тоширо окончательно прояснилось. Теперь он точно смотрел на Гинтоки, до сих пор крепко сжимающего его запястья. Серебристые волосы растрепались, на лице отражался испуг. Они сидели на футоне рядом друг с другом и… это было чем-то реальным, еще более реальным, чем тьма и вязкая субстанция из сна. Наверное, это был сон. Просто ночной кошмар.       Гинтоки отпустил руки Хиджикаты и теперь обнимал его, придерживая за поясницу. Тоширо уткнулся лбом в его плечо, схватился за ткань его пижамы так, как утопающие хватаются за спасательный круг. В носу появился запах чего-то сладкого, отдаленно напоминающего химический ароматизатор клубники.       Хиджиката попытался вдохнуть. Но нет. Воздух застрял в горле, отозвавшись сдавленным хрипом. Рука опять потянулась к шее, но Гинтоки предотвратил очередную попытку расцарапать кожу ногтями.       Тоширо, вроде как понимал, что больше не спит, и что не умер тоже. Пока не умер. Перспектива сделать это оставалась, но он напомнил себе о том, что такое уже случалось, и заканчивалось одинаково — в конце концов способность дышать возвращалась к нему. Нужно только подождать.       Однако, пока он ждал, сознание опять начало его покидать. Картинка перед глазами покрылась хаотичной россыпью мутных пятен, капли позорных слез скатились по щекам, оставив мокрые пятна на чужой пижамной рубашке.       — Тихо-тихо, постарайся успокоиться, — родной голос Гинтоки прозвучал где-то совсем близко.       От этого стало тепло, даже хорошо. Хиджиката, больше ни о чем не сожалея, закрыл глаза. А после… у него получилось сделать вдох. От резкого прилива кислорода голова пошла кругом. Тоширо закашлялся. Все болело: легкие, сердце, горло. Но теперь эта боль стала свидетельством того, что Хиджиката точно жив.       Тоширо понятия не имел, сколько он кашлял, и сколько потом еще пытался выровнять дыхание. Его ощутимо трясло, волосы намокли от пота, челка неприятно липла ко лбу. И только прикосновения Гинтоки почему-то оставались приятными.       К слову, о нем. Тоширо отстранился от Сакаты и бросил взгляд в его сторону. Он наделся, что Гинтоки исчезнет. Лучше так, чем осознавать весь ужас того, что он стал свидетелем его слабости. Но Гинтоки не исчез, он спросил:       — Ты как? Отпустило?       Вместо ответа Хиджиката поднялся на ноги и бросился в сторону туалета. Он не понимал, куда бежит, но воспоминания о планировке в чужом доме его не подвели. Тоширо захлопнул за собой дверь и упал на колени перед унитазом. Его стошнило желчью.       Это продолжалось целую вечность. Мерзкая горькая субстанция все никак не заканчивалась. Хиджиката точно закрывал дверь, но в какой-то момент Гинтоки все равно оказался рядом. Он сидел на полу и размеренно гладил Тоширо по спине. Наверное, не отрежь Хиджиката свои длинные волосы, Гинтоки держал бы их. От мыслей об этом сделалось еще хуже.       Когда в желудке больше вообще ничего не осталось, Тоширо кое-как поднялся на ноги и нажал кнопку смыва. Саката пытался помочь ему, но Хиджиката отпихнул его локтем и переместился к умывальнику, открыл холодную воду и засунул под нее голову. Наверное, именно тогда его окончательно отпустило. Дышать теперь получалось так же, как и всегда, боль ушла, не считая боли от раны на животе. Хиджиката мог бы порадоваться, но вместо радости до него в полной мере дошло то, в каком унизительном положении он оказался.       Тоширо выдавил зубную пасту на щетку, заботливо выданную ему прошлым вечером. Дело оставалось за малым: почистить зубы, одеться и уйти. Хиджиката понимал, что больше не сможет оставаться здесь. Взгляд Гинтоки с каждой новой секундой становился все более и более невыносимым.       — Ты в порядке? — спросил Саката. — Не пугай меня так больше!       Тоширо с уверенностью мог пообещать, что не будет. Потому что между ним и Гинтоки в принципе больше ничего не будет.       Какая-то часть Хиджикаты была благодарна за помощь и заботу, но вот посмотреть Сакате в глаза он оказался не способен. Чувство стыда сжигало его изнутри, а гордость уже превратилась в кучу тлеющих углей.       Гинтоки не должен был видеть его слабость. Если бы Тоширо мог, он бы извинился за это, но ему не удавалось подобрать нужные слова. Да и едва ли эти нужные слова вообще существовали. Здесь только сэппуку остается совершить. Хиджиката пообещал себе обязательно подумать об этом как-нибудь потом. Впрочем, зачем потом, если можно сейчас. Хиджиката посмотрел в зеркало, встречаясь взглядом со своим отражением. Отражение выглядело просто отвратительно: бледное лицо, нездоровый блеск в глазах и царапины на шее, оставленные собственными ногтями. Это жалкое подобие человека точно не заслуживало ничего, кроме смерти. Хотелось верить, что сэппуку поможет восстановить честь и достоинство.       — Спасибо, — с трудом произнес Тоширо. — Я пойду. Прощай.       — Походу, у тебя все еще какие-то галлюцинации, — констатировал Гинтоки и взял Хиджикату за руку.       Реакция Тоширо, всегда отменная, теперь предала его, и он не заметил, как снова оказался лежащим на футоне. Саката устроился рядом. А еще он, кажется, заботливо перевернул подушку Хиджикаты на сухую сторону.       — Хочешь чего-нибудь? Вода? Чай? — спросил Гинтоки.       — Я пойду.       Саката перекинул руку через Тоширо и прижался к нему сбоку, намекая, что никуда тот не пойдет.       — Да успокойся ты уже, — потребовал Гинтоки. — Все нормально. Ну то есть нихрена не нормально, но об этом мы завтра поговорим, а теперь спи давай.       Хиджиката чувствовал себя слишком вымотанным, чтобы спорить дальше. Он закрыл глаза, хотя спать точно не собирался. Ему больше не было холодно, не было жарко, но мысли, накрывшие лавиной с головой, не собирались давать Тоширо расслабиться ни на секунду.       Если бы у него спросили, в чем именно дело, он вряд ли бы ответил. Ну да, ему приснился кошмар, и он опять чуть не задохнулся, такое уже случалось. Отличие лишь в том, что теперь Гинтоки все видел. Хиджикате стало любопытно, что теперь Гинтоки думает о нем, но он предпочел бы никогда не знать ответ на этот вопрос. Лучше просто оборвать все связи с Сакатой, чтобы отмыться от позора.       Вариант, что для Гинтоки ровным счетом ничего не изменилось, Хиджиката почему-то не рассматривал. В его голове не укладывалось, что кто угодно, не важно кто, может не поменять свое мнение о человеке, который на его глазах чуть не задохнулся по собственной глупости и паниковал, как какой-то сопливый ребенок, потерявший маму в толпе. Будь Хиджиката на месте Гинтоки, он бы точно себя возненавидел и начал испытывать к себе отвращение. Хотя, признаться честно, Хиджикате довелось видеть самого Гинтоки в куда более унизительном положении.       Минимум раза четыре он находил Сакату пьяным на улице. Хорошо, если он просто шел куда-то, не разбирая дороги, но в последний раз Тоширо обнаружил его лежащим на помойке в луже собственной блевотины. И отвез домой на служебной машине, рискуя репутацией Шинсенгуми. Там он передал Гинтоки Кагуре и ушел только после того, как она отправила его в постель безжалостным пинком под зад.       Хиджиката, разумеется, злился из-за этой ситуации, но его мнение о Гинтоки не изменилось. Он не вспоминал про помойку и лужу блевотины, когда они впоследствии целовались и занимались сексом, хотя может и стоило бы. Впрочем, Гинтоки такое поведение прощалось. Он с самого начала был безответственным придурком со склонностью к алкоголизму и зависимостью от сахара, и Хиджиката принимал его таким, какой он есть, со всеми его бесчисленными недостатками. Однако сам Тоширо — это другое дело. Он должен быть идеальным. Он не имеет права на слабость.       Мог ли он вообще считать себя самураем после всего, что было? А мужчиной? Он точно еще мужчина? Настоящий мужчина не стал бы сначала доводить свои легкие до плачевного состояния, а потом тщетно пытаться бросить курить. Но если бы бросать настоящему мужчине все же пришлось, он бы бросил раз и навсегда, и больше никогда бы не вспоминал про сигареты, и не мучился бы от ночных кошмаров, перепадов настроения, навязчивых мыслей и прочей ерунды, свойственной лишь нервным барышням в определенные периоды месяца. Следовательно, никакой он больше не мужчина. Слабак — вот кто он. Проиграл каким-то никотиновым палочкам.       Сигареты. Точно!       Лежа в больнице, Хиджиката твердо решил, что бросит курить, и у него имелись четкие аргументы в пользу этого, но теперь все они перестали иметь значение. Какая уже разница?       Убедившись, что Гинтоки точно уснул, Тоширо выбрался из постели, тихо переоделся в кимоно и попытался найти свой меч, но после вспомнил, что оставил его в штаб-квартире. Будь это не так, ситуация разрешилась бы быстрее.       Хиджиката окинул чужую спальню печальным взглядом, понимая, что больше никогда сюда не вернется, мысленно попрощался с Гинтоки, и ушел. Он не знал, сколько сейчас времени, но на востоке небо уже начинало светлеть. Утро было свежим и холодным.       Тоширо добрел до ближайшего автомата с сигаретами и достал парочку смятых купюр. Он забрал заветную пачку и опустился на скамейку. Зажигалка нашлась в рукаве кимоно.       Хиджиката понимал, что в одно мгновение перечеркивает свои двухдневные старания (и страдания), но ему было все равно. Разочарование в себе привело к апатии, а апатия породила равнодушие ко всему. Тоширо вытащил сигарету, обхватил ее губами и щелкнул зажигалкой.       Именно тогда он окончательно потерял самоуважение, но, черт, какой же приятной была первая затяжка! Хиджиката разом испытал все позитивные эмоции, доступные ему. Это длилось меньше секунды, но оно стоило того. Ему казалось, что он жил исключительно ради этого момента, был рожден ради этого. Ради того, чтобы затянуться сигаретой, которая в конечном итоге приблизит его к смерти.       Было хорошо, а потом опять стало плохо.       Тоширо посмотрел на сигарету, зажатую между пальцев, и выругался про себя. Он потратил столько сил, он сделал первый шаг к победе над зависимостью, возможно, ему оставалось потерпеть еще совсем чуть-чуть, но он просто взял и смыл свои труды в унитаз. Он действительно слабак. Хорошо хоть, что этого никто не видит.       Людей на улице не было, стояла тишина, слишком подозрительная для города. Хиджикату охватило странное ощущение. Он почувствовал себя единственным человеком во всем мире. Это одновременно успокаивало и расстраивало. Впрочем, нечего Тоширо расстраиваться, ведь он, если задуматься, всегда был один. Он был обречен на одиночество по праву рождения.       У Тоширо никого не было. Единственного человека, к которому он испытывал что-то, похожее на любовь, он от себя оттолкнул, желая защитить. Настоящих друзей у него тоже не было, только товарищи. В Шинсенгуми его, конечно, ценили, но Хиджиката подозревал, что все только обрадуются, если должность замкомандующего займет кто-то, не столь дотошно требующий четкого соблюдения правил. Окита так и вовсе будет счастлив, ведь это ему достанется заветная должность. Разве что Кондо-сан расстроится, если Тоширо исчезнет, но ничего, он как-нибудь переживет. Еще Гинтоки оставался, но кем он по факту был для Хиджикаты? Глупой проблемой, свалившейся на голову? Еще одной зависимостью? Мимолетным светом в его мрачной жизни? В любом случае, какая уже разница, если Тоширо и его от себя оттолкнул.       Вот и получается, что Хиджиката никому не нужен.       Он затянулся особенно глубоко, стараясь больше не думать про то, насколько он одинок. Ему следовало давно смириться с этим, привыкнуть. И он смирился, привык, но… почему тогда так грустно? Почему так больно?       Сигарета дотлела до фильтра. Тоширо взял следующую. Он погрузился в размышления и перестал замечать, что происходит вокруг. Зря, наверное.       — Эй! Ты почему сбежал?       Громкий крик заставил Хиджикату всплыть на поверхность своих мыслей и повернуть голову, замечая Гинтоки, бегущего к нему. На нем была пижама и, в сочетании с черными высокими сапогами, это выглядело нелепо. Преодолев последние метры дистанции, Саката плюхнулся на скамейку и теперь пытался отдышаться. Он с осуждением посмотрел на сигарету в руке Тоширо.       — Быстро же ты сорвался, — вздохнул Гинтоки.       — Уходи, — попросил Хиджиката.       Гинтоки вздохнул еще раз и попробовал заглянуть Хиджикате в глаза, но сделать это не получилось по причине того, что голова последнего была опущена.       — Тоширо, ну вот что с тобой не так? — спокойно спросил Гинтоки и, не получив ответа, ответил сам: — Эх, как я мог не догадаться? Знаешь что, засунь свою гордость себе в жопу.       — Она уже там, — невесело усмехнулся Хиджиката.       — Замечательно.       Тоширо докурил вторую сигарету и тут же потянулся за третьей, однако, Саката перехватил его руку.       — Что дальше делать собираешься? — спросил Гинтоки.       — Совершить сэппуку.       — Если это шутка, то она не смешная.       Это была не шутка. Или шутка. Хиджиката не знал.       Гинтоки забрал у него пачку сигарет и будто бы порывался отправить ее в урну, но не стал, вместо этого спрятав в кармане пижамных штанов.       — Как давно это у тебя? — поинтересовался Саката.       — Что «это»?       — То, что было ночью.       Хиджиката не планировал отвечать, он все еще рассчитывал, что Гинтоки уйдет, но слова полились сами собой.       — Недавно, всего четыре раза. Сначала на патрулировании, потом ночью, потом на миссии, — он дотронулся до раны на животе, — так это и случилось. И сегодня. В больнице сказали, что я должен бросить курить.       — Но ты не бросил, — покачал головой Гинтоки.       Отчаяние подступило к горлу Тоширо. Да, он не бросил, это оказалось выше его сил. Его никто не предупредил о том, что будет так трудно. Единственная трудность, преодолеть которую ему не удалось.       — Я слабак, — признался он.       Гордость, надо полагать, действительно умерла, раз Хиджиката смог произнести вслух что-то подобное.       — Нет, — возразил Гинтоки, — ты один из самых сильных людей, кого я знаю. Но ты идиот, к сожалению. Постоянно придумываешь себе какую-то ерунду и веришь в нее. У твоих тараканов в голове, наверное, каждый день праздник. Они там, — Саката потрепал Тоширо по волосам, — хороводы водят и радуются, что их хозяин такой упертый придурок, который всегда пытается из себя крутого строить. На что ты вообще рассчитывал? Что просто возьмешь и бросишь? Мне, конечно, не приходилось, но я с уверенностью скажу, что легко не будет. Твоя проблема в том, что ты терпишь вместо того, чтобы расслабиться и дать всему идти своим чередом.       — Сам такой же, — только и сказал Хиджиката.       — Не спорю. Но… ты слышал ту поговорку про то, что глупые люди учатся на своих ошибках, а умные на чужих? Ты идиот, Тоширо, но ты не дурак. Не заставляй меня убеждаться в обратном.       Хиджиката едва заметно ухмыльнулся и посмотрел на Гинтоки. Сигареты сделали свое дело, и теперь ему было не так плохо, как раньше, но весь этот диалог по-прежнему держал его в напряжении.       — Что ты предлагаешь? — спросил Тоширо.       — Помощь.       Прозвучало как гром среди ясного неба.       В смысле? Какая еще помощь? В голове Хиджикаты плохо укладывалось, что Гинтоки прибежал к нему в одной пижаме, после того, что видел, и теперь, как ни в чем не бывало сидит рядом и пытается вправить ему мозги. Хотя, это же Гинтоки, что с него взять?       — Некоторые испытания даются куда легче, когда проходишь их не в одиночестве, а вместе с кем-то, — сказал Гинтоки.       — Ты о чем?       — Ну вот, ты заставил меня убедиться в том, что ты все-таки дурак, — наигранно расстроился Саката. — Я тут предлагаю тебе помощь в борьбе с зависимостью, а ты даже не понимаешь, о чем я!       — И много зависимостей ты победил? Да ты от сахарного диабета умрешь быстрее, чем я от рака легких, — Хиджиката не понимал, откуда в нем появилось желание неуместно шутить, но оно появилось.       Гинтоки тяжело вздохнул и задумался.       — Ладно, подловил, — выражение его лица стало еще более задумчивым. — Короче, давай так: я ем меньше сладкого, а ты меньше куришь? Я не эксперт, но думаю, что, в твоем случае, нужно сначала снизить дозу до одной сигареты в день, а потом отказаться от них полностью. Ну так что? По рукам?       Хиджиката сжал протянутую ему ладонь прежде, чем успел подумать. Гинтоки разбил из рукопожатие другой рукой, тем самым скрепляя подобие негласной клятвы.       — Тогда тебе придется пить только один стакан клубничного молока в день, — предупредил Тоширо. — И к саке это тоже относится. Алкоголь один раз в неделю.       — Не честно! Я же не прошу тебя от майонеза отказаться!       — Честно, — возразил Хиджиката.       Гинтоки надул щеки и обиженно отвернулся.       Тоширо многое понимал, но далеко не все. Один вопрос продолжал терзать его и, скорее всего, терзать продолжит, если Хиджиката его не задаст. Поэтому он, сменив тон голоса, спросил:       — Почему ты хочешь мне помочь?       — Потому что не люблю, когда люди своей жизнью разбрасываются, — ответил Гинтоки. — Здоровье — это не шутки, между прочим, и я не собираюсь наблюдать, как ты свое гробишь. Кстати, твои бесконечные разговоры про сэппуку меня тоже напрягают, имей в виду.       Это все, конечно, хорошо, но это не ответ на вопрос. Хиджиката, впрочем, не собирался требовать уточнений. Однако Гинтоки во всем признался сам. Он зачем-то опустил руку на колено Тоширо и заговорил снова:       — Я слишком многое потерял в этой жизни. Не хотелось бы потерять и тебя. По мне может и не скажешь, но я всегда дорожил тем, что есть между нами.       Хиджиката до последнего пытался не дать себя обмануться, боролся с трепетной надеждой, заставившей сердце ускорить свой бег, но, на самом деле, он был обманут еще до того, как Гинтоки произнес свои слова. Если это, конечно, ложь. А может это и не ложь вовсе. Но, в любом случае, слова Гинтоки прозвучали для Тоширо, как признание в любви или что-то вроде того.       — И я, — произнес Хиджиката.       Гинтоки поднялся на ноги и теперь смотрел на Тоширо сверху вниз. Хиджикате пришлось встать со скамейки, чтобы сравнять их положение. Гордость неожиданно начала воскресать, и он понял, что не может допустить того, что Саката начнет думать, будто он хоть в чем-то выше и лучше него. Даже если это касается положения в пространстве.       В последний раз Тоширо закрыл глаза на гордость тогда, когда Гинтоки радушно раскинул руки в стороны, предлагая обняться. Хиджиката прекрасно понимал, что посреди улицы этого лучше не делать, даже если сейчас примерно пять утра и поблизости нет никаких людей. Однако он сдался, не смог устоять. Опять проиграл, но на этот раз, совсем не винил себя за проявленную слабость.       Тоширо сделал неуверенный шаг вперед, падая в объятия Гинтоки. Он крепко прижался к нему, не обращая внимания на рану, сейчас это было не важно, ведь даже если станет больно, эта боль быстро забудется, растворившись в тепле и спокойствии. Гинтоки обнял Хиджикату в ответ, обхватив одной рукой его плечи, а другую мягко опустив на затылок.       Тоширо от резкого переизбытка эмоций захотелось то ли засмеяться в голос, то ли разрыдаться. Он не сделал ни то, ни другое, но одно он решил наверняка — он попытается бросить курить во многом именно ради того, чтобы это счастье никогда не заканчивалось. У него не было никакой гарантии того, что получится, но теперь, вместе с поддержкой Гинтоки, у Хиджикаты хотя бы появился реальный шанс.

Конец