Искра

      Услышав звон разбитого стекла, Какузу повернулся на звук. Хидан все еще там, у стены, но теперь он растерянно смотрит вниз, на разбитый стакан. Сперва Какузу не придает этому особого значения — координация у пьяных так себе, так что удивительного мало, но, когда здоровенный рыжий парень приближается к Хидану критически близко, становится ясно, что здесь все не так уж однозначно. Судя по напряженному лицу рыжего, у него какая-то конкретная претензия, но вот Хидан, в отличие от него, выглядит вполне спокойным и расслабленным.       Вообще не в правилах Какузу лезть в чужие дела. Он просто наблюдает, совершенно не желая встревать в чужое выяснение отношений. И все же разговор достигает своего пика и Хидан получает в челюсть, тут же склоняясь вниз. Рыжий действует грамотно: он не устраивает драку в помещении, а тащит Хидана наружу, за это Какузу даже готов отдать этому типу дань уважения, приятно видеть, что молодежь в курсе барного этикета. Устраивать мордобой в заведении — дурной тон, в конце концов, владелец и другие посетители не должны испытывать неудобства от того, что кто-то решил учинить конфликт.       Дверь громко хлопает. Не похоже, что хотя бы кого-нибудь заинтересовал этот инцидент и уж точно никто не и пальцем не пошевелил, чтобы помочь разрулить это ситуацию, особенно Какузу. Он допивает пиво, бездумно пялясь в пустой, мертвый глаз марлина, но не может отделаться от мысли, что все это его напрягает. Хотя с чего бы? Хидан вполне взрослый человек, чтобы разгребать свои проблемы самостоятельно, к тому же, к гадалке не ходи, люлей ему хотят навешать не просто так, а за дело. С другой стороны, он там один, а их много — это не честно, а Какузу все-таки за справедливость. Противоречия разрывают башку на части и будь Какузу трезв в полной мере, он бы остался сидеть здесь, дожидаясь свою порцию жареной картошки к пиву и слушая музыку, но он уже успел немало выпить, а потому встает, поправляет воротник куртки и выходит на улицу.       Дома все еще так же темны, переулки тонут во мраке. Народу у входа немало, но не похоже, что Хидан и рыжий где-то поблизости, иначе всеобщее внимание было бы приковано к внезапной потасовке. Какузу осматривается поверх голов присутствующих, пытается вглядеться в темноту улицы, но не видит ровным счетом ничего, что напоминало бы драку. Сделав пару шагов в сторону, он пытается представить: а куда он бы потащил свою жертву, чтобы свести личные счеты? Примечательно, что рыжий не стал устраивать из этого шоу на потеху остальным уже изрядно напившимся посетителям. Впрочем, неудивительно — сегодня среди них шеф полиции, так что он бы наверняка распорядился упечь всех участников драки за решетку до утра, а это изрядно подпортило бы все веселье.       Какузу доходит до угла бара и сворачивает. Вдоль стены стоят мусорные баки, а за ними служебная дверь, над которой слабо светит грязная лампочка. Выходит, все догадки оказались верны, правда Какузу думал, что рыжий надумает утащить Хидана куда-нибудь подальше. Голоса отсюда не разобрать, но отчетливо слышен звук удара и приглушенные ругательства. Какузу закуривает сигарету и медленно идет к месту действия, стараясь не привлекать внимание раньше времени. У него нет намерения влезать в драку, просто хотелось бы сохранить общественный порядок и проследить, что дело не закончится тяжкими телесными, а то и чем похуже. Когда он подходит ближе, в тенях удается различить рыжего и Хидана, зажатого у него под боком рукой. Вдруг Хидан резко дергается, вырываясь из захвата, но тут же ловит удар под колено от одного из стоящих поблизости парней, нога подгибается, и он падает, тут же пропуская еще один удар куда-то в область ребер.       — Не такой смелый в одиночку, да? — рявкает рыжий, хватая Хидана за шею и отвешивая тяжелую пощечину.       Скудный свет лампочки попадает на бледное лицо — Какузу видит, что кровь из носа размазалась, залив губы, а на брови темнело рассечение. На субъективный взгляд Какузу, этого вполне достаточно, в дальнейшем избиении он смысла не видел и понимал, что вся эта компания может войти в кураж и потерять берега, особенно учитывая, что Хидан не особо-то оказывал сопротивление, кроме довольно бестолковой попытки сбежать.       — Заканчивайте, — спокойно говорит Какузу, вставая у стены и пряча в карманы куртки руки, — С него хватит.       — Ты еще бля кто! — голосит парень с африканскими косичками, собранными в небрежный пучок на затылке, — Вали отсюда, пока не огреб.       Он, похоже, из этой компании самый пьяный, по крайней мере, у остальных хватает ума молчать. Какузу сверлит взглядом рыжего, который злобно смотрит исподлобья в ответ. В повисшей тишине удается разобрать играющую в баре музыку и хриплое дыхание Хидана, которого рыжий держал за ворот футболки. Какузу подкатывает глаза, кивает в сторону, давая понять, что всем пора бы разойтись, но особо пьяный тип, очевидно, по-хорошему завершать эту ночь не хотел. Отделившись от своей компании, он подходит к Какузу почти вплотную, смачно выдохнув ему в лицо сигаретный дым.       — Че-то непонятно, дядь?       — Не вынуждай меня знакомить твою харю со стеной, — отвечает Какузу, опасно прищурив глаза.       — Сэм, не надо, — успевает сказать рыжий, но уже бесполезно. Сэм, пропустив его слова мимо ушей, резко вскидывается и пытается ударить Какузу в лицо, но тот выставляет перед собой руку, перехватывает чужое запястье и выворачивает его. Сэм кренится набок, дергается и тянет в сторону, но Какузу без лишней суеты хватает его за косички и одним движением прижимает его лицом к грязной кирпичной стене бара.       — Отпусти его! — тут же галдят остальные и срываются с места, обступая Какузу со всех сторон. Один из них демонстративно пинает мусорный бак, металлическая крышка падает и катится по асфальту. Рыжий все еще держит Хидана, но теперь в его глазах искренний страх, потому что его стая не слушается.       Разобраться со всеми у Какузу шансов маловато. Обреченно вздохнув, он бегло соображает, как лучше всего дистанцироваться от всей этой компании придурков и отделать их по одному, что в целом видится не таким уж плохим вариантом — проулок между баром и соседним зданием довольно узкий, так что если успеть отскочить за баки, можно получить преимущество. Напряжение нарастает, но никто не решается действовать первым, все стоят, сжимая кулаки и агрессивно хмуря брови, а Хидан, кое-как сфокусировав взгляд на происходящем, хочет что-то сказать, но закашливается от текущей в глотку крови.       — Это тот пожарный, идиоты! — шипит рыжий, зачем-то тряся Хидана за футболку.       — Да нам похуй!       — Отпусти Сэма, хер ебучий, иначе мы тебе…       — Блядь, да давайте уже!       Криков больше, чем действия, прямо как в джунглях Таиланда, если повстречаться с толпой горлопанящих мартышек. Какузу дергает пацана за косички, отрывая от стены, и резким движением роняет его на спину. Один из банды подхватывает его под руки, остальные начинают суетиться, кулаки идут в ход, Какузу старается увернуться и отступает в сторону. Кто-то, размахнувшись, попадает ногой по баку, рядом с головой проносится рука, Какузу чувствует, как его тянут за рукав куртки. Вдруг замок служебной двери щелкает, и она распахивается, громко ударяясь о стену. На пороге возникает Чоджи со здоровенной скалкой в руке, которой он тут же пробивает кому-то в плечо.       — А ну пошли отсюда, ублюдки! — громогласно рявкает он и, как ни странно, этого действительно хватает. Рыжий мгновенно отпускает Хидана и бросается прочь, все его друзья так же синхронно спешат убраться отсюда, натыкаясь на мусорные баки и сталкиваясь друг с другом. Какузу так и остается стоять, глядя им вслед.       — Не все такие всепрощающие, как я, — со вздохом произносит Чоджи, глядя на Хидана, сидящего у стены.       — Ценная информация, чувак, — гундосит в ответ тот, склонив вниз голову. Кровь капала уже меньше, но вид у него был в целом плачевный.       — Помощь нужна?       — Нет.       — Там в баре Челси, медсестра, — кивает Чоджи, обращаясь к Какузу, — если что, зови.       Дверь закрывается, наступает тишина. Хидан то и дело всхлипывает и кашляет, сплевывая на асфальт кровь, но молчит и будто вовсе не собирается отсюда уходить. С виду у него только разбитый нос и бровь, но кто знает, насколько сильно ему досталось. Дышал он тяжело, хотя с забитым кровью и опухшим носом это не удивительно.       — Че ты тут торчишь? — спрашивает вдруг Хидан, недобро глядя снизу вверх, — Чего вообще приперся? Это не твое дело.       — Удостовериться, что тебе не свернут шею, — без энтузиазма бубнит Какузу.       — Тебе-то что? К тому же они не такие идиоты, Фред, или как там его, блядь, просто хотел поквитаться.       — Ты не сопротивлялся.       — А зачем? — Хидан разводит руки, улыбается и тут же болезненно морщится, — Это справедливо.       — Их было больше.       — Бил только один.       Какузу вздыхает: ну что за бестолочь. Похоже, Хидан убежден, что ему теперь нужно стоически терпеть нападки всех, кто хочет отомстить ему за былые времена. С одной стороны, Какузу испытывал к нему неприязнь, может даже такую же, как тот рыжий придурок, потому что в памяти сидела злость от хидановых поступков. С другой, он считал, что у многого есть срок давности. Едва ли он сам ненавидел Хидана настолько, чтобы начистить ему ебало за пожар на лодочной станции, а это все-таки очень весомый проступок, за который должно было последовать наказание, но не последовало. Ни у кого не было над Хиданом власти, полицейские только сделали ему выговор, но толку-то. Уже через пару дней он угнал трактор из гаража городской коммунальной службы.       — Иди домой, — говорит Какузу, закуривая.       — Иди нахуй, — язвительно парирует Хидан, но тут же добавляет: — Хотя, сначала дай сигарету.       Какузу не спеша подходит и протягивает ему открытую пачку. Он замечает, что у Хидана трясутся руки, пока он щелкает зажигалкой. Затянувшись, тот ладонью проводит по губам, смазывая кровь, и откидывается спиной на стену. Выглядит он паршиво, конечно, но на взгляд Какузу ничего критичного. Здесь есть кому ему помочь, если понадобится, так что торчать здесь действительно больше нет смысла. Ничего больше не сказав, он уходит прочь, решая не возвращаться в бар — хватит с него людского общества на сегодня.              

*

             Меньше всего Хидан ожидал увидеть Какузу. Он успел абстрагироваться от происходящего: алкоголь притуплял боль, только привкус крови во рту раздражал и дышать становилось тяжеловато. Когда один из дружков рыжего схватил Хидана под руки, а другой ударил под ребра, закралась мысль, что все это может закончиться гораздо хуже, чем казалось изначально. Месть перерастет в развлечение, пьяные легко теряют контроль над ситуацией и если они увлекутся, то можно несдобровать, так что он попытался вырваться, хоть и тщетно. А потом возник Какузу и Хидан решил, что по башке ему двинули слишком сильно, и он уже начал бредить.       Теперь, сидя у стены в одиночестве, он чувствовал, как по щеке стекает теплая слеза. Не получается контролировать чувства, они мечутся сами по себе, перекрикивая, путаясь в голове, тесня друг друга. В каком-то смысле все это было ему нужно, боль очищала, стресс давал всплеск эмоций. Сигаретный дым обжигал горло, нос страшно болел, под ребрами ныло, но Хидан чувствовал себя живым как никогда.       Живым, уязвимым и жалким.       Глядя Какузу вслед, Хидан сжимал зубы, лишь бы не заорать. Хотелось проклинать его всеми словами, бросить что-нибудь, схватить за волосы и огреть металлической крышкой бака по башке, но в то же время и протянуть руку, умоляя не уходить. Почему-то страшно жгло грудь от обиды, что Какузу застал его в таком состоянии, мысли судорожно перебирали все, что тот мог подумать. «Слабак. Жертва. Поделом ему». И Какузу во всем был бы прав, к чему отрицать действительность. Хидан понимал, что заслуживает от Какузу только презрения, он понимал, что это оно не с пустого места взялось, он сам во всем виноват. За свои поступки нужно нести ответ, и если раньше, когда он был беспечным школьником, никто не мог его тронуть, потому что он был окружен своей свитой таких же идиотов, как он сам, то сейчас любой имеет полное право привлечь его к ответственности. Никто не прикроет ему спину. Закон не защитит несовершеннолетнего, ведь он уже вырос, настала пора принять последствия.       Единственное, что Хидан не мог понять — почему он ненавидит всех в ответ. Он и собственное поведение понять толком не мог, но списывал все на подростковый сдвиг по фазе, когда вообще никто не ведает, что творит, а вот с нынешней злобой все было совсем непонятно. За что он ненавидит Какузу, который просто делал свою работу, разгребал последствия, старался хоть как-то донести, что Хидан творил дичь? Все это время он был просто человеком, жившим свою жизнь, он не лез в душу и не пытался читать морали. И, более того, сейчас Хидан начинал понимать, что по большому счету, всем было на него плевать. Он учинял беспорядок, но это было лишь мимолетной проблемой, как та яма на дороге.       Что помнят о нем люди, что помнит Какузу? Наглого придурка, с которым невозможно разговаривать. От него все устали, а теперь забыли вовсе. Про рыжего помнят, как его команда выиграла футбольный матч среди школ двух штатов, про Чоджи, что он испек огромный вкусный торт на выпускной, даже про Ино, которую он изводил, помнят, потому что она была лучшей на биологии и выиграла олимпиаду, а потом устроила во дворе школы небольшой сад. Хидан остался в памяти бардаком, нецензурной бранью и отсутствием совести, а потом забылся, как что-то ненужное.       Какой-то жалкий звук сам собой срывается с губ. Какузу пришел помочь и Хидану все равно, что послужило этому причиной. Хотелось думать, что хотя бы Какузу перестал видеть в нем врага и поверил, что он изменился. На миг от этой мысли даже накрывает злостью — в конце концов, прошло столько лет, какой смысл ненавидеть подростка, которого больше нет, он уже вырос! Он правда старается быть нормальным, но никто не знает, насколько это трудно, когда навязчивые мысли так и норовят толкнуть его сделать что-то безрассудное. И все же, Хидан был благодарен просто за то, что Какузу оказалось не все равно, только едва ли ему эта благодарность нужна.       Хидан закашливается в очередной раз, шумно отплевывается от сгустков крови, скопившихся в носу, и встает, опираясь на стену. Бок тут же сводит от боли, так что попыток распрямиться он больше не принимает. Ссутулившись, он идет вдоль стены, пока не выходит на улицу. На самом деле, он не отказался бы от завершающего стакана виски, но идти в таком виде в бар глупо, так что он неспешно тащится домой, надеясь, что не наткнется в темноте на что-нибудь — если он сейчас навернется, то точно не встанет до утра.              

*

             Сасори, как достойный представитель нормальных людей, спокойно проспал всю ночь, совершенно не заметив отключения электричества. Утром, едва он продрал глаза, дом заполнило громкой музыкой и бубнежом телевизора. Так бывало каждый раз, когда приезжала Сакура — она не терпела тишины. Конечно, это раздражало, но, опять же, Сасори слишком воспитан и флегматичен, чтобы вступать в конфронтации. Ему гораздо проще отключить этот вектор внимания в своей голове и не отвлекаться на пустяки, чем пытаться переспорить сестру.       Выйдя из комнаты, первым делом он видит яркий розовый плед на диване, а на нем развалившуюся вверх ногами Сакуру. Она сосредоточенно пялится в экран мобильника, жуя какое-то печенье.       — Я пропустила всю движуху! — расстроенно гундит она, нервно дернув ногой, — Ты в курсе? Ночью не было света, и все гудели у Кибы!       — Многие делают это практически каждый день, — резонно замечает Сасори.       — Но это другое! Понимаешь, это было стихийно, внезапно, — мечтательно прикрыв глаза, вещает Сакура, — такие неожиданные встречи, это, типа, городская романтика.       Сасори пожимает плечами. Честно говоря, он не понимает. Чем отличается обычная попойка у Кибы в любую пятницу от попойки при полном отключении света в городе? На его взгляд, совершенно ничем.       — Хидану по морде надавали, — докладывает Сакура, — Шеф полиции резался в покер с работягами с завода, а ведь азартные игры запрещены! — она заливается смехом, — Мэнди чуть не склеила Кисаме, а он ее в школе плавать учил! Боже, ну как я могла просрать такое…       Похоже, друзья и знакомые Сакуры теперь неделю будут обсасывать такое невероятное событие, а она — сокрушаться, что легла спать, вместо того чтобы пойти туда и напиться. Иногда Сасори диву давался, насколько проста у его сестры жизнь. Сакура толком ни дня не работала, моталась по тусовкам, но, в отличие от своих подружек, она не наивна и всегда помнит о последствиях. В каком-то смысле, Сасори в глубине души признавал — Сакура точно не дура и знает, что делает, просто иногда ей действительно не везет.       — Кстати, я хочу в душ, а там твои фотки повсюду.       Сасори обреченно вздыхает. Придется выгрести из ванной всю свою импровизированную лабораторию и все-таки обустроить ее на чердаке. Он вообще-то уже давно собирался это сделать, но все руки не доходили. Теперь он решает не откладывать это дело, и, заварив кофе, отправляется в ванную с парой картонных коробок. Вряд ли это займет много времени, главное, сделать все аккуратно.       Любое наведение порядка неизменно завлекает в пучину перебирания вещей. В случае Сасори, в пучину фотографий. Пока он перекладывает стопки снимков с полок в коробки, он невольно рассматривает их, вспоминая, в какой момент времени они сделаны. В основном все материалы для работы, но иногда попадается что-то, что он снимал для себя, для своей коллекции. Некоторые фотографии очень старые, например, целая серия снимков с процесса строительства завода — завораживающее геометрическое месиво из арматур и свай, стопки строительных материалов и все покрыто пылью, мерцающей в солнечных лучах. На некоторых кадрах видны линии труб, уходящие вниз по склону в сторону леса. Сейчас их толком не видно, все огорожено и заставлено контейнерами.       Потом попадаются фотографии с дня города: толпы людей, сотни воздушных шариков, выпущенных в небо, смеющиеся дети. Какузу еще работал в пожарной службе, на одном из снимков он стоит рядом с пожарной машиной вместе со своим напарником, который погиб буквально через неделю после того дня. Они оба не выглядят счастливыми, на лицах нет и тени улыбки, но камера уловила на лице Какузу плохо скрываемое раздражение — он скривил губы, вздернул бровь и смотрел на товарища искоса, словно собирался что-то сказать.       Хлопнула входная дверь, Сасори дернулся, выныривая из вороха своих фотографий. Пожалуй, достаточно, нужно поспешить, иначе у Сакуры испортится настроение, и она станет невыносимо нудной. Быстро погрузив бутыли с проявителем в коробку, Сасори выходит из ванной. Теперь остается перетаскать все это добро наверх и заняться обустройством, а с этим уже можно будет не спешить. Благо, сегодня выходной, так что весь день в полном распоряжении. Сасори огляделся — гостиная опустела, похоже Сакура пошла в машину за очередной частью своих вещей. Перетащить все за раз у нее не хватает терпения, так что она таскает понемногу в зависимости от надобности. За окном мелькает ее силуэт, дверь открывается и в комнату вваливается пухлая сумка с одеждой.       — Иди глянь, — говорит Сакура, кивнув в сторону двери, — там какой-то бардак по дворе.       Сасори недоуменно задирает брови. Бардак во дворе всегда был, потому что он перестал ухаживать за палисадником уже давно, и там все заросло как природа того желала. Впрочем, вряд ли Сакура имела в виду кустарники. Выглянув на улицу, Сасори сперва не понимает, о чем речь, а потом замечает гирлянды бумажных самолетиков, свисающих со старой яблони. Некоторые самолетики слетели с ниток и валялись под деревом, ветром их разнесло на дорожку и часть газона. Осторожно подняв один самолетик, Сасори разглядывает его со всех сторон, но в нем совсем ничего необычного — простейшее оригами из белоснежного листа бумаги, ни рисунков, ни надписей. Их много, десятки маленьких самолетиков, все одинаковые до абсурда.       — Детишки шалят? — спрашивает Сакура, заглядывая Сасори через плечо.       — Ада, — вздыхает тот.       — Ой, я ее помню. Такая миленькая, но вообще… эмм… — Сакура понижает голос, будто смутившись, — она же больная, да?       — Вроде.       — Вроде? Ты репортер, черт тебя дери, — шутливо отвесив Сасори подзатыльник, Сакура уходит в дом, — Ты должен знать все обо всех, иначе какой от тебя толк!       — Я не сплетник, как некоторые.       Наверно, стоит все-таки убрать эти бумажки отсюда, чтобы не разлетелись по всей улице, но заниматься этим прямо сейчас у Сасори совсем нет желания. Если все это сделала Ада, в чем он особо-то и не сомневался, то надо бы объяснить ей, что так не стоит делать. Конечно, вряд ли она хотела напакостить, возможно в ее глазах это было красиво, но Сасори привык называть вещи своими именами. Покрутив самолетик в руке, он прячет его в карман брюк и уходит в дом. С этим бумажным беспределом он разберется позже.              

*

             Вид из пыльного окна был так себе — фасад дома выходил прямо на строительную площадку, которую, похоже, развернули совсем недавно. Рабочие уже успели вырыть здоровенный котлован и теперь размещали арматуру и вбивали сваи. Итачи даже видел отсюда большой баннер с информацией о застройке — «Первый городской общественный бассейн» и довольно оптимистичные даты завершения строительства. Помимо этого неприглядного пейзажа, на горизонте виднелся лес, и смотреть на него было гораздо приятнее. Верхушки деревьев мерно колыхались на ветру, временами с них вспархивали стайки птиц. Довольно умиротворяюще, если не обращать внимание на грохот строительной техники.       У Итачи не было достаточно времени, чтобы подыскать более приятное жилье, к тому же эта квартира была удобна практически во всем, от местоположения, до обстановки, да и цена более, чем приятная. Хозяин сказал, что снизил цену из-за «некоторых временных неудобств», и теперь Итачи понял, каких именно. Что ж, хорошо, что это не сильно его беспокоит.       Выпив кружку не самого вкусного в своей жизни кофе, Итачи отправился на улицу. Сегодня выходной, а занять себя было нечем — анализы пожарного "мусора" придут не раньше понедельника, так что он решил пройтись по городу, постараться запомнить ближайшую местность и приглядеться к жителям. Он слышал, что школу со дня на день снесут, чтобы расчистить площадку. Странно, что новую школу будут строить на другом месте, хотя этому можно найти объяснение — старая была слишком уж маленькой, на ее месте не выстроишь современное учебное заведение, которое должно быть уж как минимум втрое больше.       Погода значительно улучшилась и наконец начала походить на позднюю весну. Солнце припекало, мелкие птицы сновали с дерева на дерево, все стремительно зеленело и распускалось. По пути попалось несколько небольших парков, украшенных клумбами, ухоженные аллеи с высаженными в ряд деревцами и идеально выстриженные газоны. Честно сказать, все это выглядело скучно, абсолютно так же, как и везде. В прошлом городе было примерно так же. Для Итачи это, конечно, не имело особого значения, все равно он большую часть своей жизни проводил дома, но эта людская приверженность стандартам иногда его просто удручала.       Вещей у Итачи с собой было не много, а уж чего-то для дома и того меньше. Он привез с собой единственную кружку, комплект постельного белья и пару полотенец, надеясь, что в квартире будет все необходимое, но реальность подкачала: в комнатах стояла мебель, на кухне были все нужные бытовые приборы, но никакой мелочи, даже посуды не было. Наткнувшись на большой магазин из категории «все в одном месте», Итачи решил зайти, чтобы обеспечить квартиру тем, чего не хватало.       Разумеется, в выходной здесь полно народу. Решая не прохлаждаться тут почем зря, Итачи быстро проходит нужные ряды, выхватывая с полок ложки, вилки и пару ножей. Следом в корзину отправляются тарелки, сковорода и варежка-прихватка. С каждым рядом корзина наполняется все основательнее, так что в какой-то момент нести ее становится тяжеловато, и Итачи сворачивает к кассам. Похоже, ему придется провести немало времени в очереди, так что он, поставив корзину у ног, достает телефон, намереваясь погрузиться в партию шахмат, например.       Разговоры, музыка, рекламные объявления — все пролетает мимо его ушей, он сосредоточен на фигурах и ходах оппонента. Очередь продвигается медленно, так что он только автоматически делает шаг и придвигает корзину за собой, не отвлекаясь от мобильника. В какой-то момент до него доносится разочарованный гул толпы, и он все-таки поднимает взгляд, замечая усталые лица людей: чей-то товар вызвал на кассе ошибку, и теперь придется ждать администратора. Что ж. Значит, он успеет сыграть не одну, а две партии.       Где-то поблизости раздается знакомый голос, по позвоночнику пробегает волнение. Итачи осторожно осматривается, не поднимая головы, потому что неизвестно откуда взявшееся смущение сковывает его, как школьника на сцене, которому надо рассказать занудный стих в честь дня независимости. Длинная челка, выбившаяся из-за ушей, закрывает ему обзор, но даже так он видит в очереди на соседнюю кассу синюю спортивную куртку с нашивкой в виде белой зубастой акулы. Голос Кисаме трудно не узнать, особенно если еще при первой встрече он вызвал столько неожиданных и противоречивых эмоций. Теперь Итачи не знает, что ему хочется больше — остаться незамеченным, или все-таки нарваться на разговор. Похоже Кисаме и так ведет с кем-то беседу, наверно, не стоит влезать без спросу, к тому же сам Итачи даже ни с кем в городе больше не знаком, не считая коллег, но он их пока даже не успел запомнить в лицо.       Впрочем, все сомнения решаются и так. Пока Итачи задумчиво кусает губы, рассеянно глядя в экран мобильника, Кисаме замечает его сам.       — Как ваши дела, сэр «полицейский из отдела поджогов»? — в голосе слышится настолько обезоруживающее добродушие, что у Итачи аж мурашки по рукам бегут.       — А, это вы, — быстро взяв себя в руки, он поднимает совершенно равнодушный взгляд, — Томлюсь в очереди, как видите.       — Не лучший день для покупок, — Кисаме чуть наклоняется, складывая руки на широкой рукояти тележки. Беглого взгляда хватает, чтобы оценить ее содержимое: стопка пластиковых контейнеров с готовой магазинной едой, пара здоровенных бутылей воды без газа, сиротливо спрятавшееся в углу молоко и огромный пакет собачьего корма.       — У вас есть собака?       — Не, это для соседской. Хозяин староват, чтобы таскать такие баулы самому.       — И готовить вы, похоже, очень не любите, — прозвучало жуть как душно. Итачи поспешил отвернуться.       — Осуждаете? — Кисаме немного прищуривается, хитро улыбаясь. Его чужое замечание совсем не оскорбляет, что уж обижаться на правду.       Итачи ощущает прилив смущения. Вообще-то он снова сперва сказал, а потом подумал. Почему-то мысли совершенно не успевают пройти предварительный анализ, прежде чем воплотиться в звуки, и это уже начинает досаждать. Обычно он не позволял себе подобные комментарии в адрес чужих людей, это же невежливо. Приняв крайне деловой вид, Итачи принимается протирать висящие на шее очки, вроде как, разговор исчерпан, только вот он чувствует на себе взгляд и, хотя Кисаме тоже молчит, ощущения завершенности не происходит. Будто все зависло в каком-то ожидании, а его сосредоточие — сам Итачи, который пытается концентрироваться на маленькой тряпочке для протирки очков.       Может, вообще это все ему просто мерещится, может, простое общение с людьми настолько для него непривычно, что он растерялся и теперь ему кажется, будто он центр всеобщего внимания. Какое нелепое ощущение — он взрослый человек, в конце концов, никто не видит его насквозь и не знает, что творится у него в голове, так зачем пытаться спрятаться? Нахмурившись, Итачи поднимает голову и выпрямляется, разминая плечи — торчать в очереди так долго довольно утомительно. Как и ожидалось, Кисаме действительно смотрит прямо на него, но его взгляд расфокусирован и задумчив, а на губах застыла рассеянная улыбка. Стоит им пересечься взглядами, к Кисаме словно возвращается разум, и он делается серьезным. Хотя его не хватает надолго, что-то так из него и рвется наружу.       — Простите, — не выдерживает он, прикрывая кулаком слишком уж широкую улыбку, — Просто ваши очки…       — Что с ними? — Итачи недоуменно проверяет стекла и дужки, но не видит ничего странного. И тем более, смешного. Обычные, строгие очки в черной оправе, самой стандартной прямоугольной формы.       — Не часто увидишь молодых людей, которые так носят очки.       — Как «так»? — это начинает раздражать, потому что Итачи не понимает причины веселья.       — Ну, на цепочке, — Кисаме откашливается, маскируя смех, который не может сдержать, и глубоко вздыхает, — извините еще раз, правда. Моя бабушка так делала, чтобы не потерять.       — Я ношу их так с той же целью, — строго отвечает Итачи, желая остановить этот поток насмешек. Впрочем, он не ощущает никакой досады — ему казалось, что подобное поведение со стороны чужого человека начнет его быстро бесить, но этого не происходило. Возможно, подсознательно он чувствовал, что Кисаме делает это не со зла.       — У меня ужасное похмелье, честно говоря, поэтому я несу какую-то чушь.       — Вам не обязательно оправдываться, — Итачи позволяет себе слегка улыбнуться.       Говорить больше было не о чем, да и очередь наконец зашевелилась. Довольно быстро Итачи добрался до кассира, но Кисаме его опережал, и покупок у него было меньше. В груди отчего-то вибрировало волнением, руки никак не могли схватить нужную банкноту в кошельке. Внезапное желание не расходиться просто так, на полуслове, навязчиво билось целым ворохом разных мыслей: быть может, стоило спросить, чем Кисаме занят сегодня вечером, позвать выпить пива, или чаю, или, черт возьми, воды, ведь с похмелья пить пиво не стоит. Но если куда-то идти, то куда? Кафе — это как-то мелко, ресторан — слишком серьезно, но Итачи и не знал город, чтобы иметь хоть какое-то представление о заведениях поблизости. И вообще, все это слишком официально и не лишено подтекста, но как проводят время друзья, он понятия не имел и чем больше он думал об этом, тем сильнее нервничал.       Расплатившись, Итачи отходит от кассы и оборачивается, практически сформировав на языке нужную фразу, но Кисаме уже нет поблизости. Его синяя куртка мелькает среди людей у выхода из магазина, а Итачи не находит в себе решимости пойти за ним. Пожалуй, это и к лучшему.              

*

             Какузу отвратительно спал. Пол ночи крутился с боку на бок, еще и изжога мучала, вот не зря же он избегал алкоголя все это время. Кое-как уснув, он проспал до раннего утра и проснулся более, чем полностью разбитым и не выспавшимся. Настроение стремилось к минимальной отметке, даже в мастерскую спускаться не хотелось. На тумбочке Какузу нащупал пачку сигарет и закурил, лежа в постели — не самая лучшая идея после мучившей пол ночи изжоги, еще и огнеопасная, ему-то как пожарному это ли не знать, но он настолько преисполнился отвратностью этого утра, что готов был пренебречь некоторыми правилами.       После сигареты разболелась голова. Какузу мысленно проклял все, до чего дотянулось воображение, заварил крепкого чаю и, вооружившись пачкой анальгетиков, уселся в кресло перед окном. В целом, если проанализировать его состояние, можно подобрать к нему общепризнанный термин — похмелье, но ведь он слишком мало выпил. Впрочем, если не пить много лет подряд, то даже такая малость может спровоцировать эту гадкую утреннюю напасть.       В окне виднелись крыши домов на той стороне улицы. На ветвистой телевизионной антенне сидела пара ворон, громко каркающих друг на друга. Перья на загривках встали дыбом, обе сгорбились и расправили крылья, того и гляди подерутся. Какузу наблюдал за ними, лениво затягиваясь сигаретой, и проворачивал в голове события прошедшей ночи. В целом все было весьма неплохо, в глубине души ему даже понравилось, как минимум было забавно наблюдать за пьяным Кисаме, а ведь уже давно не представлялось случая просто с ним пообщаться. Раньше они виделись гораздо чаще, но после ухода из пожарной службы Какузу капитально закрылся от внешнего мира.       Стоит лишь вспомнить об этом, как в груди начинает жечь от злости. Или это опять изжога настигла? В любом случае, Какузу вдруг понимает, что этот единственный, конкретный момент в его жизни вызывает в нем непримиримую ненависть ко всему, что его окружает. Это работает, словно выключатель — стоит только вспомнить, воспроизвести в памяти тот период своей жизни, как нутро тут же наполняется желчью, а руки хочется сжать в кулаки. Какузу и сам понимает, что это просто глупость, так триггериться на собственное прошлое, но ничего не может с собой поделать. Возможно эта агрессия лишь следствие, возможно — симптом, но ему не с руки разбираться со всеми этими психологическими штучками. Он просто старался не думать об этом лишний раз, чтобы задвинуть воспоминания как можно дальше.       И, надо сказать, его старания влекли за собой некоторые успехи.       Он поперся Хидану на помощь только по одной причине — ни что не вызывало в нем ненависти в тот момент, ничто не раздражало, может, то пиво помогло, может в целом обстановка, которая расслабила напряженные нервы, но он был непредвзят. Хидан был просто пацаном, на которого наехала компания пьяной шпаны, не более, но в таких случаях принято не проходить мимо.       К слову, раз уж эти похмельные размышления завели Какузу в эту степь — откуда в нем столько неприязни к Хидану, ведь, если задуматься, для нее уже нет причин. И все же каждый раз, когда его бледная, наглая мордашка возникает в поле зрения, Какузу ощущает прилив неконтролируемого раздражения, такого, которое даже можно почувствовать физически — в груди жарче становится, холодеют пальцы, повышается пульс. Классическая реакция организма на стресс.       Какузу медленно выдыхает дым, пока последняя мысль плавно расползается по сознанию. Пульс, жар, стресс… этому нет разумной причины, нет связи, нет объяснения, которое укладывалось бы в логику, которую Какузу сам построил. Его это смущает, как бракованная деталька из паззла, которая вроде бы нормальная, но почему-то не встает на место. Он по жизни человек простой и прямолинейный, скрытые смыслы, подтексты — это все не для него, такими категориями мыслить ему еще не приходилось, но что, если попробовать? Какузу тушит сигарету в пепельнице, сползает в кресле ниже, так, что крыши домов в окне больше не видно, только чистое голубое небо и пролетающих мимо птиц. Монотонное воронье карканье словно метроном — «кар, кар» — Какузу прикрывает глаза — «кар, кар» — он вызывает в себе ассоциации, которые приходят на ум, стоит ему вспомнить про Хидана — «кар, кар» — сердце начинает биться чаще, в воображении появляется густой темный лес и яркий огонь, окрашивающий все оранжевым. Вороны замолкают, Какузу остается дрейфовать в собственном разуме в тишине и полном одиночестве, запоздало осознавая, что никакой ненависти нет, есть только волнение, от которого перехватывает дыхание и мимолетно мелькает чувство невесомости где-то под ребрами.       Нет. Что это?       Никогда еще Какузу не испытывал этого чувства, нетрудно было перепутать его с ненавистью, ведь физический отклик практически одинаков. Широко открыв глаза, он смотрит перед собой невидящим взглядом, словно не верит в то, к чему привели его умозаключения. Хотя, пожалуй, действительно не верит.       Ему нужны доказательства.       Не раздумывая ни секунды, Какузу одевается и спускается на улицу, даже не зайдя, как обычно, в мастерскую. Сбегая по ступенькам, он чуть не влетел в поднимавшуюся старушку, которая тут же разразилась недовольным бухтежом. Ноги сами несут куда нужно, а Какузу надеется, что помнит адрес правильно. Наверно, проще было бы доехать на машине, но эта мысль приходит к нему слишком поздно, потому что он спешит. Почему он спешит — сам не знает.       Ряд старых домов, в которых располагались общежития и маленькие квартирки для аренды выглядел удручающе. Двор толком не ухожен, никаких аккуратных цветников или аллей, но в целом не так уж плачевно — по крайней мере чисто. Какузу останавливается, разглядывая окна. Кажется, нужная парадная крайняя слева, так что он устремляется к ней и, не рассчитав силу, дергает дверь так, что та слетает с единственной петли, на которой держалась. Кое-как успев ее поймать, Какузу прислоняет ее к стене, мысленно ставя себе задачу починить ее, раз уж сам и сломал.       Палец замирает над кнопкой звонка, Какузу дает себе несколько секунд на подумать. Что он здесь делает? Глубоко вздохнув, он решает, что раздумывать уже нет смысла. Громкую трель звонка слышно сквозь дверь и сперва никакой реакции не наблюдается, но, когда он хочет позвонить еще раз, замок щелкает и перед Какузу появляется тот самый болезненный парень. Бледные, зеленые глаза смотрят изучающе и вопросительно, хрупкая рука крепче сжимает ручку двери.       — Хидан здесь? — спрашивает Какузу без лишних слов.       — Да, — легонько кивает Кими, — но не в его состоянии принимать гостей.       — Мне нужно… — на полуслове Какузу замолкает, не зная, что именно должен сказать. Он сам не знает, что ему нужно. Какого действия будет достаточно, чтобы добраться до истины?       — Кого там принесло? — голос доносится со стороны кухни и, не дожидаясь ответа, Хидан выходит из-за угла, тут же замирая в дверном проеме.       На брови у него алеет крупный синяк и заметны черные нитки шва, на переносице пухлый пластырь, бледные губы испещрены краснеющими трещинками. Он держится за бок, ссутулившись на одну сторону, но глаза — широко открытые глаза чисты как никогда, и ярчайшее удивление в них красноречиво само по себе.       Для Какузу всё становится предельно понятно — все это время он был полнейшим идиотом, не способным распознать собственные чувства. Он мог бы оправдаться тем, что ему не с чем сравнить, ничто до сих пор не волновало его таким образом, не было человека, способного вызвать в нем хоть что-то кроме скуки или раздражения. Сердце вдруг заколотилось так громко, что он испугался, что это услышат все вокруг. Сколько прошло времени он не знал, но понимал, что молчание затянулось неприлично долго и столь же долго он смотрит Хидану в глаза, совершенно не готовый объяснить причину своего появления. Вздрогнув, он переводит взгляд на Кими, рассеянно кивает и, быстро развернувшись, сбегает вниз по лестнице, так ни слова и не сказав.       Недосказанность прожигает в груди дыру, Какузу злится на себя, скрипя зубами — как он мог это допустить? Как его чертов мозг, мыслящий рационально и практично, смог допустить это, в какой момент эти проклятые всеми богами чувства прогрызли сердце? Никогда он не испытывал к Хидану ничего, кроме презрения, но что, если даже оно было совсем не тем, чем Какузу считал его все это время? Была ли это жалость или сочувствие, спрятанное за равнодушием, он теперь и сам не знал, ничему нет веры. Вместе с этим осознанием пришла лёгкая паника. Потому что он не знал, что делать с этим чувством, но в голову не приходило ничего, кроме неистового желания заглушить его к чертовой матери, загнать в самую глубь своего подсознания, даже если ради этого придется лишиться всех остальных чувств в целом. Тотальное равнодушие, концентрация на действиях, полная самоотдача в работе — он всегда к этому стремился, но, похоже недостаточно.       Придется удвоить усилия.