Искра

      Только когда шаги в парадной затихают, Кими закрывает дверь. Он медленно поворачивается к Хидану, всем своим видом выражая не озвученный, но вполне очевидный вопрос. Требуется еще несколько минут, прежде чем Хидан приходит в себя. Он делает пару шагов к двери и озадаченно хмурится:       — Что это нахрен было?       — Я думал, ты мне скажешь.       Впервые Хидан видел на лице Какузу такое выражение — полнейшая растерянность, может даже страх, как бы нелепо это ни звучало. Он будто увидел призрака, будто воочию встретился с каким-то давним кошмаром, от чего его вечно суровое лицо напрочь потеряло всю привычную серьезность и наблюдать это было донельзя странно.       — Он сказал, что ему было нужно?       — Не успел, — Кими пожимает плечами, — а раньше он когда-нибудь так делал?       — Ни разу. Что б сам по своей воле ко мне приперся, невозможно. Может, он обдолбался?       — А мог?       — Да не, — Хидан в задумчивости чешет затылок, — Просто он, типа, помог мне отделаться от тех мудаков вчера…       — Может, хотел проверить, как ты?       — Да уж конечно.       Стоять становится больновато, так что Хидан ковыляет в комнату и с болезненным стоном садится в кресло. Бок ужасно ноет, но, как выяснилось, там просто сильный ушиб, на бледной коже разлилась бордовым гематома. Кими настоял доехать до травмпункта с самого утра, там Хидану зашили бровь и тампонировали нос, заклеив до кучи пластырем разбитую переносицу. Едва они вернулись домой, тампоны из ноздрей Хидан вытащил, потому что дышать было просто нереально.       — Ты не рассказывал, что он помог, — с ноткой обиды говорит Кими и прислоняется к раме проема, складывая на груди руки.       — Да там ничего интересного. От Чоджи в итоге толку было больше.       — То есть человек, который, по твоим словам, тебя ненавидит до глубины души, пришел тебе помогать? — не унимается Кими. Хидан раздраженно фыркает:       — Ну и что? Не делай из этого сенсацию.       — Но это же интересно. В этом весь круговорот человеческих отношений, Хидан. Ты же ищешь прощения, хочешь измениться, разве это не шаг навстречу?       — Кому навстречу, мне? Зачем? Типа, если я с ним помирюсь, я стану себя лучше чувствовать, что ли? Хватит нести пургу, мне плевать на него и его прощение.       — Ты сам себе противоречишь.       — Отвали, Кими, я серьезно.       Серьезнее некуда. От этого разговора возрастает волнение и начинает пульсировать вена на шее. Хидану все это ни к чему, по крайней мере сейчас уж точно.       — Как скажешь. Просто подумай об этом.       Да как теперь не думать. Хидан рассержено смотрит перед собой, рассматривая складки на мятых простынях, но мысли только вокруг Какузу теперь и крутятся. Конечно, все это странно, если не сказать больше. Ничего страннее Хидан еще не видел. Проблема только в том, что это порождает вопросы, но не дает никаких ответов, а Хидан ненавидел вопросы без ответов, для него в них не было смысла.       Вчера он дал слабину, это верно. В моменте, когда он остался наедине со своим разгромленным в пух и прах эго, наружу рвалась только слабость, ища поддержки. Хватило ума держать рот на замке и на том спасибо, иначе, если бы он попросил у Какузу помощи, сейчас бы он на себя в зеркало смотреть не мог. Но если бы попросил… если предположить, просто на секунду, теоретически… получил бы он эту помощь?       Так что же все-таки это было, зачем Какузу приходил — Хидан, честно говоря, не видел для этого ни единой адекватной причины. Если бы они были обычными знакомыми, или даже друзьями, это было бы нормально — прийти и проверить самочувствие человека после подобного инцидента. Но они не нормальные, а в поведении Какузу слишком много странного. Что-то было в нем в те секунды, что-то искреннее, даже жалкое, то, как он приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, как поднял удивленно брови и напрочь лишился слов. Он увидел не то, что ожидал? Тогда что, черт возьми, он ожидал, придя сюда?       Хидан ежится в кресле, старается сесть поудобнее, не потревожив больной бок. Не только Какузу повел себя странно, Хидан и сам, хоть и с неохотой, но признавал — он был рад его видеть. Может, он даже сказал бы спасибо за вчерашнее, но все произошло так быстро, что он и сам сориентироваться толком не успел, зато теперь эта наивная мысль о том, что Какузу не все равно, приятно согревала и даже обнадеживала. Непонятно только, надежду на что именно он искал. Надежду на спасение от одиночества, которого он подсознательно боялся? Сейчас он не один, Кими всегда рядом, но, понятное дело, это не то. Кимимаро — друг, практически брат, так что он спасал от одиночества не совсем так, как Хидану хотелось бы.       За всю жизнь он влюблялся несколько раз: в младших классах ему приглянулась Налаи, милая девчушка с длинными косичками. Она так заразительно смеялась, что Хидан просто не мог держать себя в руках, стараясь рассмешить ее еще и еще, пока не начинали болеть животы. После пятого класса родители Налаи надумали переехать и забрали ее из школы. Потом, в средней школе, была Конан, но она взаимностью не отвечала, хоть и не только Хидану. За ней волоком тащились даже старшеклассники, но она почему-то игнорировала абсолютно каждого, даже не давая шанса. Ее прозвали Ледяным сердцем, а до старшей школы она не доучилась, ушла на домашнее обучение и с тех пор Хидан ее не видел. Хидану же в старшей школе уже было не до воздыханий, хотя гормоны и бурлили — все свое время он тратил на идиотские развлекухи со своей компанией, изо дня в день выдумывая более изощренные способы побесить местных и, особенно, пожарно-спасательную службу, потому что разгребать весь бардак приходилось именно им. В то же время Хидан заприметил Какузу и выбрал его основной целью — его ужасно бесило, насколько тот постоянно спокоен, что бы ни произошло.       Если задуматься… тогда Хидан жаждал внимания. Со временем он стал более избирателен и искал внимания только со стороны определенных людей, хотя точнее будет сказать, только одного человека. Все это казалось развлечением, вроде как пойти потыкать палкой спящего медведя и покидать в него камни с противоположного берега реки, только тем медведем был Какузу, а Хидан просто перебирал изощренные способы вывести его из себя. Тот пожар на лодочной станции, казалось, был тем самым, тем, что нужно, чтобы что-то доказать. Что конкретно доказать — да черт знает, просто в тот момент маниакально горели глаза, захватывало дух и казалось, что-то непременно произойдет, что-то особенное.       Только вот ничего не произошло. Какузу, как и всегда, не выдал ни единой эмоции, спокойно и собранно занимаясь тушением. Когда последние тлеющие угли пристани были потушены, Какузу пересекся с Хиданом взглядом, и не было в этом взгляде ни осуждения, ни злости, только тоскливое равнодушие. Именно оно тогда резануло Хидана по сердцу достаточно глубоко, чтобы он затаил на Какузу страшную обиду, сам, впрочем, того не понимая. Всю жизнь он тащил с собой этот груз — больше всего он ненавидел равнодушие, и любые эмоции, да хотя бы ненависть, были предпочтительнее его. Какузу фактически амбассадор равнодушия, именно он заставил Хидана чувствовать себя недостойным внимания, поэтому каждая их встреча тут же отдавалась в глубине души неподъемной тоской и досадой.       Сегодня Хидан нашел в глазах Какузу что-то другое. Можно даже сказать, великое множество чего-то другого. Там было столько эмоций, что даже описать это невозможно, куда уж понять. Теперь Хидану отчаянно хотелось знать, что именно побудило Какузу на все это, что изменилось? Его вряд ли сумело разжалобить вчерашнее происшествие, Какузу не из тех, кто будет переживать за чужого человека до такой степени, к тому же ничего критичного не случилось, подумаешь, пара ушибов и разбитый нос, было бы из-за чего париться.       В любом случае, Хидан был уверен, что даже спроси он в лоб — ничего не добьется, а бесконечно крутить в голове догадки занятие так себе. К черту это все, только настроение портить. Гораздо полезнее будет сходить до аптеки, а то обезболивающие закончились.             

*

      Спустя несколько дней, город потрясла печальная новость — дети, так и не вышедшие из комы самостоятельно, окончательно потеряли возможность это сделать. Врачи не смогли им помочь, и родители приняли решение поставить в этом точку, как бы тяжело им не было. В итоге в живых остался только Ронни и младший брат одного из погибших старшеклассников. Разумеется, эта новость вышла из-под руки Сасори, который получил ее из первых уст — главврач больницы связался с ним лично. Статья была короткой и ёмкой, без лишней мишуры и обвинений, как того и требовала ситуация.       Администрация города помогла родителям с похоронами, на которые пришло очень много людей, неравнодушных жителей. Сасори слышал эти приглушенные разговоры — версий произошедшего было великое множество, но едва ли среди них звучала правильная. Люди пытались искать виноватых, но их выбор не отличался глубиной поиска и оригинальностью, кто-то винил самих ребят в неосторожности, кто-то считал, что вовсе виновата школа и старое здание не отвечало требованиям безопасности. Подробностей от отдела поджогов до сих пор не было, так что и теории люди могли строить какие угодно.       Небо с самого утра закрылось серой дымкой, мутный солнечный свет едва пробивался сквозь облака. Сасори неспешно брёл в сторону кладбища, которое расположилось у линии леса со стороны выезда из города. Ему нужно сделать несколько фотографий, прислушаться к разговорам, но, конечно, расспросами донимать он никого не собирается, не та ситуация. Помимо него, в ту же сторону шло достаточно много людей, одетых в черное, у всех на лицах застыла легкая скорбь, которая и положена в такие дни. Смерть детей — это почти всегда общая трагедия, особенно в небольшом городе.       К толпе Сасори не подходит. Он встает под раскидистым деревом чуть в стороне от процессии, делает несколько общих снимков на черно-белую пленку, слушает речь, которую толкает сам мэр города, решивший проявить свое участие. Он обещает найти виновников, обещает ускорить строительство новой школы и обеспечить должную безопасность. Все это общие слова, но, похоже, людям это было нужно, многие одобрительно кивают. Сасори записывает его слова в блокнот, выделяя самое важное, в конце концов, процитировать его все-таки придется, иначе издательство подвергнется критике со стороны властей.       Давно не было такого тихого утра. На какое-то время Сасори даже выпадает из своего рабочего процесса, разглядывая окрестности. Кладбище, конечно, место само по себе тихое, но сейчас здесь словно образовался вакуум, в котором только изредка каркали вороны, пролетая над верхушками редких деревьев. Вдруг Сасори замирает и прислушивается: издалека доносятся пожарные сирены. Их едва слышно, и они прерывисты — похоже, машина находится в движении и достаточно далеко отсюда. Быстро окинув взглядом людей, окруживших вырытые могилы, Сасори понимает, что кроме него никто их больше не слышит. Возможно, потому что все поглощены общим горем, возможно, сирен не слышно за тихими рыданиями матерей.       Не удержавшись, Сасори пробирается к выходу с территории кладбища, стараясь не привлекать внимание. Он ускоряется, оказавшись на дороге и всматривается в конец улицы. Сирены отсюда слышно более отчетливо, но никаких признаков пожара он не видит, пока не добирается до главного проспекта. Над крышами поднимается бледный, слабый дым и Сасори идет строго на него, используя как ориентир, а вскоре начинает понимать — он идет к больнице.       Пожарная машина стояла прямо во дворе, мощные колеса взрыли стриженный газон. Дым выходил из окна на втором этаже, но он не был густым, как при пожаре в школе. Двое пожарных стояли у машины, еще один на крыльце и не похоже, что они не были сильно заняты тушением. Сасори махнул рукой одному из них и подошел, тут же доставая блокнот.       — Вовремя успели, — кивает командир, — похоже, розетка коротнула в палате, койка успела слегка подпалиться.       — Значит, серьезных последствий удалось избежать, — комментирует Сасори и, подумав, спрашивает: — А в какой палате произошло возгорание?       — Да черт знает, мы на номера не смотрели. Мальчишка там один лежит, перепугался весь.       — Пострадавший при пожаре в школе?       — А ведь и правда, — теперь задумался и командир, — лицо-то знакомое. Видать он.       Какое интересное совпадение. Судя по озадаченному взгляду пожарного, эта мысль пришла не только к Сасори в голову.       — Вы прибыли так быстро, потому что сработала пожарная сигнализация?       — Да, ее установили совсем недавно. Вот и пригодилась.       Краем глаза Сасори замечает остановившуюся на обочине полицейскую машину. Попрощавшись с командиром, Сасори собирается было по-быстрому свалить отсюда, чтобы заняться новой статьей, но полицейский его останавливает, взмахнув рукой. У него незнакомое лицо, формы нет, так что, вероятно, это тот самый новый представитель отдела поджогов.       — Сэр, — кивает Сасори, убирая блокнот в сумку, — Я репортер местной газеты.       — Я так и подумал, — довольно скептично отозвался полицейский, — Итачи Учиха. Я читал ваши статьи, и в одной из них вы высказали свое подозрение в поджоге школы, хоть и мельком. У вас есть какие-то основания на это?       — Просто жизненный опыт.       — Опыт в какой сфере позволяет вам делать такие выводы?       Вопрос прозвучал напряженно, с нажимом. Сасори хмурится, понимая, что у Итачи и самого есть какие-то подозрения, поэтому он ищет им подтверждение. Или просто придирается, не разберешь.       — Честно говоря, мне кажется, что это могло быть следствием каких-то конфликтов среди школьников. Отец одного из выживших опасается, что именно его сын мог устроить пожар, вроде как по неосторожности. У меня немного другое мнение… — Сасори вздыхает и достает блокнот, перелистывая страницы, — этот парень, Ронни, мягко говоря, донимал других детей. Возможно, они решили устроить ему «темную».       — И вряд ли они полностью осознавали последствия.       — Да.       — Интересное предположение, — Итачи рассеянно смотрит на окно, из которого уже перестал идти дым, — только я попрошу вас, — повернувшись, он смотрит Сасори прямо в глаза, — больше никому его не озвучивать.              Только дойдя до дома Сасори смог отвлечься от разговора с копом. Странно прозвучали его слова, будто с угрозой. В каком-то смысле, понять его можно, Итачи старается сохранить в рабочей тайне улики и подозрения, чтобы они не дошли до поджигателя, но ведь не факт, что он существует. С другой стороны, Сасори и сам понимал, этот не случившийся толком пожар в больнице — слишком уж подозрительное совпадение, будто бы кого-то не устроило, что мальчишка остался жив. Его хотели добить, по крайней мере, так Сасори подсказывала та его часть, которая любила искать во всем скрытые смыслы.       Не успел ключ коснуться замка, как дверь резко открылась, явив миру растрепанную, растерянную Сакуру. Не расчёсанные волосы торчали во все стороны, брови сошлись к переносице в искреннем непонимании ситуации, домашняя футболка с растянутым воротом сползла с плеча. Образ, конечно, интересный, но Сасори к такой встрече был не готов. Кажется, когда он выходил из дома, Сакура уже куда-то собиралась, так что совершенно непонятно, почему она еще дома, да еще и в таком виде.       — Слава богу это ты, — на выдохе выпаливает она, — я уже почти с ума сошла.       — Перепутала таблетки? — скептично спрашивает Сасори, заходя в дом.       — Как смешно, прямо обоссусь сейчас.       Сакура ходит за братом, как приклеенная, и, судя по ее лицу, она вообще не настроена шутить. Похоже, что-то и правда случилось, раз уж она такая серьезная и даже не страдает из-за торчащей во все стороны челки. Сасори останавливается, поворачивается к Сакуре и вопросительно поднимает брови.       — Короче, — она глубоко вздыхает, словно набирает побольше воздуха в легкие, — ты когда ушел, я собиралась пойти потусоваться с Таюей, ну там, то сё, и вдруг в дверь звонят. Я подумала, ты что-то забыл, открыла — а там никого. Ну типа, такое. Бывает, не знаю. Потом, в общем, собираюсь дальше и опять звонят.       На лице у Сасори отражается озадаченность, и Сакура несколько раз кивает, разводя руками.       — Это произошло раз пять или шесть. Клянусь, я думала я вырву эту чертову дверь и начну бегать по округе как сумасшедшая. Что, по-твоему, это было? Опять какие-то пиздюки угарают?       — Не знаю, — пожимает плечами Сасори, — может вообще звонок сломался. Замыкает что-то, он звонит.       — Тогда почему он больше не звонит с того момента, как ты вернулся домой?       Вопрос резонный. Сасори подходит к двери, осматривает тонкий проводок звонка, но не видит ничего странного. Выйдя на улицу, он проходит по вымощенной битым камнем тропинке до тротуара. На первый взгляд, вокруг нет ничего необычного, бумажные самолетики он уже давно убрал, еще и лужайку подмел до кучи, и, наверно именно благодаря этому, он замечает возле забора следы. Их всего два или три, будто кто-то здесь стоял, но до звонка отсюда не дотянуться никак.       — Я наведу здесь порядок, — вдруг серьезно говорит Сакура, высунувшись через дверь.       — В смысле?       — Ну, в палисаднике. Тут все так заросло, что из окон нихрена не видно, лазай кто хочешь.       — Воля твоя, — как всегда равнодушно отвечает Сасори. Лично он считает, что дальше слов дело не зайдет. Хотя, кажется, Сакура по-настоящему напугана, так что кто знает, может это ее реально смотивирует на что-то полезное. По крайней мере самому Сасори не было никакого дела до этих кустов.             

*

      Хидан медленно тащится по тротуару, морщась от каждого шага. Прохожие, идущие ему навстречу, нет-нет, а бросят на него косой взгляд, но ему плевать, честно говоря. Выглядит он не лучшим образом, но что поделать, он бы на них посмотрел, если б надо было переться в аптеку, когда все болит, а морда до сих пор опухшая. Кими невовремя слился на очередную прогулку: теперь он позволял себе дойти до реки и обратно, а это немало, но для него это был личный подвиг. Преодолеть такое расстояние без боли в коленях и одышки — настоящее достижение, и он никак не мог насытиться свободой передвижений.       Проходя мимо заброшенного складского ангара, Хидан слышит громкий смех и какой-то неразборчивый галдеж. Он оборачивается, интереса ради, и замечает компанию парней, тусующихся прямо у ворот ангара. Среди абсолютно незнакомых Хидану личностей наблюдается тот самый рыжий, который разукрасил ему лицо. Возникает вполне закономерный порыв с ним за это поквитаться, аж кулаки чешутся, но Хидан пока не настолько лишился рассудка, чтобы лезть на рожон в своем состоянии. Вместо этого он просто останавливается и делает это весьма вовремя — кто-то из этого сборища хватает рыжего за низ куртки и задирает ее вверх, накидывая на голову, а остальные ржут, как стая гиен. Недолго думая, рыжий бросается прочь, спотыкается о куст, едва не падая, и со всех ног драпает к дороге, сопровождаемый смехом. Улыбка сама по себе расплывается на лице, Хидан хмыкает, ощущая, как согревает его эта пусть довольно безобидная, но все же справедливая выходка. Мысленно респектанув компании неизвестных, он продолжает свой путь, но почти сразу кто-то свистит ему вслед.       — Эй, Хидан! — окрикивает его звонкий девчачий голос.       Он не знает ее, как и трех других людей, стоящих за ее спиной. Невысокая, смуглая девушка машет рукой, улыбаясь во все тридцать два, длинные рукава ее оверсайз куртки напрочь скрывают ладони. Короткие зеленоватые волосы переливаются на солнце, а ядрено салатовые колготки под короткой черной юбкой будто светятся. В общем, девица яркая, странно, что Хидан ни разу ее до сих пор не видел. Трое парней за ее спиной выглядели не так вырвиглазно, но тоже определенно стремились к какому-то нестандартному внешнему виду: один из них высокий, такой же смуглый, как девчонка, светлые волосы собраны в короткий хвост, а виски выбриты — выглядел он аккуратно и даже как-то строго, в черном весь, а пухлый бомбер был облеплен всевозможными нашивками. Еще двое пацанов были одеты почему-то одинаково, наверно, близнецы: у обоих черно-белые в шашечку брюки и кожаные куртки. В целом все их шмотки слишком уж теплые и объемные для такой погоды, Хидан, стоя на солнце в джинсах и балахоне с капюшоном, уже начинал закипать.        Пока он разглядывал эту странную компанию, девчонка уже оказалась рядом и ловила его взгляд своими огромными глазищами.       — Я Фуу, — говорит она, взмахивая руками, — рада познакомиться!       — Откуда ты меня знаешь?       — Ты школьная легенда, чувак. Я на три года тебя младше, всегда фанатела от твоих выкрутасов. Тот трюк с селитрой — это что-то!       Хидан уже и сам толком не помнит, что он там учудил с селитрой. Вспоминать особо-то и не хотелось, честно говоря. Зато он, кажется, помнит Фуу. Она выделялась среди младших классов своими зелено-синими волосами, а еще тем, что в школу ее привозили на мерседесе бизнес-класса, вместо учебников у нее был ноутбук, а на карманные расходы выдавали среднюю по городу зарплату. Как эта накрахмаленная богачка оказалась здесь, на заброшенном, грязном складе — вопрос крайне занимательный.       — Потусуешься с нами?       — Я немного не в форме, — поморщившись, Хидан кивает на бок.       — Это ничего, мы просто чилим тут, знаешь, немножко пивка еще никому не повредило. У Даруи есть кое-что, что могло бы тебе помочь, ну… обезболиться.       Подмигнув, Фуу так по-детски улыбается, словно говорит о чем-то безобидном, типа конфет. Что-то подсказывало, что речь далеко не о конфетах, и Хидан это прекрасно понимал. В последнем классе перед выпуском он баловался травкой, но это мелочи, серьезной наркоты в городе никогда не водилось, так что предложение этой девицы звучало донельзя странно.       И жуть как заманчиво.       В самом дальнем конце пустого ангара, за высокой стеной из стеклянных блоков, обнаруживается уютно обустроенный сквот и он явно не первый год тут. Несколько старых, засаленных кресел, один просиженный диван, кофейный столик и даже здоровенный шкаф-купе с зеркалом в пол, непонятно, впрочем, зачем. На полу у стены громоздятся разные музыкальные колонки, вероятно, работают лишь немногие из них. Неподалеку валяется пара магазинных тележек, на полу — напрочь затертый ковер, у которого оторван один угол и ворс теперь понемногу расплетался, пушась во все стороны. На стеклянной стене развешаны спутанные гроздья гирлянд, вокруг валяются подушки всех размеров и мастей, а на столике в центре — ну разумеется — два стеклянных бонга, куча пустых банок из-под пива, смятых пачек чипсов и контейнеров из-под готовой еды.       — Извини, тут не убрано, — серьезно говорит тот смуглый парень с хвостиком. Фуу тут же прыскает со смеху и запрыгивает в кресло, подтягивая ноги.       — Даруи немного душный, не обращай внимание.       Хидан искоса бросает на него взгляд: хоть фраза и была сказана серьезно, Даруи явно подразумевал шутку. Его ответный взгляд явно выражал что-то Хидану совсем непонятное, его словно оценивали с головы до ног, но делали это с некоторой долей одобрения.       Близнецы развалились на диване, тут же залипнув в телефонах, а спустя пару минут заиграла музыка. Восточный эмбиент звучал в этом пространстве донельзя сюрреалистично. Музыка растекалась вокруг, отражалась от стекла, поднималась вверх под высоченный потолок и расползалась эхом по всему ангару. Волшебная акустика завораживала, по коже даже побежали мурашки.       Усевшись в свободное кресло рядом с Фуу, Хидан позволил себе выдохнуть и проанализировать то, что происходит. Дело ясное, все это место не иначе как притон, хоть и выглядел он мило и по-своему уютно из-за подушек и гирлянд, источающих мягкий свет. Впрочем, эта своеобразная компания не выглядела прожжёнными наркоманами, шмотки на них не из дешевых, да и мобильники у близнецов последней модели, а про Фуу и говорить нечего. Это, конечно, совсем не показатель, но все же. В любом случае, Хидана ничто из этого не напрягало, настроение было настолько поганым, что ему сейчас и компания прожженных колдырей с бочкой галимой водки зашла на ура, к тому же ему пообещали «обезболивающие», а кто он такой, чтобы отказаться? Он ведь за этим из дома и вышел.       Пока он собирался с мыслями, Фуу уже успела раскурить здоровенный розовый бонг, обклеенный бумажными бабочками. Она делает быструю затяжку, слегка закашливается и выпускает густое облако дыма, сразу передавая бонг Хидану. На миг он засомневался, глядя на то, как девчонка медленно прикрыла глаза и сползла в кресле ниже, но это длилось недолго — рука уже щелкает зажигалкой. Дым, проходя через жидкость, становится прохладнее, но удар это не смягчает. Хидана до самого нутра обдает чистейшей эйфорией, смывая и боль, и усталость: все это стало мельчайшей пылью, точкой на небе где-то среди звезд, оно больше не стоило и капли внимания. Сердце начинает стучать быстрее, пальцы покалывает. Откинувшись на спинку кресла, Хидан выпускает дым из едва приоткрытого рта и наблюдает, как он плавными волнами поднимается наверх.               Он совсем не следил за временем. Сколько раз он затягивался, сколько выпил пива — ненужная информация, в которой нет смысла. Ничего не болит. Тихие разговоры и медлительная, монотонная музыка приятно дополняют это идеальное состояние первородного кайфа. Тело расслабило запредельно, Хидан согнул в колене ногу, вдруг осознавая, что он уже не в кресле, а лежит на спине на диване. Высокий потолок кажется недосягаемым, темнота поглощает поднимающийся дым. Единственное, что осталось на месте — мысли, которые теперь, словно кисель, тягуче перетекали из одной в другую. До сих пор в голове крутился вопрос, которым Хидана озадачил Какузу, и именно он не давал насладиться обстановкой в полной мере, подливая тоски и неопределенности.       — Я обещал избавить от боли, — Даруи опускается рядом, по-видимому, усевшись на пол возле дивана. Его лицо на уровне хидановой головы, но слишком близко.       — У меня уже ничего не болит, — лениво улыбается Хидан, с трудом выговаривая слова.       — Не физической.       Даруи кладет на язык маленькую белую таблетку и, привстав, наклоняется. У Хидана не возникает и толики желания сопротивляться, он открывает рот, не переставая улыбаться, чувствует тепло чужих губ и горечь таблетки, которую прижимает своим языком. Она, шипя, растворяется и кажется этот неспешный поцелуй длится целую вечность. По телу пробегает табун мурашек, в груди будто искрит и захватывает дух, на миг обдавая жаром. Когда Даруи отстраняется, его зрачки резко расширяются, и он садится обратно, укладывая голову Хидану на бедра.       Сперва кроме физической реакции ничего нет, но постепенно приходит какой-то совершенно невозможный покой, от которого даже становится страшно. Мысли растворяются, лопаясь как мыльные пузыри, слова перестают формироваться — в голове не остается ничего, безбрежная пустошь, даже внутренний голос замолкает. Хидан поворачивается, встречаясь с Даруи взглядом и улыбается, сам не зная чему. За этим ничего нет, ни эмоции, ни мысли, ни чувства, просто что-то решает за него. Наверно, если бы его сейчас спросили, как его зовут, он бы не вспомнил собственное имя.       Этот эффект держится не так уж долго, сменяясь кайфом другого рода — разум наполняется подсознательным, но ничто не вызывает негатива. Глядя на Даруи, Хидан вдруг понимает, что он отдаленно напоминает ему Какузу, особенно в этом полумраке: кожа такая же темная, точеное мужественное лицо, нахмуренные брови. Медленно моргнув, Хидан не чувствует от этой мысли привычной отдачи, сердце не начинает биться чаще, наоборот, замедляется, никакого волнения или раздражения не приходит. Ему будто все равно.       — Что ты мне дал? — спрашивает Хидан практически шепотом, потому что у него не хватает сил.       — Какая разница, — Даруи мягко улыбается, прикрывая глаза.       — Это его секретная терапия, — Фуу возникает в поле зрения, нависая сверху. На ней круглые очки с зеркальными стеклами и целая груда разных цветастых бус — все это сверкает в свете гирлянд, мельтешит, словно калейдоскоп.       Музыка становится громче и ритмичнее, Фуу, кружась, движется к центру их обиталища, водя по воздуху руками. Хидан завороженно следит за ней, как за танцующей коброй и не может оторвать взгляд. Он чувствует, как его предплечья коснулась рука, пальцы невесомо переместились к запястью, огладили ладонь. Все ощущения казались едиными — одно следовало из другого, все дарило приятную дрожь и дыхание становилось глубже. Теплые губы тронули кожу внутренней стороны запястья, пальцы забрались под рукав толстовки. Хидан поворачивается к Даруи и ловит его поплывший взгляд. Игра света и тени, или галлюцинация — его волосы стали темнее, глаза посветлели, став зелеными, на щеках появились шрамы. Хидан одновременно понимает, что это не Какузу держит его за руку, и искренне верит, что это все-таки он. Смуглая рука с татуировкой на запястье скользит по груди, кончиками пальцев касаясь шеи. Конечно, татуировки там нет, но Хидан видит ее, и рвано выдыхает, ловя губами воздух. Все так по-настоящему. И Какузу настоящий — он жарко дышит на ухо, слегка сжимает крепкой рукой шею, носом проводит по щеке.       Неопределенная гуща мыслей в голове теряет очертания, все путается, реальность мешается с вымыслом, но Хидану совершенно плевать. Ему слишком хорошо, чтобы вспомнить, как все обстоит на самом деле, а то, что происходит нравится ему гораздо больше болезненной, тоскливой реальности.       Смех Фуу и близнецов доносится издалека, словно откуда-то из глубины леса, тьма под потолком — густые вершины деревьев, в которых теряется дым от костра. Тело вздрагивает само по себе, словно через него пускают слабый электрический ток. Никогда еще Хидан не чувствовал себя настолько хорошо, и плевать, как именно ему удалось этого добиться.             

*

             Итачи стоял перед неисправной розеткой в палате больницы. Почему-то именно сейчас его настигло дичайшее желание закурить, возможно, из-за того, что здесь и так воняло куревом — то ли пожарные шастали тут с сигаретами в зубах, то ли пациент пренебрегал запретами. В любом случае, от неистового желания затянуться сигаретой аж челюсти сводило.       На работе сосредоточиться непросто, но Итачи старается. Он тщательно осмотрел розетку — на первый взгляд, заключение пожарных верное, ее явно закоротило. Вверх по стене тянулся черный след, лежащая рядом синтетическая подушка успела подгореть и дым, похоже, источала именно она. Если бы не пожарная сигнализация, вряд ли кто-то заметил бы возгорание, пацан спал под седативными и в итоге задохнулся бы от угарного газа. Все это довольно очевидно, но Итачи был уверен — розетка закоротила не сама по себе, с чего бы ей? Проводка в больнице достаточно новая, он видел схемы, все сделано по уму, к тому же, перекинувшись парой слов с местным электриком, он убедился в этом еще сильнее: осмотры он проводил регулярно и мог подробно отчитаться за каждый проводок в здании.       Снаружи на розетке никаких повреждений, кроме, разумеется, поплавившегося пластика. Вооружившись отверткой, Итачи откручивает винтик в середине и вынимает всю конструкцию из стены, рассматривая контакты изнутри. Никакой протертой изоляции или сломов, даже пыли нет. Если бы замыкание было вызвано каким-то предметом, вроде пресловутой вилки в розетку, это было бы заметно, но никаких инородных кусочков и подпалин на внутренней части конструкции не нашлось. Второй вариант — вода, но это доказать гораздо труднее, практически невозможно. Итачи сосредоточенно смотрит на койку под розеткой, проводит ладонью по подушке и простыне, но ничего не чувствует. Пожарные потушили мелкое возгорание огнетушителем, так что воды нигде нет.       И все же, Итачи был уверен, что это не естественное короткое замыкание, а спровоцированное и тот факт, что тот репортер, Сасори, тоже так считает, внушало некоторую уверенность. Мотив, озвученный им, казался немного натянутым, но не лишенным смысла: дети в нынешнее время склонны к импульсивным поступкам, а вот с сообразительностью у них проблемы, как и с жизненным опытом. Школа могла быть случайностью, но здесь на лицо конкретное действие, которое должно было вызвать пожар, если бы не новая сигнализация.              Закончив осмотр и сбор информации, Итачи вернулся в офис. Наконец из управления соседнего штата пришли результаты анализа, но они оказались не так полезны, как хотелось бы. Примеси керосина действительно удалось обнаружить, так что Какузу был прав, деревянное покрытие пола, похоже, было капитально пропитано горючей жидкостью, жаль только, что анализ неспособен определить, как именно она туда попала. Впрочем, важную информацию из этого все-таки Итачи смог вынести: если дерево так сильно пропиталось, значит керосин был налит на пол гораздо раньше, чем начался пожар. Это вело к выводу, что поджог был запланирован и вариант со случайностью из-за неосторожного обращения с огнем можно было исключить.       Среди пожарного мусора нашлись элементы пластика и металла, отдаленно напоминавшие расплавившуюся зажигалку. Она могла спровоцировать возгорание, но гораздо интереснее было выяснить, кому она принадлежала. Наверняка старшеклассники курили, но едва ли это зажигалка одного из них. Итачи хотелось пообщаться с выжившим пацаном, но из-за этого внезапного происшествия в больнице случай не представился — мальчишку перевели в другую палату и на время запретили его посещать, объяснили высокой потребностью в отдыхе после стресса.       Словом, пока что ничего понятнее не стало. Версия с поджогом стала вероятнее, но Итачи все еще не знал, как докопаться до сути. Он компетентен в вопросах физических последствий пожаров и их причин, но мотивы людских поступков немного не его сфера. Скорее всего, может понадобиться помощь обычного следователя, но пока хотелось испытать себя и попробовать разобраться самому, кто знает, может это станет поводом для повышения квалификации?       Вздохнув, Итачи откидывается на спинку кресла и крутится в нем, чтобы повернуться к широкому окну. Отсюда хорошо просматривается городской сквер, так что последнее время Итачи полюбилось наблюдать за людьми. Многие приходили в сквер во время обеда, а старшее поколение торчало в нем с утра до вечера, особенно одна компания дедов, которые рубились в шахматы. Молодые парочки устраивали пикники под густыми деревьями, офисные сотрудники гуляли с собаками, по лужайкам носились дети. Вся эта чужая жизнь умиротворяла, Итачи словно смотрел некое подобие передачи про животных, только закадрового голоса не хватало.       Приоткрыв окно посильнее, Итачи хочет закурить и лезет в карман брюк за зажигалкой, но пальцы натыкаются на бумажный сверток. Кажется, его он нашел на пожарище школы и почему-то сунул в карман, вместо того чтобы положить в пакет к остальным вещдокам. Верхний слой бумаги пожелтел и подкоптился, но внутри свертка бумага совершенно цела. Итачи аккуратно разворачивает его, чтобы не порвать ненароком, и наконец в руках оказывается целый лист А4, в самом центре которого написано: «я знаю, кто ты». Кому это могло быть адресовано? Кому-то из ребят, которые пострадали при пожаре, или… тому, кто устроил поджог? Догадки Сасори насчет мести казались все менее неправдоподобными. Неплохо бы снять с бумаги отпечатки, вполне возможно, что они могли уцелеть, так что Итачи прячет его в канцелярский файл и убирает в ящик стола.       Получив, наконец, долгожданную первую затяжку, Итачи даже прикрывает глаза от удовольствия. Мыслительный процесс сразу замедляется, становясь более структурированным, все укладывается по полочкам. Он опускает взгляд и замечает целую толпу детей, идущих стройным рядом по тротуару. Во главе процессии шагает Кисаме, то и дело оборачиваясь и, наверно, пересчитывая свой отряд. Похоже, он ведет целый класс на стадион на урок физкультуры. Итачи ловит себя на мысли, что, кажется, завидует чему-то столь простому. Хотя, если сказать точнее, он завидует Кисаме — открытому, искреннему человеку, у которого нет проблем в общении с другими людьми. В этом между ними кардинальная разница: к Кисаме люди тянутся и он отвечает им, приветливо улыбаясь, а когда люди тянутся к Итачи, он предпочитает их игнорировать и исчезнуть из их поля зрения. Раньше его это совершенно не волновало.       А теперь постоянно не дает покоя.             

*

             Кимимаро вернулся домой, когда уже совсем стемнело. Никогда он не гулял так долго, ноги будто сами несли его вперед и он сумел пройти так называемую «тропу здоровья», как окрестили ее местные — путь через лес вдоль реки по пересеченной местности. Такой резкий прорыв даже пугал, уж не обернулось бы это какими-то сомнительными последствиями, но Кими радовался, пока мог, он и не представлял, насколько ему не хватало возможности просто ходить сколько вздумается. К вечеру, конечно, усталость все-таки дала о себе знать, но это была другая, приятная усталость. Пусть он немного похудел и по утрам у него стабильно кружилась голова, зато в течение дня он ощущал невиданную ранее бодрость. Похоже, новые лекарства действительно помогали, но Кими привык не строить слишком глобальных надежд и оставался настороже.       Зайдя в квартиру, он удивленно замер и прислушался. Хидана дома не было и, судя по всему, уже давно: обычно, если кто-то уходил из дома вечером, он оставлял включенным маленький светильник на кухне, но сейчас стояла непроглядная темнота, значит ушел он еще днем. После странности с Какузу, Кими ушел на прогулку, а Хидан остался и выглядел весьма болезненно. Странно, куда его понесло? Не то, чтобы он испытывал ярое желание шататься по улице в его-то состоянии, всю дорогу до травмпункта утром он кряхтел, как старик, измученный артритом, и грозился лежать до победного и ничего не делать.       Кими прошелся по квартире, заглянул к Хидану в комнату и заметил на тумбочке пустую упаковку обезболивающих. Возможно, он пошел в аптеку, но она не настолько далеко отсюда, чтобы не вернуться до сих пор. Может, он встретил кого-нибудь, с кем и застрял опять где-нибудь в баре? Ему ума хватит.       Заварив чай, Кими садится у окна. В конце концов, Хидан взрослый человек и имеет право делать, что ему хочется, но и с последствиями придется разбираться самому. В глубине души Кими, конечно, осуждал такую безответственность и наплевательское отношение к своему здоровью, но, с другой стороны, едва ли Хидану станет хуже от ночной прогулки, шов на брови сам по себе не разойдется, да и гематома едва ли станет болеть сильнее. Возникла мысль позвонить и поинтересоваться, где все-таки Хидана носит, но Кими вдруг замечает мобильник в старом, затертом чехле на кухонном столе. Он ушел и забыл его? Или не взял намеренно, зная, что уходит ненадолго?       Ненавязчиво заскребла тревога, Кими нахмурился. Если бы что-то случилось, он бы уже наверняка знал, такие новости разлетаются быстро, а значит, Хидан просто загулял, не раз бывало. И все-таки Кими нервно вздыхает. Он допивает чай, оставляет кружку в раковине и уходит спать уверенный, что завтра, когда он проснется, Хидан уже будет вовсю дрыхнуть в своей кровати.