1. С первой капли крови
14 марта 2025 г., 21:57
Джинкс знает, что за маской скрывается Экко.
Она узнала бы только по звуку его тяжелых шагов, по ритму, в который он идет, по двум тяжелым шагам, за которыми следует легкое волочение его левой ноги по твердому полу, результат затянувшейся раны, которую не лечили в детстве.
Она бы узнала, что это он; Слепая или глухая, она узнает своего старого друга детства, а дело в том, что она не должна была этого делать.
Бита качается в ее руках. К этому моменту она должна была бы попытаться разбить Экко лицо, хладнокровно убить его, как она убила некоторых из его товарищей по банде несколько недель назад - Поджигатели, как она думает, их называют. Как банально.
— Тебе потребовалось достаточно времени, чтобы свести счеты, — шутливо замечает Джинкс.
Экко не вздрагивает, не двигается или что-то в этом роде. Она задается вопросом, какое лицо он делает под этой маской.
Ночной воздух холодный, и наверху на крыше они более открыты, чем на переполненных улицах под ними. Нижний город такой же шумный, как и всегда, с мерцанием, свободно текущим рекой, по венам каждого.
В глубине сознания звучит голос Силко, который говорит ей держаться от него подальше.
— «Я могу терпеть, как эти ублюдки сходят с ума, но не ты, Джинкс», — сказал он однажды, когда увидел, как она откупоривает бутылку мерцания.
Джинкс задается вопросом: пробовал ли Экко мерцание раньше?
И дело в том, что она должна вцепиться ему в горло, она должна проломить ему лицо и проломить ему череп. Она должна убить Экко и покончить с этим, но она застряла на месте, принимая фигуру человека, которого когда-то называла другом. Джинкс даже не должна колебаться, но она колеблется. Она давит комок в горле и крепче сжимает биту.
Экко просто стоит, такой же приклеенный к полу, как и она, размахивая цепью с тяжелым стальным шаром на концах.
Когда он наконец говорит, у Джинкс что-то покалывает в животе.
— Ты выглядишь как дерьмо, — комментирует он нейтральным тоном.
Джинкс усмехается.
— А ты выглядишь как урод. Мы будем драться или нет?
Экко роняет цепь.
— Я здесь не для того, чтобы драться, — отвечает он, — я хочу поговорить с тобой.
Ох.
Тон у него размеренный, осторожный. Такой тон используется, когда пытаются разрядить обстановку или приручить дикого зверя. Джинкс считает, что последнее больше подходит.
—Я убила пятерых твоих Поджигателей, а ты просто хочешь поговорить? — язвит в ответ, как всегда провоцируя.
Именно в этот момент Экко снимает маску, и у Джинкс перехватывает дыхание. Он вырос из своих мальчишеских черт. Давно ушел тот ребенок, с которым она играла, борющийся в грязи, как будто на кону чемпионский титул, с его круглыми щеками и вечной стрижкой, из-за которой Джинкс не могла дергать его за волосы, когда она была раздражена, как это было со своей сестрой.
Давно ушел мальчик, с которым она сказала Вандеру, что сбежит, если он снова посадит ее на домашний арест на две недели.
На его месте стоит человек с острыми чертами лица, которые при желании могли бы разрезать кожу, с глазами, закаленными от трудностей, с которыми живет в Зауне, и подтянутыми руками, идеально подходящими для того, чтобы разбивать черепа или носить с собой павших товарищей.
Ей приходит в голову, что в другой ситуации она бы нашла его привлекательным.
— Это же я, Паудер.
Джинкс рывком подаётся вперёд, замахиваясь битой. Она даже не касается Экко, но она и не целилась. Он всё равно отшатывается назад.
— Никогда не называй меня так! Паудер мертва! Я Джинкс, — выплевывает она.
Именно тогда она понимает, что это первый раз, когда они разговаривают за много лет спустя, с момента когда они были детьми, а ее семья...
В глубине её сознания Майло смеётся над ней и снова говорит, что её семья погибла из-за неё.
«Это твоя вина, твоя вина, твоя вина, никто не виноват, кроме тебя!»
— Заткнись, сгинь! Заткнись! Заткнись! — восклицает она, ударяя свободной рукой по левому уху.
Экко просто смотрит на неё и ничего не говорит о её поведении.
Единственный звук, который они улавливают - это тяжелое дыхание Джинкс.
— Это всего лишь я, — неуверенно говорит он, — Экко. Коротышка.
— Уже не такой Коротышка, — шутит она без тени юмора в голосе.
Есть ли разница между тем, чтобы смотреть на кого-то голодным взглядом, как будто ты хочешь переспать с ним, и тем, чтобы смотреть на кого-то так, будто ты хочешь сломать ему кости? Джинкс надеется, что разницы нет, потому что она знает, что её взгляд балансирует на опасной грани между этими двумя вариантами.
— Ты настолько изменилась, что не можешь поговорить со старым другом? — возражает Экко, пытаясь казаться весёлым, но она знает, что он нервничает.
Джинкс хотелось бы, чтобы она не замечала дрожь в его голосе, но это та же дрожь, которая была у него в детстве, когда он чего-то боялся, но притворялся, что это не так, ради неё.
Джинкс прикусывает щеку изнутри, пока не почувствует вкус крови. Она не должна помнить так много, не должна знать Экко как облупленного, как в детстве, потому что с тех пор, как они виделись в последний раз, прошло много лет, и всё изменилось. Но внутри неё есть боль, о которой она никогда не расскажет Силко, чтобы он не усомнился в её преданности. В её груди бьётся желание, которое кричит о том, что ей нужно за что-то ухватиться, а точнее, за что-то из прошлого, что напомнит ей, что она не монстр, каким её считают все, кроме Силко.
Легко испытывать гордость из-за страха, который испытывает Нижний город перед ней, маленькой девочкой Силко, увядающей принцессой его гнилого королевства. Адреналин бурлит в её венах каждый раз, когда она отправляется на задание или идёт по улицам, и толпа расступается перед ней, словно лёгкое прикосновение к ней может привести к взрыву — или чему похуже.
Конечно, ей легко наслаждаться страхом, который она внушает другим. Однако нелегко справляться по ночам с одиночеством, которое терзает её, с криками Майло, которые вырываются из его горла, и неодобрительным взглядом Клэггора. Одиноко, особенно когда она вспоминает ночи, когда спала, прижавшись к Вай, и последующие месяцы после бунтов, когда она прокрадывалась в постель Вандера после кошмара, и он обнимал её, пока она не засыпала.
С Силко всё по-другому. Его тело постоянно такое же холодное, как и его слова. Онс знает, что он любит её, но иногда…
Ну... нет, не думай об этом, не думай так о Силко. Ни о ком, кроме него.
— Джинкс, — голос Экко возвращает её в реальность, — Я просто выскажу своё мнение и уйду. Сойдет? Этого времени хватит, чтобы мне не проломили череп?
Джинкс, вопреки себе, хихикает.
— Конечно, дерзай.
— Я хочу, чтобы ты присоединилась к Поджигателям.
Воздух, выбитый из лёгких Джинкс, не может сравниться с тем, какое воздействие оказывают на неё эти слова: её сердце на мгновение перестаёт биться, колени почти подгибаются, а от кома в желудке её чуть не стошнило. В её горле зарождается недоверчивый смех, который она не успевает подавить.
— Присоединиться к тебе? Поджигателям? Я убила нескольких твоих парней на прошлой неделе, о чем, черт возьми, ты говоришь? — сказала она с дикими глазами, но Экко стоит на своем.
— Тебе не обязательно работать на Силко. Ты гений, П… Джинкс, но тебе не обязательно быть гением, чтобы знать, как сильно он отравляет Нижний город. — Он делает два шага — теперь его ноги длиннее — и оказывается вплотную к Джинкс, прежде чем она успевает отпрянуть. — Как сильно он отравляет тебя.
Джинкс отшатывается.
— Иди нахуй, — говорит она, лая, но не кусая.
Она не знает, что такого есть в этом Коротышке, что заставляет её тело замереть и ждать реакции, прежде чем действовать. Обычно всё наоборот: она пинает и бьёт, прокладывая себе путь в жизни, а потом наблюдает за реакцией других.
Но сейчас она просто задирает голову, чтобы встретиться с ним взглядом, прежде чем замахнуться битой. Экко хватает её за запястье, заставляя бросить биту и притянуть её ближе.
— Ты знаешь, что я прав, — говорит он. — Я не могу быть единственным, кто слышал слухи о том, что Силко отрезает головы всем членам своей банды, которые хотя бы смотрят на тебя. Он изолирует тебя, Джинкс.
Это не слухи, и Джинкс это знает. В первый раз он сделал это - отрубил кому-то голову за то, что тот переспал с ней. Около двух лет назад, когда Джинкс исполнилось пятнадцать и подростковые гормоны взяли над ней верх. Когда она поняла, что только что переспала с одним из приспешников своего отца, было уже слишком поздно: его голова стала ещё одним украшением на стене Силко.
Он ничего не сказал, но достаточно было одного его взгляда, чтобы Джинкс перестала время от времени спать с кем-то из его приспешников. Чёрт знает, как он продолжает об этом узнавать.
— А что, если это так? — Она отвечает, усмехаясь. — Мне никто другой не нужен, зачем мне это? Для чего?
«В конце концов меня всегда бросают, думает она, но не говорит вслух.»
В этом больше честности, чем Экко заслуживает от нее.
— Он использует тебя, и мы оба это знаем. Ты делаешь за него грязную работу, пока он гниёт в заточении в баре Вандера. — Его ноздри раздуваются. — Ты всего лишь его марионетка!
Низкий удар. Джинкс сдерживает шипение и вместо этого просто плюёт ему в лицо.
— Как будто ты хочешь, чтобы я присоединилась к твоей дерьмовой банде не по тем же причинам!
Что-то меняется в поведении Экко, но она не может понять, что это. Чувство вины, печаль или что-то ещё, о чём она предпочитает не думать?
Рука, которой он обхватил её запястье, сжимается, и Джинкс вздыхает.
— Я скучал по тебе, знаешь ли, — говорит он небрежным тоном, в котором слышится болезненная искренность.
Она отводит взгляд.
— Мы так давно не виделись, Джинкс.
На секунду ей хочется сдаться. Хочется погрузиться в воспоминания и прижаться к Экко, вдыхая его землистый запах, по-настоящему восхититься его повзрослевшими чертами лица и узнать, не является ли тот слабый сладкий аромат, который она чувствует, какими-то духами, контрабандой доставленными с поверхности.
Она хочет, хочет, хочет, хочет, но в ушах у неё звучит мрачный голос Силко, который говорит ей подчиниться и уйти, пока она не пожалела об этом.
Джинкс подчиняется, наступая ему на ноги и заставляя его отпустить её руку. Как только она освобождается, то усмехается, намеренно не глядя на Экко.
— Нечего терять, — говорит она, — я уже не та, кем была, Экко, и ты тоже. Просто… оставь меня в покое, пока я не передумала и не взорвала нас.
Она поворачивается, чтобы уйти, готовая сбежать с места происшествия, но Экко догоняет её и хватает за предплечье.
Он крепко обнимает её, используя разницу в росте и свои сильные руки, чтобы удержать её на месте. Джинкс пытается укусить и поцарапать его, снова топнуть ногой, но Экко неумолим.
Он решил не отпускать её, но больше ничего не делает, просто стоит и терпит оскорбления, которые бросает ему Джинкс.
— Силко нуждается в тебе больше, чем ты в Силко, и все, кроме тебя, похоже, это знают, — говорит Экко через некоторое время.
Одной рукой он грубо хватает её за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.
— Ты могла бы так сильно помочь нам изменить Нижний город, воплотить мечты Вандера в жизнь. Пожалуйста. Подумай об этом.
И его глаза такие яркие, такие полные тошнотворной надежды и того, о чём Джинкс не хочет думать. Она на секунду теряется, слишком одурманенная его теплом, чтобы ответить остроумной репликой.
Майло на удивление молчал всё это время, и Джинкс тоже не хочет думать о том, что присутствие Экко заставляет его молчать, но затем он отпускает её и, бросив последний взгляд, спрыгивает с крыши.
Драки не было, но Джинкс всё равно на секунду останавливается, чтобы перевести дыхание.
В другой вселенной она бы с удовольствием легла в постель с Экко, в этом она уверена.
***
Джинкс нравится раздражать Севику, потому что забавно наблюдать, как такая внушительная женщина, которая могла бы переломить её пополам своей протезной рукой, вынуждена прикусывать язык и молчать в ответ на оскорбления, которые Джинкс обычно ей бросает, чтобы не получить наказание от начальницы. Раздражать её — её любимое занятие, поэтому Севика сразу понимает, что что-то не так, когда она слишком долго молчит. — Что ты задумала, маленькая крыса? — фыркает Севика, пока та лежит на диване в кабинете Силко, а Севика просматривает какие-то деловые бумаги, которые не нравятся Джинкс. Она с тех пор, как пришла, смотрит в потолок и ковыряет кутикулу. Это становится странным — по крайней мере, более странным, чем обычно. — Новый тип бомбы, который взорвет тебе сиськи, — раздражённо отвечает Джинкс. Она думала о предложении Экко, прокручивала его в голове, пытаясь понять его истинные намерения. Не может быть, чтобы он на самом деле хотел, чтобы она присоединилась к ним, верно? Она буквально убила пятерых его людей меньше месяца назад, тела, наверное, ещё тёплые, чёрт возьми. Должно быть, это какая-то ловушка, чтобы взять верх над Силко. В животе у неё урчит — нет, это не просто урчание, это рычание, как у зверя. Севика бросает на неё любопытный взгляд из-за стола. — Когда ты ела в последний раз? — Спрашивает она. — Вчера, — отвечает Джинкс. На самом деле это не ложь, но Севика не умеет задавать вопросы. Она съела, да, полбуханки хлеба. Когда она в последний раз нормально ела? Не помнит. — Неудивительно, что ты вся как кожа да кости, — фыркает Севика. — Иди попроси Энн принести тебе ужин, — приказывает она. Джинкс не принимает это за заботу о её благополучии; она знает, что Севика просто прикрывает свою задницу на случай, если с ней что-нибудь случится и Силко обвинит в этом Джинкс. В конце концов, Севика — формально её няня. — Хочешь, я принесу тебе денег из Иерихона? — спрашивает она, лениво вставая. Севика качает головой и отмахивается от неё. — Как хочешь. Конечно, в тот день она тоже ничего не ела. В любом случае, она этого не заслуживает после того, как отпустила Экко вместо того, чтобы убить его. Джинкс крадёт с рынка яблоко, привезённое из Пилтовера, и вместо того, чтобы думать о боли в животе, вспоминает руки Экко, обнимающие её. Думает о том, как его рука прижимается к изгибу её спины, и… Боже, она такая жалкая.***
Она не ищет его, скорее, она прячется, когда он находит её. — Да пошёл ты, — говорит она, вскидывая руки. Она ещё не уверена, галлюцинация это или реальность. — Надеюсь, это ответ, — говорит он, вытягивая шею, чтобы посмотреть на неё снизу. Она пряталась — и до сих пор прячется — в заброшенном складе недалеко от берега. Силко использовал его для хранения запасов мерцания, но некоторое время назад он чуть не сгорел, и они его забросили. Если она правильно помнит, это, вероятно, был первый удар Поджигателей. — Ты проделал весь этот путь, чтобы услышать отказ? — говорит она, не удостоив его взглядом, и разваливается, как кошка, в одном из своих многочисленных логовищ. Это место не так богато украшено, как её лаборатория, но в нём есть своё очарование. Она лежит на спине на матрасе, который недавно украла в магазине, а с почти разрушенного потолка свисают дымовые шашки. Если кто-то устроит ей засаду, она может просто взорвать одну из них и быстро сбежать. Она обдумывает этот вариант, переворачиваясь на бок и наблюдая за Экко сверху. — Вообще-то я пришёл, чтобы увидеть тебя, — добавляет он. Пальцы Джинкс не дрожат, совсем не дрожат. — Почему?... Взгляд Экко останавливается на ней, которая до этого пыталась понять, как подняться на второй этаж по сгоревшей лестнице, и он пожимает плечами. — Разве парень не может захотеть повидать свою старую подругу? — Мы не друзья, — заявляет она, потому что это так. — Ты шпионишь за мной? Откуда ты знаешь?.. — Весь город знает, когда ты делаешь шаг, Джинкс, — сухо говорит он. — Как лестно. Она должна была пошевелиться, достать пистолет, вышибить мозги Экко и сбежать с места преступления, она должна выцарапать ему глаза и носить их как украшения, должна бросить дымовую шашку и устроить эпичную драку, пока их не поглотит дым. Джинкс должна была сделать то, чему её учили, но она этого не делает; она стоит совершенно неподвижно, пока Экко взбирается по лестнице и останавливается всего в нескольких метрах от неё. В Экко есть что-то такое, что обезоруживает её, лишает возможности действовать в соответствии со своими жестокими импульсами. Она знает, что должна хотеть причинить Экко боль, знает, что Силко никогда не простит её, если узнает, что она однажды его отпустила. И все же она не тянется за пистолетом. Её кожу покалывает от волнения, когда она садится на матрас и прижимает колени к груди. — Послушай, я не убиваю тебя из старой дружбы, но тебе действительно стоит уйти, — говорит она, но не убеждена в этом. Экко стоит опасно близко к ней. Он садится, по-прежнему держась на почтительном расстоянии, и просто смотрит на неё. — Ты действительно не хочешь? Джинкс закатывает глаза. — Конечно, нет. Почему… почему ты вообще спрашиваешь меня об этом? — растерянно отвечает она. В этом нет никакого смысла, вообще никакого. — Поджигатели думали— — Чушь, — перебивает она его, — Ты думал. Твои друзья-насекомые не хотят иметь со мной ничего общего. — Хорошо. Я думал, — признаётся он, — что с твоей помощью мы сможем изменить ситуацию в Нижнем городе. Ты — правая рука Силко, ты знаешь его бизнес лучше, чем он сам, — рассуждает Экко. — Ах, так я просто превращусь из марионетки Силко в марионетку Поджигателей? — спрашивает она язвительным тоном, и Экко морщится. Слова Экко задели её. Она отчаянно хотела опровергнуть их, доказать, что всё было не так, но тогда Силко отправлял её отпугивать врагов или охранять грузы и не утешал, когда она возвращалась вся в синяках и ссадинах. Он просто промывал её раны и заклеивал их, как заклеивают сломанную куклу, а потом отправлял её снова получать раны. Он сказал «прыгай», и она спросила: «Как высоко?» Он сказал «дерись», и она оскалила зубы и хрустнула костяшками пальцев. Он дёргал за ниточки, и она делала всё, что он хотел. Что это, если не марионетка? — Ничего подобного, — поспешил он оправдаться, — ты знаешь о Силко больше, чем мы, вы были бы в курсе всего, говорили бы нам, когда и как атаковать. Ты была бы лидером. Недоверчивый смешок вырывается из ее горла, лидер? Джинкс? Она должна согласиться с Майло в этом, это невозможно. Совершенно немыслимо. Не только потому, что она никогда бы не предала Силко, но и потому, что она не хочет занимать руководящую должность. Она не создана для этого. — Нет, отъебись. Этого не будет. Можешь идти, — усмехается она, отмахиваясь от него. — Нижний город в порядке… — Взгляни на всё это, Джинкс, — перебивает её Экко, в его голосе раздражение смешивается с гневом. — Ты думаешь, что происходящее здесь это нормально? Ты думаешь, что это нормально, когда на улице лежат без сознания наркоманы? Когда дети играют среди трупов? Здесь ад, и ты знаешь это. И Силко в этом аду виноват. Мы гнием на этих улицах, пока Пилтовер смотрит в другую сторону и позволяет этому происходить; ничего не изменится, если мы сами этого не сделаем. Она знает, что Экко говорит правду, она знает, что ничего хорошего в Зауне нет. Жители Зауна не живут, а выживают здесь, но Джинкс никогда не знала, каково это - не находиться в постоянном режиме выживания, поэтому её кости привыкли к этому; этот ад - её норма. С ужасом она осознаёт, что это кошмарно, если подумать, что прямо за мостом пилтошки живут в безопасности и благополучии, в то время как здесь они сражаются не на жизнь, а на смерть за жалкие объедки. Но что она вообще может с этим поделать? Силко — её отец, единственный человек, который у неё остался. Тот, кто стоит между ней и бездной одиночества, и кто создаёт видимость семьи. Она не может его потерять. — Экко, — говорит она напряжённым голосом. Она умоляет, но не знает, о чём. — Я не могу. Я не… я не Вай. Как бы сильно Вай ни предавала её, Джинкс никогда не могла отрицать, что её сестра была лучше, чем она сама, и, возможно, именно поэтому она её ненавидит. Вай была храброй. Свирепой. Защитницей. Доброй. У Вай было стремление сделать себе имя, в её глазах всегда горел огонь, который говорил ей, что она заслуживает лучшего. Джинкс, с другой стороны, не считает, что заслуживает большего, чем у неё есть; если уж на то пошло, это чудо, что она ещё не умерла в канаве. Из-за Силко, — напоминает ей голос, — из-за него ты жива, неблагодарная девчонка. Она зажмуривается и бьёт кулаками по ушам. — Заткнись, не сейчас! — Восклицает она. Джинкс чувствует, как чья-то рука касается её колена, и резко открывает глаза. Она оказывается лицом к лицу с Экко, ближе, чем когда-либо за последние годы. У неё перехватывает дыхание, и она чувствует, как покалывает кожу в том месте, где он её касается. Экко смотрит на неё пристальным взглядом, в котором Джинкс не может разобраться. Его прикосновение успокаивает её, и она может лучше рассмотреть его лицо: у него мешки под глазами, которые занимают половину лица. На лбу у него уже появились морщины, а плечи напряжены, как будто любое её резкое движение заставит его напасть. Он выглядит старым, если говорить прямо. Она знает, что он всего на девять месяцев старше её, но из-за забот и обязанностей, которые он на себя взвалил, он выглядит старше восемнадцати. Джинкс почти жалеет его. — Помнишь, как мы были детьми и ты хотела пробраться в Пилтовер, чтобы увидеть, как в первый день весны распускаются цветы? — начинает он, и в его глазах мелькает что-то задумчивое, а Джинкс прикусывает щеку изнутри. Конечно, она помнит, хотя и пыталась забыть. — В школе мы узнали, что цветы растут по другую сторону моста, и ты хотела посмотреть, похожа ли картинка на стене на настоящие цветы. Ты сказала мне: «Экко, ты поедешь со мной в Пилтовер!». — Я ничего не решал, ты просто втянула меня в это. Джинкс подавляет смешок, вспоминая, какой дерзкой девчонкой она когда-то была. — И вот ты пришла в Верхний город с высоко поднятой головой, держа меня за руку, и мы бродили вокруг, как потерявшиеся дети, которыми мы и были, а потом… — Взгляд Экко меняется. Он становится мягче. Он рассеянно гладит большим пальцем обнажённую кожу на её колене, ничего не говоря о шрамах. — …потом мы нашли его, огромный сад с множеством цветущих растений. Ты заставила меня срезать столько цветов, сколько мы смогли, с корнями и всё такое, чтобы забрать их домой. Никто не смог бы убедить тебя в том, что они погибнут, ведь Заун — это пустошь; но ты все равно их посадила. — Я так сильно плакала, когда они все умерли… — бормочет Джинкс, внезапно осознавая, что её глаза с каждой секундой становятся всё влажнее. Экко криво улыбается. — Ты весь день плакала, и я пообещал тебе, что для тебя зацветёт целое дерево, — говорит он, запинаясь. Он достаёт что-то из кармана, и Джинкс инстинктивно вздрагивает. Когда Экко показывает синий цветок со стеблем, Джинкс остаётся только в шоке смотреть на него. — Это ещё не дерево, но я работаю над этим, — говорит он, оставляя цветок у неё на коленях. Всё это слишком ошеломляет её, и она не успевает понять, что плачет. Она не должна была этого делать, не должна была сближаться с врагом или что-то скрывать от Силко. Она не должна была сомневаться в любви и заботе Силко, как делает это сейчас. Не должна была тосковать по прошлому или с нежностью вспоминать те моменты с Экко. Ей не следует бросаться к нему в объятия, как она делает сейчас, отчаянно рыдая, потому что скучает по тому, как всё было раньше, скучает по тому, как они с Вай спали на кровати, которая явно была им мала, скучает по тому, как они бегали с ним и играли в детские игры, которые придумывали на ходу, скучает по «Последней капле» с его завсегдатаями, которые знали её имя и взъерошивали ей волосы, прежде чем спросить, как у неё дела. Джинкс скучает, скучает и скучает; пустота в её груди никогда не заполняется, как бы она ни заполняла её чужой кровью и страхом. И прямо сейчас Экко единственный человек из её прошлого, который каким-то образом всё ещё стоит на ногах, несмотря ни на что, живой мост между прошлым и настоящим. — Я скучал по тебе, — задыхаясь, говорит Экко. Джинкс вытирает слёзы предплечьем и только потом понимает, что сидит на нём верхом. Но она не двигается, чтобы слезть. — Я думала, ты умер, — откровенно говорит она. Он усмехается. — Я очень даже жив и никуда не уйду, — уверяет он её. — Только не без тебя. Взгляд Экко на секунду замирает, переходя с её глаз на губы, но он смотрит на неё не так мягко и осторожно, как раньше. Нет, это более пристальный взгляд. Глаза Джинкс расширяются от осознания. Экко хочет ее. Она переспала со многими мужчинами Силко и знает, как это выглядит: их зрачки расширяются, а голоса становятся на несколько октав ниже, чтобы казаться более соблазнительными. Обычно они настолько уродливы, что низкие голоса делают их ещё более мерзкими, но Джинкс волнует только секс, так что ей всё равно. Экко привлекательнее всех мужчин, с которыми она спала раньше, поэтому одной из первых её мыслей после воссоединения было то, что она не прочь переспать с ним. И это по-прежнему так. И так легко нырнуть прямо в это и прижаться губами к губам Экко в поцелуе, когда альтернатива — думать о том, что значит то, что Экко сдержал своё обещание спустя столько лет и заставил цветок расцвести на пустоши, всё это время поддерживал его жизнь только ради неё, активно выслеживал её, чтобы поговорить и отдать его ей. Ей пришлось бы думать о том, как её сердце бьётся в груди, а руки дрожат, когда он рядом, как она не может выбросить его из головы. Проще снять пару слоёв одежды, оседлать Экко и расстегнуть его ремень, чем сидеть и анализировать свои чувства к нему.
