август.

Макс никогда не думал, что настолько позорно сможет когда-нибудь, хоть раз в своей жизни стать частью удручающей статистики по части того, в каком месяце чаще всего разводятся и расстаются пары. В августе, если вы не знали. Август в Княжестве всегда жаркий, порой душный и знойный, но конкретно в этом году он становится для Макса по-своему тяжелым. Воздух едва шевелится, а с улицы перестают доноситься любые признаки существования людей. Ферстаппен только ниже сползает по кожанному дивану, взгляд медленно скользит по квартире, которая ещё пару недель назад казалась такой родной и домашней, уютной. Теперь по ней, кажется, прошёлся опустошающий ураган – открытый чемодан с закинутыми туда вперемешку вещами, вывернутые ящики комода – Шарль что-то так агрессивно искал, что даже Максу стало боязно, одинокая чашка с давно остывшим чаем на прикроватной тумбочке и свалка книжек на французском в углу, по части из которых Макс учился читать (под чутким руководством непосредственно самого Леклера). На долю секунды Макс погружается в эти смешные воспоминания о том, как впервые прочитал текст, где было j’ai trois frères et quatre sœurs – _c’est_ une grande famille, _n’est-ce pas_? ("у меня есть три брата и четыре сестры – большая семья, не так ли?") и с ужасом смотрел на это, пока Шарль ржал как умалишенный с, видимо, его реакции, а потом убеждал Макса, что это "просто, чтобы Макс запомнил числа и им вдвоем столько детишек не грозит ни в коем случае" (Макс ответил, что он не очень-то ему и верит с тем количеством секса, которое у них есть; Шарль сдался моментально, покраснет и свел тему на нет). В какой момент всё пошло не так? Когда? Макс молча вертит в пальцах простое кольцо, мысли плавно перетекают к тому дню, когда они с Шарлем обменялись такими, со смехом, но абсолютно искренне поклявшись в любви до гроба. В этот момент дверь в квартиру хлопает с такой агрессией, что Макс невольно дёргается. До последней недели он даже не представлял, насколько много негативных эмоций может быть у Леклера. Шарль почти врывается в комнату, скидывает принесенные выстиранные и высушенные вещи на кипу таких же в чемодане. Он так старательно не смотрит на Макса, что тот едва удерживается, чтобы не пошутить и не сделать ещё хуже. После стольких лет вместе в качестве соперников, друзей, сопостельников, возлюбленных и помолвленных даже сам Ферстаппен готов признать, что да, он вспыльчив и иногда чересчур резок на эмоциях, но вот доведенный Леклер – абсолютно другой уровень злости, и Макс не уверен, что мог бы с таким справиться, поэтому всё, что он делает – медленно отпивает из уже откупоренной бутылки вина, всё ещё не сводя взгляда с мечущегося по квартирке Леклера. Последний, наконец, бросает на него короткий взгляд, а затем вновь отворачивается – чтобы сложить игрушки Лео, а затем снова смотрит на Макса. Тот отвечает долгим взглядом, всё ещё молчит. Жара и алкоголь действуют не так плохо, как могло бы показаться. Вместо тошнотворной злости и желания подраться, подчинить, вывести на эмоции и разобраться через агрессию, Ферстаппен чувствует, что почти способен на спокойный диалог сейчас. Почти, потому что он без понятия, что в таких случаях надо говорить, чтобы всё не испортить. Шарль скрещивает руки на груди, глубоко вдыхает, долго смотрит на вино. –Тоже хочу. – наконец, выдает он. Макс всё также молча протягивает ему бутылку, не мигая смотрит, как Шарль медленно отпивает. Леклер кривится – явно не его любимое. –Дерьмо. – бормочет он на французском. –Под кроватью. Загляни. – отзывает Макс, кивая в сторону двуспальной кровати, которая выглядит так, будто на ней по меньшей мере дрались. Шарль поднимает брови, но возвращает "дерьмо" Максу и послушно заглядывает в указанное место, а затем с удивлением вытаскивает ящик, в котором находит то, от чего выражение его лица меняется на поистине миролюбивое. Макс слабо улыбается, хоть с чем-то он справился. –Для тебя. – коротко комментирует он. Шарль снова смотрит на него. В глазах – всё больше и больше вопросов, пока, наконец, он не поднимается с пола и не пересекает всю комнату, чтобы устроиться рядом с Максом. Леклер медленно откупоривает бутылку, делает два больших глотка прямо с горла, прикрывает глаза. На несколько секунд в комнате вновь воцаряет тишина. –Мама сказала попробовать поговорить. – наконец, нарушает молчание Леклер, и Макс впервые по-настоящему понимает, что значит "камень с души свалился". Шарль открывает глаза, смотрит на Макса, а тот в ответ только кивает, всем телом поворачиваясь к Леклеру, мол, к разговору готов. Шарль невольно улыбается. Ещё несколько секунд он пристально вглядывается в лицо напротив, а затем произносит простое: –Макс, я не хочу соревноваться и спорить с тобой вне трассы, но ты как будто бы всё время это и пытаешься делать, и я не знаю как до тебя это донести. Ферстаппен внимательно смотрит на монегаска, закусывает губу, а затем опускает взгляд, задумываясь. Своя правда в словах Леклера есть, и даже пытаться отрицать это глупо. Макс действует по инерции, не всегда задумываясь о комфорте людей вокруг, но, если это всё, что идёт не так, то вполне поправимо. Шарль же, видимо, ждёт какой-то реакции, но через некоторое время сдается. –Я не хочу с тобой расставаться, потому что сейчас ты для меня практически самый близкий человек, но так продолжаться не может. С тобой когда ты ведешь себя вот так мне хуже, чем одному, и я не знаю, что мне ещё делать. – добавляет он, снова прикладываясь к бутылке. Макс чувствует, как в груди что-то ёкает на последнем предложении Шарля. –Странно, но мы с тобой так давно знакомы, мне не нужно пытаться показаться лучше, чем я есть, и я очень ценю то, что ты принимаешь меня любым, что я могу просто побыть собой, но иногда ты настолько невнимателен и... Может, неосознанно, но пытаешься показаться лучше, что я оказываюсь в тупике? – на этих словах Ферстаппен поднимает голову и наталкивается на пристальный взгляд Шарля. Последний что-то ищет в лице Макса и, видимо, не находит, потому что следующая фраза становится последней. –Впрочем, извини. Не важно. – резко обрывает себя же Леклер, уже поднимаясь с дивана.  В принципе, Макс всегда был убежден, что у него очень даже хорошо развита реакция, но в этот раз то, как быстро он отреагировал, могло бы и получить премию "Старт года". Леклер даже не успевает полноценно встать на обе ноги, когда его запястье оказывается перехвачено голландцем. –Стой. – произносит Макс. Его лицо приобретает самое серьезное выражение лица из всех доступных, и Шарль застывает в ожидании. В голове Ферстаппена неожиданно пустеет. Когда надо говорить о гонках, других пилотах, отвечать сарказмом и реагировать на вопросы в стиле "Как тебе то самое мероприятие, на котором тебя освистали на уровне FIA?" Макс чувствует себя как рыба в воде, но сейчас, когда надо сказать хотя бы что-то и хотя бы как-то о своих чувствах, он не понимает, с чего даже начать. Время идет, и вопрос в перемешку со слабой надеждой в глазах Леклера постепенно начинает таять, поэтому Ферстаппен брякает первое, что приходит в голову. –Я пиздец как тебя люблю и знаю, что иногда веду себя как просто пиздец. Шарль склоняет голову примерно как Лео, который пытается понять, что же до него пытается донести неразумный хозяин, так и не научившийся нормально гавкать и ходить гулять почаще.  Макс вздыхает, зажевывает губу.  –Я не знаю как это сформулировать. Я знаю, что косячу. Я... Прости меня? И поправляй? – речь становится все более и более сбивчивой, и под конец Ферстаппен просто замолкает, глядя на Шарля в надежде, что тот его и так поймет.  Примерно как Лео, надеющийся на чудо телепатии, когда Шарль в очередной раз сует ему корм, вместо вкусностей.  Сам Леклер задумывается, медленно опускается на диван, и только сейчас Макс понимает, что всё это время сжимал чужое запястье в поистине стальной хватке.  Наконец, Шарль медленно поднимает взгляд и произносит: –Хорошо. Давай попробуем ещё раз. *** –Знаешь, а ведь год назад мы чуть было не разошлись... – задумчиво произносит Макс, когда Шарль утыкается ему носом в шею и бормочет что-то на смеси из французского и итальянского. –Тот раз, когда ты впервые так долго говорил о своих чувствах со мной? Целых три с половиной предложения, я до сих пор чувствую себя особенным, но мне же никто не поверит, если я скажу об этом на публике! – иронизирует Шарль, чуть приподнимаясь на локте и ухмыляясь. Макс лишь закатывает глаза. –Конечно помню. И я действиетльно рад, что всё закончилось так, а никак иначе. – добавляет Шарль и коротко целует Макса в нос. Ферстаппен лишь утягивает его в очередной долгий поцелуй-прелюдию.  Хорошо, что они всё-таки не стали еще одним подтверждением этой гребанной статистики.