На грани

      Густой воздух между ними, раскалённый и вязкий, будто смола, липнет к коже, мешает дышать, замедляет каждое движение. Но не отдаляет. Никогда не отдаляет.       Лэйн чувствует этот жар каждой клеткой, каждым нервом. Запястье под её пальцами — напряжённое, тонкое, слишком податливое для того, кто пытается сдерживаться. — Не надо.       Голос Анны дрожит и дело тут вовсе не в слабости. Не просьба. Не приказ. Лэйн знает, что на самом деле это значит.       Она медленно ведёт пальцами вверх по её руке — изучая, запоминая, отмечая каждую точку, где кожа покрывается мурашками под лёгким нажимом. Вдыхаемая близость дурманит, дразнит, размывает границы, пока они стоят так — слишком рядом, слишком напряжённые, слишком… готовые.       Губы Анны плотно сжаты, она облизывает их, скользит языком и Лэйн теряет остатки выдержки. Взгляд хищно бродит по линии шеи, по изгибу ключиц, по тому, как ткань одежды облегает тело, будто насмехаясь, скрывая и подчёркивая одновременно. Шаг. Ещё. Криптограф слегка подаётся вперёд.       Больше нет пространства, нет выбора. Только горячее дыхание на её губах, только лёгкое касание кончиков пальцев на рёбрах, только этот выдох, сбивчивый и непроизвольный, когда Лэйн скользит губами по её скуле, будто пробуя терпкость запретного плода. Анна не двигается. Не убегает. Но и не поддаётся. Пока. Лэйн жаждет большего. Острее. Глубже. Сильнее.       Она касается губами её губ — осторожно, будто впервые пробуя, словно привыкая ко вкусу, но это лишь секунда сдержанности. Потому что под её горячим дыханием, под её жадным прикосновением Анна тает.       Тело непроизвольно поддаётся вперёд, навстречу. Пальцы хватаются за ткань черной рубашки, сжимают, тянут. Она сгорает, дрожит, ломается. Губы Лэйн скользят, прикусывают, язык улавливает этот вкус — сладкий, солёный, запретный. Она хочет его до последней капли.       Тонкая линия губ размыкается. Лёгкий толчок, и вот уже поцелуй — не просто поцелуй. Жадность. Одержимость. Губы скользят, пальцы впиваются в кожу, дыхание сбивается в унисон. И больше нет ничего, кроме этого жара и потребности между ними.       Пальцы срываются с запястий, пробегают по плечам, губы находят линию шеи, оставляют следы дыхания, жара, предвкушения. Анна дрожит, пытается дышать ровно, но вырывающийся из горла звук — короткий, сдавленный, выдаёт её с головой.       Лэйн хищно улыбается. Касается зубами нежной кожи, ловит движение — нервное, непроизвольное. И хочет ещё. Больше.       Пальцы скользят по горячей коже, запоминают каждую линию, каждую дрожь, каждую секунду, где Анна перестаёт думать. Ткань легко, будто сама по себе, съезжает с плеч, а после вовсе падает на пол. Лэйн проводит ладонью по обнажённой коже, сжимает, извращенно наслаждаясь, и не думает останавливаться.       Руки Анны теперь на её теле. Судорожно, резко, будто не уверена, хочет ли оттолкнуть или притянуть сильнее. Но когда Лэйн кусает шею, когда ладони сжимают бёдра, смещая, приближая вплотную, она ломается. Глухой стон тонет в чужом дыхании. Пальцы криптографа оставляют следы, губы находят новые территории.       Лэйн чувствует жар кожи под ладонями, опьяненно сжимает сильнее, и не может насытиться. Пальцы скользят ниже, прокладывают путь к тому, что ещё недавно было запретным. И тонут в обжигающей влажности.       Анна поддаётся навстречу, запрокидывает голову, глухо выдыхает, когда прикосновения становятся требовательнее, глубже. Нет мыслей в голове. Только этот момент, только капитуляция. Слишком жарко. Слишком сладко. И слишком поздно останавливаться.