Масленица въ городѣ ​Ротковъ

      Говорят, что зимы в Российской империи самые суровые и беспощадные…       Соглашается Лэйн, что зима здесь не просто холодная — она всепроникающая: живущая в стенах домов, прячущаяся в складках тканей, забирающая тепло дыхания.       Особенно согласна Лэйн в те моменты, когда ей приходится выбираться из-под пуховых одеял ещё до того, как взошло солнце; когда она дрожит, стоя посреди холодной спальни, а огонь в камине давно угас, оставив в воздухе лишь слабый запах золы; когда служанка в полумраке помогает ей умыться в студеной воде и справиться с дневным туалетом.       Позволяет служанке надевать на себя бесконечные слои одежды — сперва тонкую рубашку из батиста, затем шерстяную нижнюю юбку и ещё одну, на этот раз шёлковую, с утеплённой подкладкой. Терпит, когда корсет затягивается плотно, подобно стальным обручам вокруг бочек, а сорочка с воротником-стойкой застёгивается под самое горло.       Едва может выдохнуть, когда оказывается в суконном платье глубокого винного цвета с широкими рукавами и меховой оторочкой, и, вздыхая, надевает поверх него тяжёлый тёмно-синий бархатный доломан с каракулевым воротником, застёгиваемый на серебряные пуговицы. Не забывает о меховой шапочке, платке и рукавицах.       Но стоит ей переступить порог гостиницы, как морозный воздух жалит щёки и нос, пробирается сквозь слои одежды, и, едва Лэйн выдыхает, её слова превращаются в лёгкий белый пар.       — Правду говорят…       Она встала так рано не по прихоти. Сегодня ей нужно попасть в один из филиалов Императорского архива. Она прекрасно понимает, что в залах, открытых для публичного пользования, не найдёт того, что ищет. Но ей нужно сделать видимость, сыграть свою роль.       А ищет она…       …то, что способно помочь ей расшифровать одну книгу.       Книгу, о которой она не знает почти ничего, кроме того, что её страницам не менее сотни лет. Книгу, чьи символы она может разобрать так же, как дитя разбирает первые буквы алфавита. Книгу, с которой связана её единственная надежда вспомнить, кто она такая.       Лэйн не помнит, откуда взялись её знания криптографии. Не знает, почему чувствует себя так, словно уже держала в руках эти древние страницы когда-то раньше. Единственное, что у неё есть — это задания. Письма, приходящие регулярно, в которых нет ничего лишнего, только указания: куда идти, что искать, какую работу выполнять.       И тот, кто присылает их.       Человек, которого она называет своим покровителем.       Не знает Лэйн, кто он на самом деле.       Уверена, что имя, которым он называет себя, не настоящее. Но он знает Лэйн. Знает, где её искать, знает, что ей нужно для выживания. Уже несколько лет Лэйн живет именно так, получая от него деньги, жильё, а главное — новые задания. И не может она отказать ему, потому что в этом всем… заключался смысл её жизни.       Каждый раз, отправляясь в новую поездку, расшифровывая новую страницу, Лэйн надеется, что ответы уже близко, что скоро она вспомнит, кем была до того, как проснулась в полном забытьи.       Потому что три года назад Лэйн очнулась в госпитале на окраине Парижа — без имени, без прошлого, без единой нити, ведущей к тому, кем она была.       Доктор сказал, что её нашли ночью на улице. Она была без сознания, и никто не знал, сколько времени провела на холоде.       Лэйн ничего не помнит.       Не знала, где родилась, кто были её родители, какие улицы когда-то называла домом…       Первые недели после пробуждения прошли как в тумане — она пыталась вспомнить хоть что-то, зацепиться за мельчайшую деталь. Но память оставалась глуха к её мольбам.       И тогда Лэйн начала замечать другое.       Отстранённость.       Она не чувствовала острого страха перед неизвестностью, не ощущала настоящей тревоги от того, что её жизнь началась с чистого листа. Скорее — странное гнетущее безразличие.       Апатию.       Даже когда её покровитель просто пришел к ней, предложил защиту, дал первое задание — расшифровать небольшую рукопись XVII века, найденную в итальянском монастыре, — Лэйн приняла это без удивления. Она просто знала, что должна это сделать. Потому что… а что ещё ей оставалось?       Так и началась новая жизнь Лэйн — из поездки в поездку, от одной расшифрованной рукописи к другой.       И теперь судьба привела её сюда.       В Ротков.       Город в заснеженной Сибири.

***

      Естественно, сперва они прибыли в Петербург.       Ведь таков был порядок вещей. Сначала столица, затем — провинция. Лэйн и её покровитель представились обществу как отец и дочь — семья богатых промышленников из Америки. Буржуа с капиталом и связями, но без титулов.       Таких, как они, дворянство презирало, но, увы, было вынуждено принимать. Империя жила на их деньги: железные дороги, текстильные мануфактуры, угольные шахты — всё это теперь принадлежало купцам и заводчикам, людям, чей род едва ли мог похвастаться вековой историей, но чьи банковские счета были значимее титульных грамот.       И они прибыли как нельзя вовремя.       Декабрь. Начало бального сезона.       Кому-то это сулило месяцы нескончаемых празднеств, блеск свечей и бриллиантов, волнующие прикосновения в вальсе, долгожданные предложения руки и сердца. Для Лэйн это означало лишь одно — скуку.       Если бы ей было хоть немного не всё равно, если бы она не относилась с таким апатичным безразличием к методам, которые её покровитель считает нужным использовать, Лэйн, возможно, выказала свое несогласие. Сказала, что предпочла бы роль гувернантки или компаньонки. Занять положение почти прислуги, не привлекать внимание, но получить доступ к нужным им домам. Было бы быстрее. Было бы проще.       Но её покровитель знает больше, чем она.       Он всегда знал больше.       — Мужчины довольно примитивные создания, Лэйн, — часто повторяет он с лёгкой насмешкой. — Вскружи им голову, пусть ослепнут от страсти — и делай своё дело. Оставайся трезвой и думай о поставленной задаче.       Лэйн оставаться трезвой было нетрудно.       О, как же это было просто… совсем не чувствовать ничего.       Особенно в те мгновения, когда жадные нетерпеливые руки пробираются под её юбки, торопливо раздвигая дорогие кружева. Когда ледяные пальцы стягивают шнуровку корсета, оставляя на ее коже красные следы. Когда ей ночами приходится утопать в мягких перинах господских спален, а утром, натягивая вуаль, покидать поместье. Когда её усаживают на тяжёлые дубовые столы, обитые зелёным сукном, и без лишних слов берут прямо в прокуренных кабинетах, где пахнет чернилами, кожаными переплётами и мужским самодовольством.       Ни отвращения, ни гнева, ни унижения. Просто пустоту.       И всё же она считала, что, будучи гувернанткой, могла бы легко попасть в благородную семью и раздвигать ноги перед нужными людьми быстрее и без ненужных игр.       Но теперь ей приходилось играть в «святую невинность». Быть благовоспитанной, скромной, недоступной — и оттого ещё более желанной.       Это её утомляло.       Почти так же сильно, как и высший петербургский свет.       О, Петербург встретил её нерадушно.       Безупречные манеры и безукоризненный гардероб не спасали. Её одевали по последней парижской моде — в бархат и шёлк, в корсеты, что не давали дышать, в платья, расшитые крошечными стеклянными бусинами, сияющими в свете свечей. Золотые нити, тончайшие кружева, нарядные перчатки до локтей. И всё же, всё же…       Она ощущала себя разнаряженной, выставленной напоказ, словно диковинка из-за границы, привезённая в столицу для забавы.       Её обсуждали.       Шептались за спиной.       Сквозь любезные улыбки она слышала смешки: «американка», «выскочка», «nouveau riche» .       Светские дамы — надменно-презрительные. Их дочери — жадные до сплетен.       Матроны с настороженной улыбкой интересовались: «Так кто же её мать? Действительно ли покойница? А отец… промышленник, да? И что за капиталы, позвольте узнать?»       Девицы же, те были просто невыносимы. Лэйн они донимали вечно: болтовнёй, хихиканьем, бесконечными вопросами. Какой цвет она предпочитает? Кто из мужчин кажется ей самым привлекательным? И, разумеется, почему она так холодна ко всем своим ухажёрам?       Ах, эти ухажёры…       От безусых юнкеров, горящих мальчишеским восторгом, до старых помещиков с дряблыми руками и потными ладонями. Они находили «мисс Лэйн» необычной, загадочной. Им нравилась её сдержанность и невозмутимость. Никто и не догадывался, что уже очень давно нет в ней ни гордости, ни целомудрия — только равнодушие.       Она ненавидела эти балы.       Она ненавидела наряжаться. Ненавидела, как служанки кружат вокруг неё, затягивают корсет, укладывают волосы, поправляют тонкие кружева на рукавах платья. Всё это было обременительно, раздражающе пусто, бессмысленно. Атласные юбки, переливающиеся в свете свечей, бриллианты в ушах, ее образ, доведённый до совершенства искусными руками швей, — весь этот фарс был ей противен.       Лэйн ненавидела быть в центре внимания. Она ловила на себе взгляды женщин — одни завистливые, другие презрительные, третьи просто любопытные. Мужчины же смотрели иначе, но их интерес не доставлял ей ни малейшего удовольствия. Её покровитель мог сколько угодно твердить о мужской примитивности, но в этих людях не было даже той самой страсти, о которой он говорил.       Не видела смысла в этих разговорах, в любезных улыбках, в притворном дружелюбии. Все эти люди — титулованные князья, богачи, генералы, гвардейцы, их жёны, дочери, матери — не значили для неё ничего. Они были лишь фоном, чем-то временным, пустым.       Потому что Лэйн знала: как только она достигнет своей цели, как только попадёт в секретный архив, где хранятся летописи, найденные в разрушенном монастыре в глухой Сибири, — всё это останется позади. Петербургские балы, приглушённый свет люстр, скрип полированных половиц, золотые эполетные шнуры, лживые комплименты, поцелуи на перчатках — всё это исчезнет, развеется, сотрётся, будто никогда и не существовало.       Но ехала снова и снова.       Потому что в этой бесконечной череде бессмысленных вечеров был один человек.       — Давно ж он не был в свете…       Сначала Лэйн слышит его приближение: лёгкое придыхание юных девиц, их нетерпеливый шёпот. Затем ощущает перемену в воздухе — искры напряжения, предвкушение.       И уж только после видит его.       Молодой мужчина. Сорок лет, а выглядит моложе — его не сломали ни войны, ни битвы. Напротив, придали облику нечто хищное, нечто непреклонное. Правильные черты лица, высокие скулы, прямая линия носа. Тёмные волосы коротко подстрижены. Но главное — глаза.       Яркие, почти ледяные голубые глаза.       И шрам — тонкий, но заметный, проходящий над верхней губой, придающий лицу ещё большую мужественность.       Дмитрий Островский.       Человек, которому выдали генеральское звание в столь молодом возрасте, что это стало предметом обсуждения. Самый юный генерал империи. Впервые за долгие месяцы он вышел в свет.       Отмечает про себя Лэйн, что ни на ком форма не сидит так идеально, как на нём.       Безукоризненный мундир офицера: глубокий чёрный цвет, отливающий бархатом, золотые эполеты, идеально выглаженный китель, подчёркивающий силу широких плеч. Сапоги начищены до зеркального блеска, портупея затянута ровно настолько, чтобы напоминать: этот человек привык к дисциплине, привык к власти.       Лэйн впервые за три года…       Нет.       Нет.       О, нет.       Это невозможно. Она не могла почувствовать что-то.       Скорее, впервые за три года подумалось ей… что она не будет против… если…       …почувствует его властные сильные руки под своими юбками.       …вздохнет свободнее, когда его ловкие пальцы ослабят шнуровку корсета.       …ощутит холод простыней, прежде чем отогреться в его объятиях.       …он одним движением руки смахнет все со своего стола, чтобы ничто не мешало уложить ее поверх зеленого сукна.       Лэйн совсем не против…       В этот момент её рука чуть сжимается, пальцы словно забывают, что держат хрупкое стекло. Бокал с шампанским срывается вниз и разбивается.       Тонкий звон.       Блеск разлетевшихся осколков.       Гул в зале стих на мгновение.       Лэйн поднимает глаза.       И встречается взглядом с ним.       Дмитрий, замечая её, кажется, переводит дыхание.       …если это будет он.       — Будьте осторожны, мисс, не пораньтесь.       Но обращается к ней вовсе не генерал.       Предстает перед ней другой мужчина. Молодой, привлекательный, с той элегантной внешностью, что сразу выдаёт аристократа. Светлые волосы уложены с небрежной аккуратностью, словно ветер пробежался по ним, но не осмелился испортить. Светло-голубые глаза с доброжелательным, чуть ироничным прищуром. На его лице играет мягкая загадочная полуулыбка, словно он знает нечто важное, но не спешит этим делиться.       Борис Романов.       Лэйн тут же напрягается.       Она знает, кто он.       И быстро приседает в реверансе, почти машинально.       — Ваше Высочество…       Так обращаются ко всем великим князьям, даже если их место в очереди на престол — двадцатое.       А Борис Романов оказывается именно тем, кого её покровитель даже не надеялся привлечь.              Но Лэйн приехала в эту страну не ради Бориса.       Она здесь ради генерала.       Однако все её попытки «стать ближе» к нему оказываются тщетными.       Первая попытка.       Она знала, что генерал почтит их своим присутствием.       Балы в Аничковом дворце всегда собирали военную элиту: статных офицеров, обвешанных орденами генералов, придворных дам в расшитых платьях и молодых барышень с сияющими глазами, надеющихся на удачный брак. В свете хрустальных люстр паркет отражал отблески золота и серебра, а воздух был наполнен тончайшими ароматами духов и приглушёнными беседами.       Лэйн была изысканна, элегантна — и безупречна.       Её платье из тёмно-синего шёлка было сшито по последней моде: приталенное, подчёркивающее стройную фигуру, с открытыми плечами и длинными рукавами, расшитыми мельчайшими жемчужинами, а глубокий вырез лишь подчёркивал хрупкость ключиц. Тонкие локоны были искусно уложены, несколько непослушных прядей выбивались у висков, создавая очаровательный эффект легкомысленного совершенства.       Оркестр заиграл новый танец, и Лэйн сделала вид, что случайно оказалась рядом с генералом. Она еще не успела заговорить, как хозяйка вечера, уловив момент, с теплой улыбкой обратилась к нему:       — О, генерал, я уверена, мисс Лэйн будет счастлива исполнить этот танец с вами.       Лэйн слегка опустила ресницы, создавая впечатление легкой смущённости, но тут же подняла на него взгляд с мягким ожиданием.       — Надеюсь, вы не откажете даме в удовольствии танцевать с вами?       Подала Лэйн это предложение безупречно: сдержанно, но с искоркой, так, чтобы заинтриговать.       Но он даже не улыбнулся.       — Я не танцую, мисс, — бросил коротко и без объяснений.       Лэйн выдержала паузу, но он уже отвернулся.       И не взглянул больше ни разу.       Вторая попытка.       Петербургская зима была суровой, но аристократическая охота не прекращалась даже в декабре. Морозный воздух резал лёгкие, дыхание превращалось в белый пар, а снег скрипел под сапогами. Гатчинские леса стояли безмолвными, застывшими в ледяном плену и лишь редкие крики гончих разрывали тишину.       Когда охотники вернулись после загона на опушку, где была устроена привалочная площадка — под тентом, защищающим от ветра, с поставленными длинными деревянными столами — в центре уже был разожжен большой костёр, над которым на вертеле жарили добычу. Вокруг него расставили лавки, где можно было согреться, отдохнуть и выпить горячего глинтвейна, что подавали слуги вместе с румяными пирогами.       Лэйн была среди дам, которых пригласили на привал. Они мило переговаривались, наблюдая за вернувшимися мужчинами — те были запорошенные снегом, с раскрасневшимися лицами. Отыскав взглядом генерала, подумала Лэйн, что наверняка его одежда пропахла порохом и лесом.       Дмитрий, сняв меховые перчатки, усмехнулся в ответ на шутку кого-то из офицеров, и впервые Лэйн увидела на его губах улыбку — не холодную, не сдержанную, а настоящую, и что-то невольно дрогнуло у неё в душе.       Именно здесь, у костра, где мужчины собирались обсудить охоту и обменяться впечатлениями, ненавязчиво решила она оставить кружевной платок на скамье — не слишком явно, но так, чтобы он мог заметить.       Генерал действительно заметил. Задержался взглядом на долю секунды, но не больше.       Молча повернулся к ближайшему слуге и едва заметным движением головы дал знак. Слуга мгновенно понял и поднял платок и, склонившись, подал его девушке.       Лэйн невольно сжала губы.       Отказ в танце можно было списать на усталость или нелюбовь к светским развлечениям.       Но здесь?       Здесь это было уже нарочито.       Третья попытка.       Это было неофициальное собрание офицеров и влиятельных персон — не совсем бал, но вечер в закрытом кругу.       Лэйн блистала в атласном платье цвета шампанского, которое подчёркивало её тонкую талию.       Генерал, разумеется, был там.       Она выбрала момент, когда вокруг них оставалось достаточно людей, чтобы он не мог просто уйти, но и недостаточно, чтобы он мог её проигнорировать.       Лэйн улыбнулась, подалась вперёд, легко касаясь его взгляда своим — тем самым, который не оставлял мужчин равнодушными.       — Генерал, — произнесла она с лёгкой насмешкой, — должно быть вам редко отказывают дамы.       Он приподнял бровь, задержал на ней изучающий взгляд, а затем, понизив голос так, чтобы услышала только она, отрезал:       — Мисс Лэйн, не играйте со мной в эти игры. Я — генерал, а не какой-то щенок!       Но последнюю фразу он произнёс громче, резче, и теперь уже все вокруг обернулись.       Лэйн почувствовала, как кровь приливает к щекам.       Она провалила и эту попытку.

***

      А время-то идёт.       А архив, что она ищет, по-прежнему остаётся тайной.       А генерал, возможно, единственный, кто знает, где он находится.       Внезапное известие о том, что генерал Островский покидает Петербург, чтобы вернуться в Ротков, облетает салоны. Ведь минул третий год, как он был назначен военным губернатором и управляет этим сибирским городом как частью губернии.       И целый день в будуарах у барышень дым коромыслом — ведь вечером состоится бал, последний, где «Дмитрий Александрович почтит нас своим присутствием».       Как самый молодой генерал, Дмитрий являлся завиднейшей партией. Каждый сезон родители выставляли своих дочерей ему напоказ, надеясь на выгодный брак. Если же Лэйн совершит опрометчивый шаг, её репутация окажется запятнанной. Тогда уж её не пригласят ни в один благородный дом Петербурга.       Первоначальный план, надиктованный её покровителем, предполагал, что Лэйн отправится в Ротков в качестве его maitresse. И там, вдали от света, жандармов и тайной полиции Его Величества, она с лёгкостью смогла бы найти архив и изучить его содержимое.       Но этот план провалился. Да и не могла она просто так последовать за ним.       Лэйн пристально наблюдает за Дмитрием, который окружен другими офицерами. Она пытается придумать новый ход, решить как ей поступить, чтобы обрести его благосклонность, когда за спиной раздается бархатный, чуть насмешливый голос:       — Как поживает наша американская мисс?       Лэйн оборачивается и грациозно приседает в реверансе.       — Не жалуюсь, Ваше Высочество.       На самом деле она мечтает исчезнуть, растаять. Она смертельно устала.       — Бывали ли вы в Роткове? — спрашивает она, потому что не может отвести взгляд от генерала. Потому что не получается думать ни о чём другом, кроме как о городке в дремучей Сибири.              Очень бы хотелось Лэйн прямо спросить великого князя об этом секретном архиве, в существовании которого она уже начинала сомневаться. Но она не могла выдать себя. Если её покровитель утверждает, что генерал — их единственная зацепка, значит, так оно и есть.       Борис Романов обходителен и внимателен. Слишком внимателен. Узнала Лэйн за последние несколько месяцев, что в общении князь уравновешен, как человек, который никогда ни в чём не сомневается. Он с одинаковой уверенностью держится в великосветских салонах и на охоте, где может одним выстрелом уложить не только мелкую дичь, но и более опасного зверя.       Но опаснее всего было его отношение к ней.       Всегда приветливый, всегда вовремя оказывающий услугу. Вечный источник информации, но никогда — прямого ответа.       Он не ухаживает за ней открыто.       Но всё же…       Лёгкий наклон головы при встрече, взгляд, задерживающийся на мгновение дольше положенного. Уверенный голос, чуть снижающий тон, когда он обращается именно к ней. Всё это не могло остаться незамеченным.              — О, я там родился, — с лёгким самодовольством отзывается князь Борис. — Можно сказать, моё фамильное гнездо.       Надежда вспыхивает слабым огоньком.       Пока Дмитрий закрывает двери перед ее носом, Борис их перед ней открывает.       — О? Наслышана, что там красивые места.       Борис с интересом смотрит на неё, изучающе, как охотник на редкую птицу.       — Великолепные. Тихие леса, быстрые реки, охота — изысканное развлечение для истинных ценителей. Но что ещё важнее, в Роткове можно дышать свободнее. Нет этих… столичных условностей. Вам бы понравилось.       Лэйн сдержанно улыбается.       — Звучит заманчиво. Но, увы, Петербург пока не желает меня отпускать.       — Петербург не станет вас удерживать, если я приглашу вас туда, — Борис наклоняется ближе, понижает голос. — Вы бы приняли подобное предложение?       Слова сказаны легко, почти невесомо, но Лэйн прекрасно понимает их скрытый смысл. Его предложение звучит заманчиво. Но рискованно.       «Похоже не имеет значения, чей митрессой я туда попаду…» — думает Лэйн и благосклонно улыбается князю.       Естественно, она соглашается.