🐉Песня Дракона и Феникса🪶

1. Ярость Дракона Ветер несся по долине, как обезумевший дух, вырывая с корнем молодой бамбук и швыряя его в небо. Стебли трещали, листья шелестели проклятиями на древнем языке Шу, а песок хлестал Цзюнь Луна по лицу, словно пытаясь содрать кожу до кости. Он прикрыл глаза, чувствуя, как сквозь швы плаща из фениксовых перьев сочится кровь. Горячая, густая, она стекала по бедру, смешиваясь с грязью, и каждый шаг отзывался огнем в ребрах. «Не сейчас», — мысленно выругался он, сжимая древко копья так, что пальцы побелели. Полная луна была еще далеко, но боль уже точила его изнутри, напоминая, что проклятие не дремлет. Плащ, сплетенный из перьев, украденных у императорских охотников, обжигал плечи. Каждое перо мерцало ядовито-золотым светом, маскируя чешую, что ползла по его рукам, как сине-черная зараза. Но сегодня магия феникса почему-то казалась слабее. Сквозь дыру на боку, пробитую стрелой бандита, уже проглядывали рваные края чешуек, сливающихся в узор драконьей шкуры. — Проклятье, — прошипел он сквозь зубы, впиваясь ногтями в рану, чтобы боль вернула ясность в мысли. Где-то внизу за холмом полыхали рисовые амбары. Дым вставал столбом, как черный мост между землей и небом, а крики крестьян звенели в ушах: — Спасите детей! Они жгут дома! Цзюнь Лун яростно зарычал, стиснув челюсти. Его зрачки сузились в вертикальные щели, ловя отблески огня сквозь дым. Там внизу мелькали тени с факелами в форме змей в руках бандитов из «Черного Клыка», шайки, что продавала девушек императорским евнухам. Они не впервые грабили эту деревню. И он не впервые их останавливал. Но сегодня все пошло не по плану. Боль началась с ребер — будто кто-то вогнал под кожу раскаленные клинья и начал проворачивать. Цзюнь Лун упал на колено, вцепившись в землю. Пальцы превратились в когти, разрывая глину, а в ушах зазвучал голос. Тот самый. Глубокий, как рев подземной реки, наполненный тысячей шепотов: — «Сломай их. Сожги. Ты же дракон...» — Нет! — он ударил кулаком в землю, чувствуя, как чешуя отступает, подчиняясь силе воли. Сегодня он не даст проклятию победить. Не станет чудовищем. Он сорвал с шеи амулет — высохшее сердце летучей мыши, завернутое в лист манго. Бабушка-знахарка из деревни дала его на прошлой луне: — «Когда боль станет невыносимой, разжуй. Это замедлит твое превращение». Горечь заполнила рот, но он заставил себя проглотить кашицу. Сердцебиение замедлилось на мгновение.

***

Бандиты не ожидали атаки с холма. Цзюнь Лун ворвался в деревню как тайфун, его плащ взметнулся, осыпая врагов золотыми искрами. Первый удар древком копья — и череп бандита треснул, но не разбился. «Не убивать», — напомнил он себе. Второй бандит, с татуировкой скорпиона на шее, замахнулся мечом, но Цзюнь Лун поймал лезвие голой рукой. Чешуя на ладони выдержала удар. — Ты... что ты за дьявол? — зашипел тот, отчаянно вырываясь. — Тень, — ответил Цзюнь Лун и ударил его в солнечное сплетение. Он двигался между хижин, как призрак: ломал запястья, выбивал оружие из рук, сбивал с ног. Бандиты падали, как подкошенные стебли, но он следил, чтобы ни один не погиб. Даже когда нож вонзился ему в плечо, он лишь вырвал его и швырнул в ближайшее дерево. — Бегите, — рычал он, хватая за шиворот молодого грабителя, дрожащего от страха. — И если вернётесь, я найду вас. Даже в аду. И когда последний бандит рухнул в грязь, Цзюнь Лун услышал шорох. Из-за плетеной изгороди, заваленной обгоревшим рисом, выползла девочка. Лет шести, в рваном платье, с лицом, испачканным сажей. Она смотрела не на спасенную деревню, а на его руку. Там, где плащ сполз, обнажилась чешуя — синяя, как глубина океана, мерцающая при свете пожаров. — Ма-ма... — девочка задрожала, поднимая камень. Цзюнь Лун замер. Он узнал этого ребенка. Месяц назад он спас ее, вытащив из реки. Тогда она смеялась, обнимая его за шею, и звала «братцем в блестящем плаще». — Ицин, — он сделал шаг вперед, но девочка в ужасе закричала: — Чудовище! Камень ударил его в висок. Потом второй. Третий. Кровь залила глаз, но боль от камней была ничтожна рядом с тем, что рвалось из груди. — Прекрати! — он поймал ее руку, чувствуя, как тонкие кости хрустят под пальцами. Девочка завизжала от боли. Из-за угла выбежали люди. Они увидели его: с когтями, чешуей, горящими глазами. И с ребенком их односельчанки в руках. — Это он поджег амбары! — завопил кто-то. — Драконья тварь! — Убейте его! Грязь, камни, обломки посуды — все полетело в него. Цзюнь Лун отпустил девочку, прикрывая лицо плащом. Перья феникса искрили, отражая атаки, но один камень все же пробил защиту, угодив в горло. — Я... не... — он попытался крикнуть, но голос предательски сорвался в рык. Чешуя поползла по шее. «Нет. Нет. НЕТ». Он рванулся вверх, подчиняясь инстинкту. Крылья, которых ещк не было, рвали мышцы спины, а кости ног ломались, перестраиваясь в змеиный хвост. Но он успел. Взлет был мучительным. Воздух ревел в ушах, а снизу доносились крики: — Смотрите! Он превращается! — Проклятый дракон! — Пусть сгорят его кости в аду! Он летел, пока деревня не стала размером с муравейник, а боль не затмила сознание. Потом он упал бещ сил и очнулся он в болоте у подножия горы. Грязь заливала раны, пиявки присасывались к чешуе, но так было лучше, чем людская злоба. — За что? — прошептал он в тишину, сжимая комок перьев, вырванных из плаща. — Я же спас их... Но ветер не ответил. Только лягушки в тростниках затянули свою песню: — Бе-ги, дра-кон, бе-ги... 2. Песня мертвой девушки Вода священного источника была холоднее воспоминаний о смерти. Мэйлин опустила руку в озеро, наблюдая, как рыбы с лицами младенцев обстреливают ее пальцы серебряными пузырями. Их щебет раздражал, словно детский плач за стеной. — Сто дней, сто ночей, а на сотую — кости станут пылью, — пропела одна рыба, кружа вокруг ее изящного запястья. — Пылью, пылью! — подхватили другие, выпрыгивая из воды. Мэйлин небрежно шлепнула ладонью по поверхности, раскидав их. — Заткнитесь, или выпотрошу вас и сготовлю суп. Рыбы захихикали, скрываясь в глубине. Смерть научила ее ценить черный юмор. Даже если шутки исходили от существ, напоминавших тела младенцев, родившихся раньше времени. Она подняла глаза к сводам пещеры. Сталактиты свисали, словно клыки древнего зверя, а между ними, в лунном свете, мерцали «цветы бессмертия» — кристаллы, выросшие из слез фениксов. Их голубоватое сияние манило, но Мэйлин знала: сорвать их можно только голыми руками. Иначе духи горы учуют обман. — Не боишься обжечься? — раздался голос за спиной. Мэйлин не обернулась. Она узнала шепот реки Ло — тот самый, что будил ее по ночам в царстве мертвых. — Ты же знаешь, что я уже не чувствую боли, — ответила она, вставая. Вода у ее ног закрутилась воронкой, и из множества пузырей возникла фигура. Высокая, полупрозрачная, с кожей цвета речного ила и волосами из водорослей. Дух реки улыбнулся, обнажив зубы-ракушки. — Ошибаешься. Ты чувствуешь его боль, — он указал на ее грудь, где под платьем зияла пустота. — Каждый раз, когда тебе лгут. Мэйлин сжала кулаки. Духи любили играть в угадайки. — Зачем пришел? Чтобы напомнить, что я разваливаюсь на куски? — Чтобы спросить: зачем вплетаешь цветы в волосы? — Дух провел пальцем по ее руке, оставляя влажный след. — Ты думаешь, они скроют правду? Духи горы уже шепчутся. Говорят, ты пахнешь перерождением. Она отшатнулась. Перерождение было запретной темой. Даже в царстве мертвых. — Я не просила их о помощи. — Но приняла их дар. — Дух наклонился, и его дыхание пахло тиной и гниющими лотосами. — Сто дней — это не милость, Мэйлин. Это испытание. Сможешь ли найти то, что украла у смерти? Рыбы снова вынырнули, затянув: — Укра-ла! Укра-ла! Мэйлин хотела ответить, но ее прервал какой-то звук. Голос. Мужской. Грубый, словно камни, перекатываемые течением, но в нем звенела мелодия. Та самая, что она слышала в ночь своего возвращения. — Он уже здесь, — прошептала она, забыв о предостережениях духа. Река Ло засмеялась, рассыпаясь каплями: — Удачи, мертвец. И не дай ему сожрать твою душу. Мэйлин вышла из пещеры, поправляя в волосах кристаллы. Они обжигали кожу, как лед, но это был единственный способ скрыть свою смерть. Водопад ревел, обрушивая тонны воды в бездну. В облаке брызг, словно рожденный самой пустотой, стоял он. Высокий, в плаще из перьев, с копьем за спиной. Его губы шевелились, напевая гимн Шу — ту самую песню, что пели жрецы, когда приносили ее в жертву. — «Где ты, мать-драконица? Твои дети спят в камне...» Мэйлин замерла. Каждое его слово вспыхивало алым светом. Ложь. Но какая? Она прищурилась, пытаясь разглядеть оттенки. Багрянец был густым, как кровь, но не зловещим. Скорее... грустным. — Ты не человек, — сказала она громко, перекрывая шум воды. Он вздрогнул, резко обернувшись. В его глазах, золотисто-змеиных, заплясали искры. Он схватился за копье, но не вытащил его. — А ты не живая, — бросил он, и его голос дрогнул. — Духи горы всегда берут плату за возвращение. Что ты отдала? Мэйлин коснулась ворота платья. Шрам под тканью пульсировал, напоминая о пустоте. — Все, — ответила она просто. Он шагнул ближе, и перья его плаща зашелестели, как сухие листья. Теперь она видела детали: шрамы на шее, похожие на следы от цепей, дрожь в руке, сжимавшей древко копья. И главное — чешую. Сине-черные пластинки, прятавшиеся под воротником, будто живая броня. — Зачем ты здесь? — спросил он, и его слова снова вспыхнули алым блеском. — Чтобы собрать цветы, — она указала на пещеру. — А ты? — Чтобы забыться. — Он повернулся к водопаду, и его плечи дернулись в подобии смеха. — Но, кажется, не выходит. Мэйлин приблизилась. Ее босые ноги утопали в холодном песке, но она не чувствовала дискомфорта. Смерть подарила странные привилегии. — Ты врешь, — сказала она. — Каждое твое слово горит пламенем лжи. Он резко обернулся, и копье оказалось у ее горла. Лезвие дрожало. — Ты что, колдунья? — Нет. Просто мертвая. — Она коснулась острия пальцем. Металл зашипел, покрываясь инеем. — А ты? Дракон? Демон? Он устало и обреченно опустил копье. — Проклятый. Водопад ревел, заполняя паузу. Мэйлин заметила, как его взгляд скользнул к ее волосам. Кристаллы «цветка бессмертия» мерцали, отражаясь в его глазах. — Эти кристаллы... — он начал, но замолчал, сжав зубы. — Они скрывают смерть, — закончила за него Мэйлин. — Как твой плащ скрывает дракона. Он засмеялся. Коротко и горько. — Мы оба маскируемся. Ты — под жизнь, я — под человечность. — А что под маской? — она наклонилась, поймав его взгляд. — Пустота, — ответил он, и в этот раз слова не заалели. Рыбы с лицами младенцев вынырнули у берега, затянув новую песню: — Сердце дракона, сердце феникса — оба разбиты, оба не живы! Мэйлин хотела заставить их замолчать, но он внезапно схватил ее за руку. Пальцы были горячими, словно угли. — Ты слышишь? Где-то вдали, за стеной воды, раздался лязг металла. И голоса: — Ищите перья! Император хочет увидеть их к рассвету! Он отпустил ее, лицо исказила ярость. — Охотники. — Твои товарищи? — спросила Мэйлин, но тут же поняла. Ложь императорских солдат заалела даже здесь, сквозь рев водопада. — Нет, — он вытащил копье. — Мои враги. Мэйлин вздохнула. Сто дней. Один уже прошел. Но что такое еще одна битва в ее новом существовании? — Спрячься, — сказал он, но она покачала головой. — Я умею останавливать драки. — Чем? — он усмехнулся. — Музыкой. Она махнула рукой, и из тени пещеры выплыл гуцинь . Древний инструмент, вырезанный из кости феникса, со струнами из жил горных духов. — Ты сумасшедшая, — прошипел он, но в его глазах вспыхнуло любопытство. — А ты? — она тронула струны. Первая нота заставила воду замолчать. — Готов ли ты стать легендой? 3. Битва на струнах Императорские охотники пришли, когда солнце коснулось вершин, окрасив небо в цвет запекшейся крови. Их доспехи блестели, будто чешуя тысячи карпов, выловленных из озера Лунных Слез, а луки, вырезанные из ребер горных демонов, скрипели под тяжестью стрел с наконечниками из обсидиана. Предводитель, мужчина с лицом, изрубленным шрамами-иероглифами, выступил вперед. Его голос пробился сквозь рев водопада, как нож через шелк: — Отдай перья феникса, ублюдок! — Он натянул тетиву, целясь в Цзюнь Луна. Стрела, пропитанная ядом сиреневого папоротника, дымилась. — Императору нужны они для... — Для ритуала, чтобы стать богом, — перебила Мэйлин. Каждое слово охотника пылало алым пламенем лжи, а его мысли — словно гнилые плоды — висели в воздухе. Она видела их ясно: император в башне из костей, пьющий эликсир из перьев, и как плата за бессмертие — его трескающаяся кожа. Цзюнь Лун зарычал, и звук этот был подобен землетрясению. Воздух вокруг него затрепетал, и плащ из фениксовых перьев рухнул на землю, обнажив руки, покрытые сине-черной чешуей. Когти, острые как клинки, вырвались из кончиков пальцев, а в глазах вспыхнуло золотое пламя. — Нет, не сегодня, — прошептала Мэйлин, шагнув между ним и охотниками. Ее босые ноги вросли в мокрый песок, будто корни древнего дерева. — Сегодня ты не станешь чудовищем. Она махнула рукой, и гуцинь, лежавший у подножия пещеры, — взмыл в воздух, словно птица. Кости феникса, из которых он был сделан, запели на ветру, а струны из жил горных духов натянулись сами собой. Прозвучала первая нота. Звук ударил, как осенний тайфун. Шлемы слетели, обнажив бритые головы с татуировками рабов. Стрела, выпущенная предводителем, разлетелась на куски, не долетев до цели. — Колдунья! — завопил кто-то, но вторая нота уже вздыбила воду. Водопад замер на миг, будто невидимая рука сжала его горло, а потом обрушился вперед сплошной стеной. Волна высотой с пагоду накрыла охотников, швырнув их на скалы. Доспехи звякали, как посуда в руках пьяницы, а луки ломались о камни. — Что ты творишь, безумная?! — Цзюнь Лун схватил Мэйлин за плечо, но тут же отдернул руку. Кожа была холодной, как могильный камень. Мэйлин не ответила. Ее пальцы танцевали по струнам, вырывая из них мелодию, которую она слышала лишь раз — в ту ночь, когда духи горы вернули ее из смерти. Тогда они пели эту песню, обматывая ее душу нитями из звездной пыли. Но теперь каждая нота обжигала. Кровь сочилась из кончиков пальцев, черная и густая, капая на гуцин. Инструмент жадно впитывал ее, а струны светились все ярче. — Ты же убиваешь себя! — закричал Цзюнь Лун, но ее смех перекрыл слова. — У меня и так всего сто дней жизни. Что значит потеря еще каких-то десяти часов? Охотники, промокшие и окровавленные, пытались подняться. Их предводитель, выплюнув зуб, вытащил кривой кинжал: — Возьмите ее! Надо обезвредить колдунью! Мэйлин ударила по струнам ладонью. Третья нота прозвучала как удар гонга. Воздух сгустился, придавив охотников к земле. Они корчились, словно под невидимым прессом, а их крики смешивались с воем ветра. — Спите, — прошептала она, проводя пальцем по самой тонкой струне. Звук, нежный как шепот матери, пополз по земле. Веки охотников задрожали. Последний стрелок, мальчишка лет пятнадцати, рухнул лицом в грязь, бормоча: — Прости, мама... И наступила тишина. Мэйлин опустила руки. Гуцинь упал на камни, издав жалобный звон. Она посмотрела на пальцы — кожа слезала лоскутами, обнажая кости. Но боли не было. Лишь холод, ползущий вверх по рукам. — Ты... — Цзюнь Лун стоял в двух шагах, его драконья сущность отступала, оставляя лишь дрожь в коленях. — Зачем? Я бы справился сам. Не в первый раз. Она хотела ответить, но земля вдруг дрогнула. Скалы запели. Низкий, вибрирующий гул наполнил ущелье. Из пещеры, где росли цветы бессмертия, выползло нечто. Каменный тигр. Его шкура была покрыта мхом и трещинами, будто его высекли из горы тысячу лет назад. Глаза горели зеленым огнем, а из пасти, усеянной сталактитами-клыками, капала вода священного источника. Каждая капля оставляла дымящуюся яму в земле. — Проснулся, — пробормотал Цзюнь Лун, хватая копье. — Из-за твоей чертовой музыки. Тигр рыкнул. Звук ударил их как волна, сбив с ног. Мэйлин упала на спину, чувствуя, как кристаллы в ее волосах трескаются. — Ничиожные смертные! — голос существа был скрежетом камней. — Вы разбили мой сон! Цзюнь Лун вскочил, прикрывая девушку своим телом. Чешуя на его руках вспыхнула синим светом. — Бежим, — крикнул он, но тигр уже прыгнул. Когти размером с сабли ударили по месту, где они стояли секунду назад. Цзюнь Лун оттащил Мэйлин в сторону, швырнув в чудовище копье. Но острие со звоном отскочило от каменной шкуры. — Бесполезно! — крикнула Мэйлин, хватая гуцинь. — Он же не из плоти! — Тогда что? — Цзюнь Лун увернулся от нового удара, толкая ее к лесу. Мэйлин все же ударила по струнам. Нота прозвучала фальшиво. Тигр зарычал, сотрясая утесы. — Его пробудила музыка! — она едва перекрыла грохот. — Нужно играть наоборот! — Что?! — Песню сна! Цзюнь Лун взглянул на ее руки. Костяшки пальцев белели сквозь дыры в коже. — Ты не выдержишь. — А ты не выдержишь превращения, — она улыбнулась. И в этот миг он увидел —настоящую сущность. Девушку с глазами, как звезды в колодце, и трещинами на лице, словно у фарфоровой куклы. Тигр прыгнул снова. Цзюнь Лун схватил Мэйлин за руку и кинулся в сторону. Когти чудовища впились в скалу, откалывая глыбы. — Играй! — закричал он, прикрывая ее. — Я отвлеку его! Мэйлин прижала гуцинь к груди. Ее пальцы дрожали. Она начала мелодию — ту самую, что усыпила охотников. Но тигр ревел громче, заглушая ноты. Цзюнь Лун снова метнулся вперед, подняв камень. — Эй, кошак драный! — он швырнул камень в зеленый глаз. — Поиграй лучше со мной! Тигр взревел, развернувшись. Цзюнь Лун побежал вдоль реки, уворачиваясь от ударов. Каждый прыжок чудовища оставлял ямы в земле. Мэйлин впилась пальцами в струны. Кровь лилась рекой, но мелодия крепла. Она пела без голоса, губами, сложенными в слова забытого языка. И тигр остановился. Его каменные лапы начали скрипеть, как двери древнего храма. Зеленые глаза померкли. — Еще, еще! — закричал Цзюнь Лун, прыгая через расщелину. Мэйлин ударила по всем струнам разом. Кожа на пальцах треснула. Тигр замер окончательно. Его тело начало застывать, превращаясь обратно в скалу. — Сп-а-ать... — прошипело чудовище, и его голова рухнула на землю. Цзюнь Лун подбежал к Мэйлин и схватил ее за талию. — Твои руки... — Бежим, — перебила она. — Пока он не проснулся. Они кинулись в лес, оставляя за спиной охотников, тигра и гуцинь, упавший у воды. Струны еще дрожали, издавая тонкий звон. — Вернитесь! — донесся рев, но уже намного слабее. — Вы... разбили... мой... Лес поглотил их.