это не твой Джонни

Идти по недавно взъерошенному Рыжему лесу было странно — Украина, зализывающая одну рану за другой, закрыла Зону отчуждения для несанкционированного посещения много лет назад, лишь недавно прибилась пыль от последнего дерзкого вторжения, а с тех пор — лишь самые отчаянные и влиятельные сталкеры попадали в Зону. Для разных целей — поиска артефактов катастрофы прошлого века, ностальгия по временам всевластия Союза, красивые урбанистически виды постапокалипсиса, желание приблизиться к чему-то таинственному, страшному, недоступному всем остальным. Бог знает сколько радиоактивной пыли налипло на подошвы, они пересекали лес уже несколько часов и уже подбирались к Припяти. Место давно потеряло то таинство, на котором держалось до запрета въезда в Зону отчуждения, но пейзажи — их время не трогало. Как дети, разворошившие песочницу, раскидавшие пластиковые плошки и намусорившие фруктовыми паучами, люди отдали Припять обратно на поруки природы, которая постепенно стирала урбанизм ластиком и оплетала зеленью и камнями свою территорию. Красиво — но страшно; страшно понимать, что как бы человечество не старалось стать видом иной, высшей формы, у природы для него все равно был уготован один путь — удобрять чернобыльник и осоку. Рыжий лес власти вмяли в землю еще в прошлом столетии — упрямые сосны впитали в себя радиацию после выброса, заразили почву на многие метры вглубь, не разлагались, а сохли, испуская радиоактивную пыль в воздух. Высаживали новые и новые деревья, привозили их сюда целыми питомниками, но итог был один — ржавая зараженная почва отторгала жизнь, заставляя осмос в коре играть по своим правилам, и когда БТРы кастовийцев опрометчиво бросились перерезать Киевскую область через Рыжий лес — то много из них быстро сгорело от лучевой болезни. Дожди исправили все, но бесшумный, мертвецки тихий, дохлый лес все равно хранил в себе крики тяжелого прошлого, которое нельзя было отпустить и забыть. Для Саймона и Джона, которые не видели своими глазами катастрофу на ЧАЭС, но бывали в Припяти не один раз, Зона отчуждения тоже не была чем-то незнакомым. Каждый из них бывал здесь хоть раз и по своим причинам, которые сейчас не хотел бы обсуждать — уж точно не на экскурсии. Бандиты и решалы с пост-советского пространства любили собираться здесь — темная серая гнилая обстановка, тишина, отдаленность от всех спецслужб и коррумпированность надзорных органов делала встречу здесь, пожалуй, вакуумной — никаких внешних факторов, никаких внутренних, лишь декорации заброшенного города, редкие одичавшие животные, буйная зелень, победившая бетон и кирпичи, здания советской постройки, памятники, насмешливое колесо обозрения. Словно напоминание приглашенному на разговор, что и такие места бывают, не только рестораны, отели и коттеджи. Макаров любил это место по своим причинам. Ни Саймон, ни Джон — не были свидетелями и этого события, капитан Прайс, не полетевший вместе с ними, со своим коллегой — капитаном МакМилланом — был тут, видел своими глазами, видел этот выстрел, видел, с чего началась ЧВК «Конни» и видел всю цепочку событий, после которого имя «Владимир Макаров» стало нарицательным бесчестному злу в человеческом обличии. Здесь, на разбитых разрухой центральных улицах небольшого типового советского городка, у подножия колеса обозрения, в сопровождении тройки серых русских ведер с гайками, в ватном тулупе и шапке на голове, из-под которой торчала черная сальная челка, местами испуганный, растерянный — много лет назад Владимир Макаров был молчаливо коронован новым хозяином мирового беспорядка. Здесь на его руках истек кровью Имран Захаев, здесь он бледнеющими губами передал правление «Красным спецназом» еще молодому Вове, здесь Вова на окровавленных дрожащих пальцах впервые почувствовал покалывания безграничной власти, а через слой крови он чувствовал ее лишь потому, что ни на чем, кроме как на крови — эта власть не строилась. Здесь, в Припяти, и родился тот самый Владимир Макаров, имя которого до сих пор помнил каждый оперативник каждой спецслужбы каждой страны, которая хоть как-то попала в его немилость — даже его собственная, родная. И здесь, в Припяти, им предстоит убить его. Разведка и крот доказали, что внутри спецслужб двух государств шли разговоры об открытии коридоров на границе для кортежа Макарова — Владимир вез с собой два КАМАЗа солдат и грузовик с оружием, в его черном тонированном «немце» место нашлось его правой руке — Нолану, и неизвестному человеку с искореженным о кулаки лицом. Алексеев ехал следом на «немце» поскромнее, легковую часть кортежа замыкали обмундированные и вооруженные до зубов «Альфа». Рыжий лес выплюнул Саймона и Джона на бесконечное поле, заросшее травой по пояс, они переползли его до окраины города и залегли в сухом редуте, засыпанном старой жухлой травой. Они выдвинулись в Припять сразу, как получили информацию от разведки — даже не переоделись, лишь сменили камуфляжные куртки на черные, чтобы не отсвечивать в темное время суток. До того момента, как сверкнул ксеноном первый джип «Конни», Соуп успел высказать предположение, что они опоздали или ошиблись — но шум хлопающих дверей, голоса, русская брань — давали понять об обратном. — Я все надеялся, — Джонни посмотрел на Саймона, и это немного обнадежило Райли — ведь Соуп молчал весь перелет и всю дорогу через лес, — что он оставил свои влажные мечты и занялся чем-то другим. Деньги у него есть, неужели так мало занятий в мире? Почему люди не меняются? Гоуст вытер прицел микрофибровым патчем на перчатке. Джонни обычно всегда болтал в засаде — даже когда они находились так непозволительно близко к опасности, но всегда это были несмешные шутки и залихватские байки — он никогда не задавался такими глубокими вопросами. Было видно, что их последняя, совсем свежая ссора, заставила в голове МакТавиша некоторые шестеренки шевелиться несмотря на ржавчину. И Саймону было ужасно стыдно за это. Только бы если он мог перекроить себя, только бы если он мог измениться… Да о чем он говорил? Он и сам в своем роде Макаров — такое же вечное бревно, взявшее курс на исправление только могилой. — Преследует какие-то свои цели, — Райли нервничал, но как странно — его не пугало, что он обеими ногами в здоровенной яме с прикопанной винтовкой в руках, готовый с минуты на минуту прострелить голову самому разыскиваемому человеку на планете сейчас; его пугало, что с Джонни они не смогут прийти к той глупой нормальности, которую они выстроили друг для друга, — неизвестно, желание править миром, его натуральная эгоцентричность или любопытство. — А к чему склоняешься ты? — Саймон знал эти нотки в голосе МакТавиша. Обида. Не на Саймона, ни в коем случае. Джон всегда обижался на себя. За свою безвольность и безусловную любовь к Саймону. За желание обжигать их обоих снова и снова. За неумение отпустить тогда, когда нужно эти им обоим. За непонимание чужих внутренностей и требование ответа тогда, когда ему ясно дали понять, что его не будет. — Люди не меняются, — Саймон смотрел в прицел — черные машины, грузовики вдали, оцепляющие живой массой периметр солдаты «Конни», отдаленный треск раций и тепловизоры — жалко, бесполезные, ибо SAS давно были вооружены портативными блокаторами. — Ты прав. Саймон стиснул зубы под маской, сжал кулак крепче — жаль из-за перчатки нельзя было уколоть себя в ладонь собственными ногтями. Зачем он закапывал себя все глубже и глубже своими тупыми словами? Он не понимал самого себя — а многие люди в его жизни ставили его в пример умного, рассудительного и вдумчивого человека; и вот он, не может держать свой длинный язык за зубами в мире, где он же прославился немногословностью. Полный придурок. Игра, правила которой он пытался навязать Джону, представляла собой адский хоровод из неразрешенный проблем Саймона в прошлом и пылких потребностей в настоящем. Звенья одной тонкой цепи отрывались друг от друга на ежедневной основе, выпуская все безумие из-за солевого круга. Саймон сначала утопал в чувствах к Джону, перебирал все, что произошло с ними за последние три года — черт возьми, они были знакомы так долго! — он до ужаса любил МакТавиша; но вот около года назад они съехались в небольшой квартирке Джона в Креденхилле, вечерами готовили ужин, встречали друг друга с работы, а вот, три месяца спустя Саймон одной ночью собирает все свои вещи и съезжает в мотель, потому что в тишине голоса в голове пели ему церковными мотивами, что он не заслуживает, не достоин, не заработал, только все портит. Вот — Саймон без остановки пишет Джону о том, что чувствует к нему, а вот — оставляет его в «непрочитанных» следующие два месяца. Вот — он целует его сам, приподнимает маску на публике для него, а вот — отмахивается от поцелуя неделю спустя ударом кулака в челюсть. И Джонни всегда ждал его, прощал, возвращался, терпел, уговаривал; черт, если бы все в этом мире не сдавались над своими делами с таким же религиозным усердием, как Джон, то мир был бы гораздо более приятным местом. Но кредит терпения и доверия был не безлимитным. Вот — Джон уже не догоняет его, Джон не пишет первый, Джон поворачивается спиной, когда они ложатся спать, и если Саймон убегает — то не догоняет его. В жизни Саймона было одно предательство за другим, они случались в том возрасте, когда он зарубил себе на носу, что ударить нужно первым — иначе ударят тебя. Он переучивал себя — но в итоге выбрал работать один. Джон появился тогда, когда Саймон решил, что один он останется навсегда — и с тех пор желание спокойного одиночества выло о том, что Джон тоже из тех, кто предаст, а безграничная любовь к МакТавишу щебетала о том, что не доверившись ему — можно потерять его навсегда. Джонни выглядел так, словно жизнь с ним была существованием на пороховой бочке, но более терпеливого и любящего человека было сложно придумать — шаровой молнией оставался Саймон, то припадающий к теплым рукам в поисках дома, то убегающий в попытках избавиться от собственных громких мыслей. Саймон хотел Джону всего самого лучшего — а Джон хотел его, Саймона. Но время шло, и как там внутри теперь думал Джонни — знал только Джонни. С Саймоном на эту тему он больше не говорил. И Райли хотел бы вернуть все на круги своя. Хотел бы… снова вести, а не быть ведомым? Хотел бы и дальше издеваться над Джоном своим характером, лишь бы не менять привычную рутину? Иногда Саймону казалось, что проще снять с карабина нож и воткнуть себе под кадык — лишь бы не мучать никого. Несколько раз даже пытался — но после рождественской ночи, когда не стало от рук его собственной беспомощности его семьи, он знал, что в нем нет духа покончить с собой. Нож скреб по острому уголку кадыка и снова отправлялся в ножны. — Подумать только, — пока Саймон сидел на периметре и выслеживал еще не показавшегося Макарова, Джонни примостился в кучу старой травы и расслабленно вытянул ноги — сегодня у него была другая задача; на запястье у МакТавиша были часы, но не его черные армейские «Джи-Шоки», а часы Уиллера — последний подтвержденный сохранившийся рабочий экземпляр из АПВ, который спасатели извлекли из-под обломков здания. — Есть другие миры. Другие мы, живущие другой жизнью. Макаров решил отравить существование и им? Часы Уиллера ничем от обычных не отличались. Циферблат поворачивался в разные стороны, экран тускло подсвечивался, буквы латинского алфавита означали режим работы часов — от покоя до фазы образования кротовины. Соуп сказал, что они не издавали ни звуков, ни вибрации, разве что если вертеть циферблат, то в рабочей фазе несильно грелась прислоняемая к запястью железная плата часов. Такое крошечное устройство — а могло сделать что-то не укладывающееся в головах. Отправить в другой мир — с ума сойти! Но Саймону такая близость от неизведанного не была интересна. Его волновало то, что происходило сейчас у него в собственном мире. — Может, не удалось навести шороха здесь, и он решил попробовать повторить тот же трюк в другом мире? План у него уже есть, осталось только успешно реализовать его, — сказал Саймон. — Шел бы он нахуй со своим комплексом бога, — фыркнул Джонни. — Нам дается одна возможность, и если мы ее проебываем — мы делаем это с концами. Существование параллельного мира не дает нам кнопку рестарта. — А если у тебя была бы возможность что-нибудь начать сначала? — зачем-то спросил Саймон — был отвлечен на слежку и просто говорил то, что вертелось на языке. — Даже скорее возможность изменить что-то. Ты изменил бы? Джонни молчал так долго, что Саймон решил, что МакТавиш не хочет отвечать на его вопрос. Погода портилась, с севера неслись густые дождевые облака. Шум ветра заглушал перехватываемый сигнал раций, портативная станция не справлялась, да и по рациям не передавали ничего важного — только информацию о перемещениях двоек по периметру; самое важное бойцы оставили для внутренней защищенной связи. Действием вслепую работу ОТГ назвать было нельзя — они отлично знали город, как облупленных знали «Конни» и обладали безграничной духовитостью, когда дело шло о проникновении прямо под нос противника. Обсуждать им было нечего — также хорошо они знали и друг друга. Саймон знал, что по его небольшому сигналу Джон отправится на вылазку, Джон знал, что Саймон прикроет его задницу ценой своей жизни. — Да, я кое-что изменил бы, — хрипло ответил МакТавиш бесконечность спустя. — А ты? — Я тоже, — поспешно ответил Райли, глотая воздух, словно выброшенная на сушу рыба. — Понятно, — сухо уронил Соуп, не утруждая себя лишними движениями — как смотрел им за спины, провожая утекающее на запад талое солнце, так и не переставал. — Не спросишь, что бы такого я изменил? — если не инициировать этот разговор самому, то не получится и качественных извинений — только вот где настал момент, когда Джон перестал считать их искренними? — Не будь жалким, Гоуст, — цыкнул Джонни, и Саймону пришлось замолчать. Они были на работе — это не позволяло Саймону просто броситься в колени Джона, как он делал это обычно, пытаясь загладить вину. Слова так туго стягивались с языка, порой невыносимо было говорить даже самые обычные вещи. Райли мог только прижиматься лбом в холодной испарине к любимым рукам, надеясь, что ему дадут еще один шанс, еще одну возможность ошибиться. Джонни никогда не торопился поднимать его с пола — чаще всего опускался к нему сам. Сейчас Саймона рвало от желания извиниться перед МакТавишем, но привычного козыря в рукаве у него не было, более того, нельзя было потерять концентрацию и расчувствоваться, нужно было держать себя в руках — пока что до конца не было известно, что замышляют «Конни», где Макаров и к чему это все приведет. А попытка извиниться всегда оставляла от Саймона эмоциональный колодец с холодными стылыми водами. — Люди ведь не меняются, — черная куртка Джона шуршала под лохматым гилли, Гоуст повернул к нему голову, посмотрел на скрытое под балаклавой лицо — помнил каждую морщинку и царапинку, каждую указал бы с точностью до миллиметра. — Не меняются, — спорить с действительностью не было смысла, фигурки в прицеле мелькали туда-сюда, картинка расплывалась от непрошенных слез. — Тогда у меня ничего не получится даже с новой попытки, — похоронил всю надежду в разговоре Соуп. Был бы в наушнике хотя бы Прайс, мелькала хотя бы Ласвелл — но связь была ограничена и доступна только по запросу, из-за этого в моменты молчания Саймон находился сам с собой в своих мыслях. Не спасало и то, что они оба не могли притормозить этот разговор, оба расчувствовались в самый неподходящий момент, оба злились или были огорчены. В моменте им казалось, что это никак не повредит работе, но Райли знал, что это никогда не приводило ни к чему хорошему. — Прости меня, — вздохнул Саймон. — Тебе не за что извиняться, — голос Соупа был ровным, безразличным, лишенным привычных ему эмоций — это ранило сильнее обиды. — Ты такой человек, какой ты есть. Это исключительно моя проблема, что я влюбился в самого конченного идиота на свете. — Сам ты идиот, — усмехнулся Гоуст, когда услышал в голосе малейший всплеск иронии — значит, Джону было не все равно. — И снова, — обмен смешками «миром» не являлся. — «Сам ты идиот, Джонни», — он говорил свое имя с той самой вымученной нежностью, с которой было позволено говорить только Гоусту — даже столько циклов страданий спустя. — А не «я тоже тебя люблю». — Я не понимаю, почему это так сложно, — Саймон сглотнул нарастающую панику — на мгновение ему показалось, что они отбросили эту тему куда-то в багажник, но Джонни понадобилось шесть слов, чтобы одной пулей прострелить ему оба колена; сколько сил уходило на то, чтобы просто смаргивать влагу с глаз и наблюдать за машинами в прицел. — Сложно что? — шикнул Джонни — кипело горячее большое сердце, кто-то из них должен был порваться. — Любить меня в ответ? — Сказать тебе это вслух, — Саймон стиснул зубы — он был в той позиции, чтобы прикрикнуть на Джона, приказать ему заткнуться и работать, но он не мог, и это бессилие, отпечатанное в каждом его действии, убивало их обоих. — И так во всем, — МакТавиш отчаянно всплеснул руками, но тут же обнял ими себя, унимая пробежавшую по телу дрожь. — Я тяну из тебя слова и получаю молчание в ответ. Я делаю к тебе шаги — ты держишь дистанцию. Это так выматывает, Саймон. — Ты устал от меня? — наверное, услышать определенный ответ было бы легче для них обоих — только вот шли месяцы, и никто не рисковал разорвать эту порочную цепь. — Да, — по пустому небу пробежал гром, раскидывая это утверждение по всем мертвым уголкам Припяти. — Я устал. Вопреки протоколу, Саймон отнял лицо от оптического прицела — лишь на мгновение, краем глаза взглянул на Соупа — такого же разбитого, как он сам, вернулся к наблюдению. Работа, особенно вдали от дома, всегда была спасением от его демонов, адреналиновые шоты в горячих точках с каждым шальным выстрелом около головы отдаляли его от собственной несостоятельности, как хорошего человека. Иллюзия спасения мира от плохих парней заставляла его забывать, что он сам являлся плохим парнем — но только для того самого единственного человека, который разглядел в нем хоть что-то хорошее. Пришлось снова скользнуть микрофиброй по прицелу, но уже со стороны снайпера — хрустальное стеклышко пачкали горячие слезы. — Все… кончено? — как ребенок, Саймон, блять, не мог угомониться. — Мы на работе, — но единственный ответственный взрослый напомнил, почему им не стоит падать в эту яму с головой; как же плохо, что они сейчас были не в мирном местечке, в котором можно было сорвать голос, но прийти к общему знаменателю. — Нам нужно сосредоточиться на задании, пока мы не проебали мировой порядок в очередной раз. — Принято, сержант, — Саймон шмыгнул носом, подтянул руку к лицу и вытер влажные глаза. Невозможно было увидеть его таким больше ни в какой ситуации в жизни. Только с Джонни — и из-за Джонни он мог быть таким. А что самое худшее — этого не было бы, не будь он сам таким идиотом. Соуп был абсолютно прав на счет него. Если глянуть вдаль, то на площади универмагов все еще были руины парка развлечений. Колесо обозрения с желтыми корзинками обзорных сидений так и не получило возможности официально запуститься вместе с остальными аттракционами — авария на станции произошла за пять дней до того, как было запланировано открытие. Так и стояло оно все это время, обездвиженное, ржавело, но не рассыпалось, со временем — стало символом заброшенного города, напоминанием о том, что даже радости жизни могут стать хладным могильным камнем. На фоне синеющего от буйного ветра неба желтые кабины колеса распускались как нарциссы на чистом поле, качались из стороны в сторону по своей оси, скрипели — а скрип тонул в ветре. Тенью колесо падало на место скопления машин. Пока с грузовиков лишь выгрузились солдаты, но не было видно глав ЧВК — прятались по тачкам, как крысы, боялись встретить на периметре кого-то, кто может помешать их планам. Местность Припяти позволяла спрятаться даже от самых чутких глаз, гилли и термальное одеяло делали их невидимыми для тепловизоров «Конни». Время неуверенно двигалось по азимуту вниз, уходя, забирало с собой остатки тепла, брошенного под ноги янтарной россыпью. Вместе с теплом — забирало шаткое спокойствие, приближало к встрече, которую ОТР-141 хотело бы зарубить еще много лет назад. — Периметр? Чисто? — Соуп вышел на внутренний канал связи, там его голос звучал буднично, словно разговора раньше не было вовсе. Саймон, кажется, выучил каждого бойца «Конни» по глазам, пока смотрел в их лица, мог пересказать по плану карты каждую травинку и камешек на склоне, мог нарисовать линии, по которым двойками ходили бойцы «Конни» — а небо менялось лишь из-за сгущающейся черноты, которая переплеталась с высокими соснами в пиках их игольчатых крон. Исчезающие в плотных низких облаках птицы после не возвращались, а вот черная статичная точка двигалась по одной высоте, вперед-назад, словно по натянутому невидимому канату. — Дрон, — сухо сказал Гоуст, наблюдая за движением беспилотника — он на автопилоте двигался в их сторону. — Гексакоптерный. На основе «Риппера». Несет заряд. Жаль, что мы слишком хорошо спрятаны, все усилия «Конни» напрасны. — А ты времени не терял, — Джонни даже пустил в голос такую любимую Саймоном смешинку — но ненадолго. — Могу же я хоть к чему-то серьезно относиться, — Гоуст хорошо сделал свое домашнее задание и не переставал наблюдать за американской переделанной болванкой, наверняка купленной «Конни» на черном рынке за копейки — она пронеслась высоко над их головами и не отметила хорошо замаскированный тепловой след. — Кажется, — Соуп ощутимо стиснул зубы, — мы не можем опустить определенную тему. Давай договоримся, что сейчас, пока дела разогреваются, мы оставим этот разговор до дома, а, Гоуст? Ты же очень хорош в том, чтобы молчать, мать твою. Обещаю тебе, мы расставим все точки над «и». — Хорошо, Джонни, — точка. Потому что не смысла накаливать вольфрамовую нить в полой колбе, переполненной этими ощущениями — они все еще два профессионала, которым нужно закончить дело. Долг — он всегда стоял на первом месте, и наверное потому что Гоуст много лет назад поклялся жить ради кого-то, потеряв свое лицо навсегда — сейчас не мог вернуть все обратно и попробовать пожить ради себя. В веренице убегающего времени всегда был один тюк, груженный такими отложенными разговорами, и редко когда с него снимали сумки, чтобы распаковать спрятанные вглубь тем — но сейчас Соуп был прав, нужно было забыть об этом — несмотря на то, что хотелось забыть как раз-таки о Макарове и его своре вшивых собак. «Конни» вывозили только за счет беспринципности и жестокости. Они не играли по правилам, которые были установлены всеми остальными — они брали неспортивное поведение, умножали его вдвое и делали это своим кодексом чести. Наемники всегда казались Гоусту отщепенцами, которые выбрали самый простой путь, смерть в обмен на деньги, но шли годы, и Гоуст переставал думать, что простой путь — неправильный. Великобритания посылала их за такими же дорогими головами, за какими охотились ЧВК, посылала их на те же мероприятия, на которые приглашались ЧВК; и это все за оклад и ветеранскую корочку, а еще — заранее выделенное местечко на херефордском кладбище «только для своих». Но даже картели не были настолько отвратительными, каковыми являлись «Конни». Картели занимались своими делами, рубили бабки на мировой наркотической зависимости и преследовали своих врагов; «Конни» лезли в чужие дела, делали бабки на мировом страхе и не гнушались жизнями даже своих самых преданных солдат — как и гражданами стран, флаги которых эти солдаты носили рядом с нашивками с группой крови и резус-фактором. И сейчас — «Конни» пожертвовали сотней жизней ради чего-то, что может и не работать вовсе. Макаров в отчаянии, это его последняя дверь, которую он еще не попробовал на вариант открытого или закрытого замка. Гоуст чувствовал это, потому что обычно Макаров не позволял себе выныривать из своих гнилых вод до тех пор, пока его план не будет отточен на бумаге и полигоне, пока уверенность в успехе не будет капать, как вспенившаяся слюна с пасти бешенного животного. А сейчас — «Конни» позволяли им гулять по их тылу на прямых ногах. Выкрашенные под жухлую осеннюю траву гилли позволяли идеально смешиваться с припятским зеленым ковром, высокая нескошенная растительность помогала прятаться и не переживать о том, что их раскроют по тому, как колышутся тонкие хрупкие колоски — ветер гулял по ней и создавал на бесконечной глади паутинистые узоры. Гоуст шел первым, на Джонни были стороны и оставшееся позади поле — Гоуст не слышал его шагов, потому что знал, что Соуп повторяет его шаги, сам того не понимая. Халатность «Конни» подпускала их все ближе и ближе. Один из черных «немцев», до этого стоявший поодаль лишь заведенный, словно на «низком старте», заглох. Пассажирские двери с обеих сторон открылись, неприятное отекшее лицо Нолана показалось из-за тонированного окна с ближней стороны, черная лохматая макушка — с другой. Силуэт залез в нагрудный карман черной рубашки рукой в черной перчатке без пальцев, вытащил пачку сигарет, зубами достал сигарету — один из солдат «Конни», шедший мимо, предложил командиру огонек, и черноволосый силуэт на мгновение склонил голову, приподнялся уже с зажженной никотиновой палочкой и повернулся в профиль — это был Макаров. Разваленные каменные старые хозяйственные постройки выступили чем-то вроде временного укрытия. Лопатки через гилли чувствовали холод старого замшелого камня. Гоуст смотрел на развернувшуюся сцену с одной стороны, Соуп — с другой. Саймон не мог видеть его, иногда слышал ровное уверенное дыхание. Макаров уверенно вышел из-за машины — в черной гражданке и бронежилете поверх, он выглядел гораздо более худым, острым и нервным, сильно отличался от того, каким Гоуст помнил его, когда видел в последний раз. Макаров тянул сигарету жадно, сплевывал оседающий на горле никотин, и когда он подошел к единственному выделяющемуся среди толпы солдат человеку — парню в черепаховых очках и темной джинсовой куртке, то посмотрел на свою руку — вместо «Ролли» на грубом запястье были часы Уиллера. Макаров провернул циферблат, и если Вик учил Джона обращаться с часами аккуратно ввиду их чувствительности, то Макаров вертел их словно диск на диджейском пульте, небрежно, злился, когда дисплей не отзывался. Очередной всплеск злости Владимир сорвал на парне в джинсовке. Показав ему темный циферблат часов, он толкнул его обеими руками в грудь, заставляя его пошатнуться и упасть на землю, а следом — начал пинать его и не останавливался до тех пор, пока не подошел никуда не спешивший Алексеев и не остановил Макарова похлопыванием по плечу. Раскрасневшийся Владимир вытер мокрые губы и со звериным оскалом наклонился к избитому парню. — Сколько, блять, можно? — вскрикнул он. — Почему эта хуйня не работает?! Гоуст поморщил носом — после стольких лет охоты за Макаровым он мог понимать даже беглый русский. Соуп тоже понимал Макарова — краем глаза Саймон мог видеть его вытянутую руку, которой Джонни жестикулировал, интерпретируя слова Макарова. Эта забота щемила глубоко в груди. — Может, вы лукавите? — парень потерял свои очки в пыли и плевался кровью. — Может, самое серьезное ваше впечатление было где-то в другом месте? — Мне тут, сука, с металлоискателем бродить? — Макаров хотел пнуть парня еще раз, но чернобородый хмурый Арес оттолкнул его от него — это давало Соупу и Гоусту понять, что Макаров здесь находился в окружении самых близких солдат, перед которыми не боялся потерять свое лицо. — Вам нужно сосредоточиться на идее перемещении в иной мир и… — парень сел на земле, но Макаров не дал ему встать — размахнувшись, словно желая ударить по футбольному мечу, он влепил пыльным сапогом по его голове, и мужчина завалился на землю, как мешок, упавший из кузова грузовика. — В иной мир я сейчас тебя отправлю! Что ты несешь? — орал Макаров, но теперь его под руку держал Арес, не подпуская его к пареньку, крепкий котелок которого позволял ему вставать с земли из раза в раз. — Ты говорил мне, что если я нажму эту и эту кнопку, я смогу отправиться туда, куда нужно! Солдаты «Конни» не прекращали патрулирование, но с появлением Макарова на площадке — движение отчетливо замедлилось, словно никто не хотел оказаться следующей целью командира; или же солдаты наблюдали за ранее неслыханным поведением Макарова, мотали на ус, чтобы потом обсуждать в курилке. Солдатская каша была простой, неважно, что ты был таковым в элитном подразделении самой страшной ЧВК в мире, оставившей после себя наибольшее количество кровавых следов, которые и тянулись в одно место, и растягивались из него; нашивка «Альфа» делала их силой лишь вместе, но по отдельности — по отдельности они становились глупыми и ведомыми, как аквариумные рыбки. Ходить «двойками» придумали не дураки, и конкретно этот солдат — тот самый, что сейчас из любопытства шел на каменное укрытие Соупа и Гоуста, явно был дураком. Он не видел их, смешивающихся с окружением тонкими мазками, он шел словно по неизвестному им изгибу, но было предчувствие — он заглянет к ним. И они воспользуются моментом. Плана, как такового, у них не было, разве что подобраться поближе к Макарову и убрать его чистым в голову. Наилучший исход — забрать его живым, но для этого придется перестрелять пару десятков чвк-шников, а из такого огня Макарова, возможно, достать уже не получится. Один раз они уже совершили ошибку, отдав возможность суда над Макаровым России — и к чему это привело? Они не упустят вариант сравнять Макарова с землей или упечь его навсегда в европейскую тюрьму. Солдат шел и шел на них, даже не держал руку на оружии — скорее всего искал укромный уголок, чтобы справить нужду, потому что постоянно оглядывался назад, пытаясь понять, не хватились ли его сослуживцы. Секунды растягивались на долгие годы, стоило солдатику забрести в логово, как в его шею, сверкнув, вонзилось лезвие ножа. Гоуст зафиксировал руку солдата «Конни», не давая ему дотянуться до рации. Испуганные глаза, голубые-голубые, иссохшиеся от ужаса, медленно закрылись, и Райли положил обмякшее тело на траву. А вот теперь план сформировывался на глазах. По комплекции солдат походил скорее на Джонни, чем на Саймона — поэтому к врагу поближе подберется именно МакТавиш. Соуп переодевался, как пожарник, натягивал черную экипировку, перевешивал на себя провода коммуникации, напялил балаклаву и шлем, постучал себя по каске и повернулся к Гоусту — Саймон в это время свалил тело солдата в канаву и подоткнул шмотки Джонни под разваленный камень. Соуп посмотрел на боекомплект, доставшийся ему в наследство — он оказался полным, натянул балаклаву на нос и в целом оказался тяжело различимым с убитым двойником. Саймон очень не хотел отпускать его, но не мог сказать это вслух. — Осторожнее, — прошептал он, кладя руку ему на плечо. — Конечно, — Джонни говорил так, словно он выходил выносить мусор, а волнение Гоуста было чем-то ненужным и даже обидным. — Нас еще ждет разговор дома, — и он потянулся к его лицу, касаясь губами его губ через две балаклавы и сотни километров, которые предстоит преодолеть им обоим, когда они наконец сядут поболтать. Что-то на длинной цепочке скользнуло по шее Саймона, он опустил глаза на свою грудь — это был дог-таг Джонни, стандартная овальная жестянка с гравировкой его данных. Он отдал ему ее, чтобы не греметь, чтобы никто не смог увидеть ее, отличную от жетонов «Конни», на его теле — но вместе с этим отдал Саймону возможность найти его тогда, когда дела пойдут неблагоприятным путем. Джонни не держался за свой дог-таг, хоть и носил его почти религиозно — но сейчас ему было важно, чтобы он оставался у Саймона. До появления Соупа в жизни Саймона Гоуст почти всегда работал один, а если работал с кем-то, то он был дополнением к уже сформированной компании, приходил в группу тихо, сваливал их нее тихо, не поддерживал ни с кем контактов, относился к лицам, которые видел на работе, как к тому, что он оставляет на работе. Когда он начал работать с Джонни — все поменялось, он перестал представлять себя как что-то раздельное с ним, он понимал его без слов, иногда не нужно было даже жестов, чтобы обсудить сложный план — он все видел в его глазах. Не страшно было оставаться одному — страшно было оставлять одного его; но Соуп знал, что он — не один, что стоит хоть чему-то пойти иначе, то Гоуст тут же перебьет всех. Джонни не оглядывался, когда спускался с пригорка вниз, к остальным, не оглядывался потому, что был уверен в Саймоне. Для Гоуста это становилось дороже чем «я тебя люблю». Пока что все шло бесшовно. Погода портилась, маскируя в себе волнения как Макарова, так и его личного состава. Джонни присоединился к небольшой группе солдат, смешиваясь с ними и даже завязывая небольшой разговор с кем-то — Гоуст слышал из болтовню по внутреннему каналу связи и мог ориентироваться на услышанное, смотря в прицел то на одну цель, то на другую. Владимир вымещал злость на парне, который, очевидно, обещал ему рассказать, как работают часы Уиллера, но дело не двигалось с мертвой точки, а плана «Б» Макарова ОТГ-141 не знали, значит скапливающееся напряжение нужно было как-то спустить. Джонни завел руку за спину и сложил из пальцев в черной перчатке «пистолетик» — их кодовое для «самое лучшее время чтобы устранить ебанную цель». Гоуст поджал губы — на запястье Джона были такие же часы, как у Макарова. Кожу под гилли, раскрасневшуюся от пота, холодил добавившийся к своему собственному дог-таг Джона. Очередной раскат грома заставил землю вздрогнуть, наэлектризованный воздух шептал — вот-вот начнется дождь, которые сделает видимость нулевой, а их план — провальным. Саймон был из тех снайперов, которым не нужно было прищуривать второй глаз или задерживать дыхание, чтобы выстрелить и попасть точно в цель. Все, что ему нужно было — это повернутая в профиль башка и несколько секунд, чтобы прикинуть поправку на ветер. Он залег в высокой траве, его гилли делал его тюком несобранного сена. Джон сжал кулак. Пора. Пуля свистнула над головой Джона, прошла в сантиметре от черного вихра на голове Макарова и попала в руку Ареса. Сердце Гоуста на мгновение остановилось, но тут же забилось с двойным усердием. На осознание произошедшего времени не было ни у них, ни у «Конни». Нарушив одно из священных правил Зоны отчуждения — не стрелять — они развязали хаос невиданного масштаба. Несколько двое «Конни» тут же бросились вверх по склону, но Саймон снял каждого из них еще на подходе, Арес повалился на землю, шокированный и поверженный крупнокалиберной пулей, Макаров засуетился — но его на землю тут же повалил Джонни, вступая с ним в рукопашную борьбу. Капли накатившего дождя забарабанили по отравленной земле. В одно мгновение непроглядная чернота стянулась над покинутым городом, похоронив их в радиоактивном пепле. Саймон закинул винтовку за спину, вооружился пистолетом, провел рукой по поясу с ножами и понесся вниз. Связь с Джоном на таком расстоянии во время дождя не работала, а он не мог не слышать его в такой момент. «Только бы успеть, только бы успеть!» — вопил голос в голове, заставляя его бежать на запах, оставленный любимым телом, хладнокровие смылось дождем, внутренности закипали от волнения. Один за одним солдаты ЧВК ложились в траву от его ножа. Саймон не вытаскивал пистолет, чтобы не выдавать себя в завесе дождя, натыкался на противника — бил сильным ударом в шею, натыкался — бил, повторял из раза в раз, оставляя на траве кровавый след, тут же смывая его водой. Несколько громких выстрелов без глушителя даже в такой ливень — и кто-то обязательно засечет их, нельзя было дать обнаружить себя стороннему зрителю. Гоуст добрался до одной из иномарок, огляделся по сторонам, а когда выглянул из-за капота, то не поверил своим глазам. Протоптанная тяжелыми сапогами опушка была освещена теплым статичным тусклым светом. Он разливался из-под спины лежащего Макарова — в воздух была вздернута окровавленная рука, в ладонь который был воткнут нож Джона. МакТавиш лежал рядом, тянулся к Макарову, но не к ножу — к часам. Свет расчертил на траве идеальную окружность, поглотил ее ослепляюще белым, устремился вверх, заставил всех, кто смотрел на это, сощуриться, потому что смотреть было больно — и затем Макаров и МакТавиш исчезли. Словно их никогда не было на этом месте. Остался только свет, теперь поднимающийся светлячками-частичками в воздух вопреки проливному дождю, который прибивал к земле даже кислород. Саймон моргнул несколько раз. Без сознания под машиной лежал парень в джинсовке, которого лупил Владимир, стонал под колесами большегруза Арес, стиснув зубы — с них поднимался коснувшийся их свет, но сами они, в отличие от Владимира и Джона, были на месте. От Соупа и Макарова — осталась только примятая трава и светящаяся белым золотом окружность на траве, которая рассыпалась и улетала вверх. Одна из частичек пролетала мимо Саймона, и когда он попытался поймать ее ладонью — она прошла сквозь нее. Ослепленные светом солдаты «Конни», вернее, остатки их отряда «Альфа» — стали легкой мишенью. Гоуст перестрелял их из пистолета, а если и не попал по кому-то, то сейчас они едва ли понимали, что им делать дальше и куда докладывать о произошедшем. Гоуст, еще не пораженный жуткой реальностью, в которую он окунулся, свалил к ученному под тачку истекающего кровью Алексеева и убитого им Нолана; поднялся на ноги и оглянулся. Заложенные ватой уши наполнились писком, словно его только-только настиг ослепляющий свет, но Гоуст видел своими чертовыми глазами, как Макаров с пробитой ножом ладонью отталкивал от себя опрокинутого на лопатки Соупа, а потом они оба упали в лужу всепоглощающего света, растворившись в ней без остатка. Миллион мыслей хлынули через узкий шлюз головы Гоуста, стоило ему осознать — нигде на периметре Джонни нет, ни живого ни мертвого. Коммы молчали — не скрипели, ни хрипели, ни издавали помехи, молчали так, словно провода были отрезаны и запаяны с той стороны. Не осталось даже клочка одежды на траве, не осталось ни волоска, упавшего с головы, не осталось ничего. Нолан с простреленной головой, Алексеев, издающий последние предсмертные хрипы, безымянный ученый, лежащие под порогом машины, наверное, должны были быть сохранены Гоустом как важные свидетели по этому делу, но Саймон даже не пытался помочь им, не пытался уберечь себя от солдат «Конни», которые могли вернуться за ним или за своими командирами после побоища. Скинув перчатки, Гоуст рыл голыми руками мокрую землю в том месте, в котором последний раз видел Джонни — он не мог смириться с тем, что от него не осталось даже тела. Этого не могло быть. Просто не могло быть? Неужели эти гребанные часы Уиллера действительно запустили его в другой мир? Где бы сейчас ни был Джонни — Саймон откопает его. Он же пообещал ему, что они поговорят. Саймон так много хотел сказать ему. Комья земли летели в разные стороны, дождь заливал выкопанную яму, превращал радиоактивную пыль в грязь. Вертолет прилетел за Саймоном, когда кончился дождь. Рокету, пилоту вертолета, пришлось подраться с Гоустом, чтобы забрать его оттуда вместе с телами солдат «Конни». С обломанными ногтями, грязный, окровавленный Гоуст сидел в углу вертолета и игнорировал попытки связаться с ним, смотрел на сжатую в кулак ладонь, в которой лежал дог-так Джонни на длинной цепочке.