это не твой Джонни

Когда вертолету позволяют приземлиться прямо на перекрестке двух довольно оживленных, но сейчас перерытых панцирями военной техники, авеню в Чикаго, то дело не может не пахнуть керосином. Его, как и запах газа, гари, нечистот и пепла Саймон начал чувствовать еще тогда, когда их пилот получил разрешение на пересечение границы городского воздушного пространства, закрытого от полетов незарегистрированных вертолетов — наверняка жители Чикаго слишком много жаловались и выбили у мэрии возможность заставлять богачей огибать город во время своих перелетов. Центральная часть города была окутана черно-серой дымкой недавнего пожара, произошедшего прямо посреди таких же невысоких трехэтажных зданий — Шестнадцатое авеню, спокойное прогулочное место с кубиками аккуратных домов и небольшими бизнес-центрами, теперь было облеплено черно-желтыми лентами «do not cross», полыхающими алыми конфетными сиренами машин скорой помощи и военными джипами, набитыми в относительной узкой улочке. Саймон смотрел в окошко на город с высоты птичьего полета, когда они пролетали над этой улицей. Все в порядке, типичная американская картина мира, припаркованные машины, кафе, магазины, цветочные, кофейни — но ни одного человека на улице; и прямо посреди простенькой терракотовой старенькой архитектуры города — разрушенный бизнес-центр, который ввалился сам в себя от мощного взрыва, похоронив под бетонными плитами нескольких обвалившихся этажей всех, кто работал в нем этим спокойным будничным днем. Экстренные службы разбирали завалы ненормально толстых бетонных плит, но еще не до конца был потушен огонь — и пожарные, толкаясь плечами с парамедиками, пытались выполнять свою работу. Было жутко видеть всегда относительно спокойный город в такой панике. Было жутко видеть один глубокий надрез прямо на чистом теле, потому что Гоуст привык к тому, что такие разрушения не приходят одни — также карточным домиком складываются соседние здания, покрываются трещинами оживленные дороги, покрываются пылью и бьются осколками приветливые голубые окна. Теракты и любые акции, призванные напугать мирное население, таргетированные в голову людей, далеких от войны и политики — всегда казались Саймону чем-то страшным, нечеловечным; наверное, чтобы ловить тех, кто считал эти акции приемлемыми — он и пошел в свое время в SAS. А «наверное» — это потому что он наверняка уже и не помнил, почему пошел в SAS. Но помнил, почему остался. Газ всю дорогу торчал в телефоне, переписывался с каким-то парнем, с которым Гоуст уже замечал его раньше — этот парень на черном SUV, вроде, Toyota, уже как-то появлялся и около базы в Креденхилле, и в Лондоне — у главного управления, как-то даже заглядывал в бар, когда TF141 были там одним пятничным вечером — но в тот вечер Газ и тот парень были сдержанными и даже не приобнялись при встрече, лишь проболтали весь вечер около барной стойки. Прайс задумчиво смотрел в окно — когда кэп не обладал всей информацией о деле, в которое им приходилось погрузиться по локоть, он частенько оставался со своими мыслями один на один, оставляя лишь свои опустевшие голубые глаза единственной ниточкой с этой вселенной. Соуп спал. Саймон покосился на него — сейчас маску не придавливала плотно надетая каска, от чего акриловый череп лежал волной на голове и обрезал угол обзора Саймону, но он видел — Соуп спал, пользовался лишней минуткой спокойствия перед тем, как ему придется включиться на полную. Руки во сне обнимали себя самого, он держался ими за лямки разгрузки на ключицах и наклонил голову вперед, упираясь каской в выступ петли двери. Совершенно беззащитный, но держащийся просто отлично даже во сне. Саймон хотел бы в очередной раз прокрутить в голове причину, по которой Джонни, в отличие от всех остальных членов отряда, сейчас нуждался во сне, но они уже приземлялись. Тот факт, что США позвали их на подмогу — означало что-то действительно ужасное. Тревожные новости о теракте в Чикаго начали распространяться по миру сегодняшним утром — и спустя всего лишь несколько часов TF141 уже совершали трансатлантический перелет по красному звонку от ФБР — что могло означать только то, что Бюро не считало угрозой кого-то из Америки — а уже имело вполне весомо подозрение. Перелет занял не так много времени, но во время него у Прайса не было возможности получать новую информацию и апдейты с места происшествия, поэтому летели они почти вслепую, зная только несколько вещей. Объектом теракта стало главное здание Академии путешествий между вселенными — некоммерческой мировой организации, живущей на деньги с грантов, пожертвований миллиардеров и неравнодушных к этой теме бизнесменов. Саймон всегда считал это какой-то глупостью, но старался не думать слишком много — когда-то для людей самым большим чудом была цветная фотография и антибиотики, а сейчас он фыркал, когда слышал о беспилотном летающем такси или лекарстве от рака. Если самые светлые умы человечества, лучшие физики — думают что где-то есть параллельные миры, то они, черт возьми, есть, Саймон ничего в этом не смыслил и не просто ждал каких-то новостей. И — бум! Это случилось. Экспедиция из нескольких ученых смогла при помощи своего изобретения открыть некий проход в истончении пространства и попасть в другую вселенную. С камерами, микрофонами, лицами полными шока, ужаса и восхищения, они попали в такую же альтернативную Прагу, где их, охуевших от происходящего, сначала арестовала полиция, а затем — подобрали такие же ученые, как и они сами, глава экспедиции даже встретил своего полного двойника их параллельной вселенной, который тоже был физиком. Саймон смотрел этот документальный фильм и не мог поверить своим глазам. Это была точно такая же планета Земля, как и их планета Земля. У нее был точно такой же спутник, как и них во вселенной — но они не называли его «Луна», они называли ее «Прилипала», насмешливо тыкая пальцем в то, как в их небе их «Прилипала» по пятам следовала за их «Солнцем» — белой и ощутимо более тусклой звездой. В этой вселенной не было таких весомых отличий от той, в которой жил Саймон, но все-таки много чего отличалось — не было некоторых открытый, не было некоторых болезней, не было некоторых религий, не было некоторых важных людей, которые были в его вселенной. Ученые из местного «центра межвселенских перемещений» из Парижа, который, судя по кадрам из документального фильма, был лишен своей сигнатурной Эйфелевой башни — ее разрушили в одном из терактов и устроили мемориал на Елисейских полях — эти ребята не были так шокированы видеть кого-то, кто нагрянул к ним из другой вселенной. Они тепло приняли их, рассказали им много мелочей, успокоили их, подарили кучу книг, техники, гостинцев, это было что-то типа спонтанной веселой поездки к друзьям из другого города — вот только после того, как ученые из вселенной Саймона смогли вернуться обратно через такую же кротовину в Праге, новую кротовину сутки спустя они открыли уже совершенно в другое место — и ничего, кроме руин, в той Праге не было. Это казалось чистейшим сюрреализмом; как ученый Войцех Новак, который долго объяснял, почему их испытания пройдут именно в Праге, ведь он в результате экспериментов обнаружил, что он — так называемая «точка соприкосновения» — человек, существующий во всех вселенных, которые в принципе существуют, и для него по определенным причинам место, в котором материя истончена и он сможет открыть кротовину — в его родном городе, сначала горит неописуемым счастьем, когда попадает в альтернативную Прагу, пьет такое же пиво, видит свой родной дом, в котором все еще живет его семья, ведь в этой вселенной Войцех не перевез всех своих родных в США, чтобы они были ближе к нему, пока он работал в АПВ, видит такого же Войцеха, который также как и он сам не сдался в свое время и закончил университет, видит такой похожий, но такой отличающийся мир, воодушевленный возвращается домой, одухотворенный собирается отправиться в путешествие снова, но не только не попадает в ту вселенную, в которой он уже был и которая так тепло приняла его — попадает через кротовину куда-то, где от его родного города не осталось ничего, кроме руин. Ученые решили сделать перерыв и подготовиться к новым экспедициям лучше, они не держали ничего из своей работы под грифом «совершенно секретно», они постоянно обновляли свои социальные сети и сайт, но современные люди, которых в свое время взорвала эта новость, теперь ждали чего-то нового, строили свои конспиративные теории, протестовали или просто забыли, заваленные новой информацией. Весь мир знал — мы не одни, но не в том смысле, что мы думали раньше. Но этому как будто никто не придавала особого значения. АПВ долго пытались сохранить за собой статус организации, которая не подчиняется ничему, кроме законов местных властей, регулирующих их работу как научного центра с добровольными пожертвованиями на исследования, но там, где у Виктора Смита — главы и основателя АПВ — были мотивы честного человека и желание поставить науку на острие пера для блага обычных людей, там у военных и специальных служб были вопросы и интерес к технологиям, которые могли попасть в нехорошие руки. Научный центр в Чикаго охранялся охранным предприятием, приставленным государством, все документы, которые АПВ публиковала в свободном доступе для всех желающих, перешли в приватный просмотр ФБР, мечта «просто сделать путешествия по вселенным доступными для каждого» стала личной игрушкой США, но зато у Виктора не было нужды в деньгах и обеспечении безопасности. Да и если посмотреть правде в глаза — Европа прибрала бы АПВ к своим рукам еще раньше. Россия и СНГ — посадили бы их на цепь. Азия и Океания — не позволили бы свободно собирать деньги. Восток, арабские страны и Африка — были слишком ресурсоемкими для содержания такой конторы, как АПВ. Америка была идеальным местом для того, чтобы продолжать свою работу — ведь здесь у Смита и его команды была хоть какая-то свобода, пусть и мнимая. Саймон не мог себе представить, что где-то в другой вселенной есть такой же Саймон Райли, как он сам. Интересно, чем он занимается? А другой, из следующей вселенной? Сколько всего таких Саймонов Райли вообще есть? Везде ли они «Саймоны» и везде «Райли»? Вдруг Гоуст один такой — и больше ни в одной вселенной нет таких, как он? Думать об этом было по ощущением близко к размышлениям о смерти — на голову наваливалось бесконечное количество вопросов без ответов и в какой-то момент контакты замыкались, посылая уж слишком любопытное тело в состояние тяжелой панической атаки — просто чтобы пережить ее и вернуться в обычную жизнь, больше никогда не задумываясь об этом. Но Гоуст раньше искал ответы в звездах — оказывается, их надо было искать под ногами. Шестнадцатое авеню было в хаосе. Жителей ближайших домов и работников местных магазинов быстро эвакуировали в безопасное место, поэтому никто не топтался под ногами спецслужб и не мешал им выполнять свою работу. Когда вертолет опустился на шасси, кабина вздрогнула от неудачного толчка о землю, Гоуст быстро открыл дверь и выпрыгнул из вертолета. Земля казалась неустойчивой, осколки, ошметки бетона и кирпичей долетели до перекрестка, хотя здание АПВ находилось ближе к середине квартала, дорогу перегораживал бронированный фургон ФБР, повсюду находились представители и полиции, и федерального бюро, и секретных служб, и военные. Казалось, что сюда просто согнали всех, кого нашли, потому что понятия не имели, с кем столкнулись. — Нахуя мы вообще сюда прилетели? — зевнул Соуп, выпадая из вертолета. — Не заебывай меня с утра пораньше глупыми вопросами, сержант, — стиснул зубы Прайс. — Все ясно, капитан недоступен, — хмыкнул Джонни, пальцем в перчатке ковыряя затвор. — Газ, со мной, — капитан не выглядел улыбчиво и дружелюбно — скорее раздраженно и подавленно, что маскировал за агрессией; Газ беззаботно моргнул несколько раз и даже не отвесил несколько дурацких шуток, которыми он отвечал на каждое слово Прайса — тоже чувствовал, что Джона сейчас лучше не беспокоить. — Вы двое — найдите сотрудника ФБР Маршаллса и войдите в курс дела. К вечеру нам нужно будет улететь отсюда, до этого момента нужно собрать всю информацию. Гоуст нахмурился под маской, когда защелкивал каску. О какой информации шла речь и почему Прайс говорил загадками — в этом месяце планируется премия за разгадывание шарад? Ничего плюнуть в сторону капитана Саймон не успел — увидел только спину вышагивающего за Прайсом Кайла; а это означало, что с Джонни они остались вдвоем. Саймон повернул к нему голову — и Джонни убрал взгляд, смотря в сторону все еще задымленного разрушенного здания. Конечно, он не хочет с ним говорить и не заговорит. И вообще — они на работе. У начала квартала, где все было переплетено желто-черными лентами, без лишних слов полицейский поднял над головами Саймона и Джонни глянцевую полосу, пропуская их внутрь — их ждали, об их прилете всех предупредили, кто бы их не вызвал — они действительно были нужны здесь. По тротуару напролом мимо скрученного пожарного гидранта, который сейчас использовался пожарными, кареты скорой помощи проезжали одна за другой, опасно накреняясь на крутом повороте и уезжая с включенными сиренами в сторону центральной больницы. Комья арматуры, стекло, кирпичи, железо и тлеющий материал обшивки все чаще и чаще скапливались под ногами, когда они подходили к месту происшествия. Когда-то красивое кубическое трехэтажное — не считая двух подземных этажей — здание Академии было полностью разрушено. Оно сложилось само в себя так, словно было подорвано с каждого угла, как делают со зданиями, которые хотят снести и не ронять на бок — теракт был тщательно спланирован, нападавшие знали, что они делали, знали план здания, знали, сколько взрывчатки им нужно было. Спецслужбы не имели дела с простенькими последователями какого-то общественного движения, религиозного культа, это не был акт запугивания — это была попытка замести следы. Тела то и дело выносили из развалин и сразу же шли за новыми — окровавленные люди без сознания и признаков жизни, наглотавшиеся пыли и удушливых газов, оставлялись пожарными прямо на асфальте, где их подбирали врачи — и Саймону с Джонни приходилось переступать лужи крови, чтобы добраться до еще одного фургона ФБР, который стоял прямо напротив здания и был окружен сотрудниками бюро. Мужчина в крови и классической рубашке, заляпанной кровью с его собственной головы, пробежал между Гоустом и Соупом, как кошка — и сразу же бросился к развалинам, но не помогать пожарным и спасателям, а куда-то в определенное место, ковыряясь в какой-то искореженной металлической штуке. За ним побежал врач, умоляя его поехать в больницу, но мужчина бегал от него по развалинам, спотыкаясь и падая, что-то кричал и снова убегал. Джонни посмотрел ему вслед и вздохнул. В обычные дни он посмотрел бы на Саймона и пожал плечами — а Саймон бы ничего не ответил ему, ведь он никогда ничего не отвечает. Не в этот раз. Джонни оставил свою реакцию при себе, лишив Саймона коммуникации с ним. Это не укололо Райли — просто в очередной раз напомнило, из-за кого Джонни сегодня совершенно не выспался. Сотрудник ФБР — Кевин Маршаллс — нашелся там, где его и искали — во временном полевом командном пункте ФБР. Во времена, когда на месте было много разных подразделений, обязанность координировать происходящее отдавали в чьи-то конкретные руки — и сегодня это было именно Бюро. К счастью, Маршаллс не был командиром или что-то в этом роде — поэтому он быстро представился английским коллегам и кивнул в сторону — Гоуст и Соуп пошли за ним, снова держа дистанцию друг от друга. — Как нападавшие смогли скрыться? — спросил Соуп — им нужно было больше информации о происходящем. — Также, как и пришли сюда, — Кевин кивнул на один их приоткрытых люков, лестница вниз в котором вела в городские коммуникации. — У здания есть доступ к канализационным тоннелям города напрямую, но это была внутренняя информация, которую знали только сотрудники АПВ. Ею с нападавшими поделился кто-то с высоким уровнем доступа, — Маршаллс прихрамывал, но сохранял быстрый, почти истеричный темп ходьбы — очевидно, у него была куча дел и немного времени. — Нужно проверить всех сотрудников, нынешних и бывших, — влез Саймон — хотя в этих разговорах не было никакого смысла хотя бы до первого отчета с собранной информацией. — Это могла быть попытка замаскировать происходящее под нападение с пока что неизвестной целью. — Не отметайте еще политические мотивы, — добавил Джонни. — Мы пока что ничего не рассматриваем и не отметаем, — устало сказал Кевин. — Но нам просто нужно что-то вам показать. Реанимобиль с проколотым колесом в такой ситуации — это ощущение потерянных моментов, но, кажется, эту машину никто не собирался быстро отправлять на шиномонтаж и пускать в работу. Сирены задумчиво молчали, рубиновые огни приглушенно мерцали — автомобиль был заведен, но водителя в нем не было. Кевин щелкнул ручкой кузова скорой — на каталке без подушки лежало тело в черной военной форме. Носки ног падали в разные стороны, никаких признаков жизни, каска была снята с головы, короткие русые волосы, светлые зеленые глаза, чуть раздраженное лицо с сильными чертами — Гоуст сразу подумал, что оно напоминало ему славянское своими уникальными грубыми заломами носогубной складки. Странно, что солдат в военной форме делал в АПВ? Может, это был кто-то из охраны? Уже синеющее тело ярко показывало свои синяки и раны — старая разбитая губа, синяки под глазами и небольшая ранка прямо посередине лба, которая была осколочным ранением, задевшим что-то важное в голове — для того, чтобы умереть быстро, мужчине хватило какой-то крошки, вероятно, отлетевшей во время взрыва. Пока Саймон влезал в кузов, Кевин растрепал китель солдата и показал на его термобелье. Соуп уже замер, смотря на знакомую эмблему, Гоуст же только увидел ее. Небольшой гробик с раскрывающей пасть змеей — ЧВК «Конни», игрушка Макарова. Саймон не слышал о них столько лет, что почти забыл обо все злодействах, что наделали «Конни» за все те года, что у их руля был Макаров. Многочисленные теракты, провокации, шпионаж — наглости и уверенности Владимира Макарова не было предела, и из года в год он ускользал из их рук раз за разом — пока TF141 не поняли, что надо ловить не Макарова, а пресекать события, которые он пытался осуществить — а это практически никогда не было одно и то же, ведь Макаров после нескольких неудач очень любил отдавать все на аутсорс своим бойцам. Прошло очень много времени с того момента, как Саймон последний раз видел на одежде эту эмблему. — Макаров, — буркнул Райли, однако, услышал, как хором с ним это сделал Джонни — и почти почувствовал облегчение от того, что они сегодня сошлись хоть в чем-то. — Первыми на место прибыли бойцы «Альфы», они обнаружили его на входе у здания. Врачи сказали, что какой-то гвоздь отлетел во время взрыва и пробил ему голову. Его вытащили, начали раздевать, чтобы оказать ему первую помощь, но затем майор «Альфы» увидел эмблему на его нательной рубашке и сказал, что следы вашего «давнего друга», — агент ФБР показал кавычки пальцами. — Поэтому мы решили сразу позвать вас. — Штаты и Европа — его злейшие враги, — с сожалением сказал Саймон, обворачивая голову вокруг этого факта. — Я вижу, — Кевин через небольшое окошко, разграничивающее кабину водителя и реанимационный кузов, взглянул на остатки здания и непрекращающуюся суету на свежих обломках. — От него не было ничего слышно последние несколько лет, — задумчиво сказал МакТавиш. — Если это он, то он наверняка задумал что-то ужасное, как обычно, — Саймон подоткнул куртку частника, чтобы не видеть эмблему на нательнике, и спрыгнул на асфальт, смотря по сторонам. — В чем могла быть его цель? — Джонни посмотрел на агента. — Мы только недавно смогли удостовериться в том, что здание полностью безопасно для наших людей, поэтому пока что оценка ущерба в самом разгаре, — вздохнул Маршаллс. — Поражающий процент сотрудников АПВ погибли, мы нашли выжившими всего нескольких. Они в тяжелом состоянии или как этот, — он кивнул на бегающего по развалинам лысого мужчину, который в панике пытался достать из-под завалов хоть что-то ценное. — А «этот» — это? — Гоуст приподнял брови — под маской, конечно, этого было не видно, но Маршаллс быстро разгадал этот ребус. — Глава АПВ, — Маршаллс толкнул дверь неиспользуемого реанимобиля плечом и потер переносицу. — Мы получили приказ не задерживать его и никак не ограничивать его действия, чтобы он помогал поисковой группе, но, кажется, ему самому сейчас нужна помощь. Лысый мужчина для себя отметил какое-то конкретное место прямо в центре обвалившейся бетонной плиты, попытки проломить которую здесь и сейчас кончатся провалом, и все равно совершал бесконечные удары где-то сцапанной штурмовой кувалдой. В нем перемешалось все — безумие от пережитой потери коллег и бесценной информации, которую они аккумулировали здесь годами, отчаяние, злость, и все это разрисовывало его фактурное лицо. От него отстали даже врачи, до этого пытающиеся оказать ему, как немногочисленному выжившему, первую помощь. — Мы можем опросить его? — Саймон проглотил слово «допросить». — У вас есть разрешение на проведение любых работ, — махнул рукой Кевин, вздыхая и снова окидывая взглядом объем работы, который ему предстоит выполнить. Маршаллс оставил их около машины и растерянно ушел, понимая, что Гоуст и Соуп здесь, в Америке, не чувствовали себя неуютно и могли сами разобраться с тем, что им нужно сделать. Прайс дал им странное задание — «узнать как можно больше информации» — ведь Саймон и Джон никогда не были специалистами именно по опросам населения или копаниям в обломках. Прайс или думал, что они действительно заслуживают какого-то наказания за свое поведение, или пытался сделать все, чтобы избавиться от их недовольных лиц и заняться нормальной работой в компании Кайла. Не сказать, что Саймон жаловался — просто слишком много совпадений вели к тому, что они сейчас были здесь. — А если это приманка? — вдруг спросил МакТавиш, когда они двинулись вдоль машины скорой помощи и почти вышли из-за нее. — Мы определенно никому не нужны, — скорее для себя тут же сказал Саймон, обдумывая слова Джонни. — Подкидывать труп солдата «Конни» — это слишком жирный ход, неважно, зачем он мог быть сделан. Да и видно, что погиб он при несчастном случае — даже без аутопсии. Макаров и «Конни» пропали с радаров много лет назад — и с тех пор не вели даже подковерных игр на международном рынке, покинув все зарубежные гонки, в которых они участвовали — за африканские алмазы, бутанскую нефть и корейские государственные охранные контракты. Их не было видно нигде, кроме России и сочувствующих ей странах на коротких вылазках, которые заканчивались ничем — а обычно поездка «Конни» заканчивалась терактом, взрывом или крупной кражей. Не было похоже, что они отошли от дел — просто сосредоточились на чем-то другом. Россия не была в зоне влияния TF141, поэтому выслеживать Макарова и там возможности у них не было, однако, после того, как «Конни» залегли на дно, у команды Прайса появилось немало работы помимо русской ЧВК, сующей свой нос во все происходящее в этом мире. Сейчас — солдат не казался Саймону подброшенным кем-то, ведь в таком случае это было сделано для кого-то, кто смог бы идентифицировать солдата. У американцев с русскими была плотная закусь, другие ЧВК или спецотряды пока что не имели ни алиби, ни облагались обвинениями. Райли был на девяносто девять и девять уверен, что во всем произошедшем были замешаны шестерки Макарова, а вот мотив — предстояло узнать. — Диверсия? — не унимался Джонни, вышагивая вперед — Саймон чувствовал себя комфортно, идя за ним. — Думаю, этот парень сможет рассказать нам подробнее, с какой целью сюда приходили вооруженные наемники, — Гоуст пресек поток сознания Соупа, кивая на Смита. — Проверял тебя, — Джонни вдруг повернулся к нему, блеснул уставшими голубыми глазами на вышедшем выцветшем о дым контролируемого теперь пожара и стукнул кулаком Гоуста в плечо. — Я нуждаюсь в проверке? — усмехнулся Саймон, согреваясь об их привычное общение — на диете из «молчаливого содержания» было довольно голодно. — Ха, снимай маску, самозванец, — хихикнул МакТавиш, отворачиваясь от него — но Райли знал, что Джонни сейчас улыбался. — Это с чего это еще? — Гоуст незлобно нахмурился. — Мой Саймон никогда бы не задал этот вопрос, — сердце глубоко полоснуло слово «мой», улыбка упала с губ Гоуста — это в очередной раз напоминало ему, насколько он облажался и продолжал повторять свои ошибки каждый день. — Он проворчал бы что-то вроде «что за хренову чепуху ты несешь, МакТавиш, иди отсюда», — где-то в Джоне умер потрясающий пародийный комик — никто из их общих знакомых или тех, кого Саймон долго знал, не мог так точно подобрать интонацию, с которой говорил лейтенант. — Я же знаю, что я виноват, — приспустил свою охрану Саймон, наконец признаваясь вслух. — Как-то же я должен это загладить. — И? — но десерт был легким и быстрым, они мгновенно вернулись к сухой пустой обиде. — Твое знание не делает нашу жизнь легче. Знаешь, Саймон, закончим с работой и потом поговорим, ладно? — предложил Джонни и был совершенно прав — они не могли отвлекаться на что-то подобное. — Как скажешь, сержант, — мягко согласился Гоуст. Считал ли Саймон себя действительно виноватым в том, что происходило между ними? Абсолютно да. Но он ничего не мог поделать со своей гнилой природой. Годы и годы того, что он называл «жизнью», оказались лишь калькой на то, что подарил ему Джон после того, как они познакомились — с МакТавишем все было иначе. Иначе спалось, иначе дышалось, другой по вкусу была еда, одежда иначе сидела на фигуре, работа шла веселее и легче, будни текли быстрее — мысли и мечты тоже стали иными; но Саймону все равно казалось, что что-то было не так — и поэтому он был единственным фактором, который не давал Джону и Саймону быть счастливыми вместе. Перемешивалось все — Саймону казалось, что он не достоин Джонни, потом начинало казаться, что он портит жизнь Джонни, потом он думал, что они мешают друг другу выполнять жизненное предназначение, которое у них совершенно разное, потом он пытался расставить приоритеты по цепочке и не понимал, что в итоге ему важнее — быть счастливым или делать счастливым другого? Ему нравился Джон, он любил его — но какой-то своей непонятной никому, в том числе и самому МакТавишу, любовью, в которой не было никакого смысла, кроме чреды постоянного самопожертвования, самобичевания и игнорирования того, за кого каждый день Саймон был готов броситься под пулю и отдать свою жизнь, не думать больше нескольких миллисекунд. Джонни, кажется, любил его тоже — терпел его, его выходки, его сухость, его молчание, его нетактильность, его — всего его терпел и улыбался каждый раз, когда видел его. Отвоевывал каждое касание и каждый поцелуй, отвоевывал каждый разговор и каждый крошечный шаг, который Саймон делал ему навстречу. У них обоих было какое-то свое видение того, какими они были бы, если бы их отношения были идеальными, но пока что ни один, ни второй не приблизились к тому, чего они хотели. Джонни хотел бы жить вместе, делить быт, проводить друг с другом свободное время — быть нормальной обычной парой; но Саймон, может, подавал ему руку, чтобы тот притянул его к себе, однако, стоило им коснуться друг друга — разворачивался и убегал, как дикое животное. Думал ли Джонни плохо о Саймоне в такие моменты? Вовсе нет — и Саймон удивлялся этому больше всего. Тогда, когда Саймон снова и снова оставлял его одного в баре, мотеле, на базе, пытаясь скрыться от него и забиться куда-нибудь в угол, чтобы не пасть под прикосновением МакТавиша жертвой этих чувств, Джонни был рядом с ним — до абсурда верный, терпеливый и добродушный, он всегда говорил ему, что дождется того момента, когда Саймону будет комфортно показывать взаимностью. Но даже самая простая и сильная машина нуждалась в топливе и смазке, начиная глохнуть и скрипеть без них — так и Джонни гаснул. Нельзя столько лет поддерживать то, что то и дело топтал Саймон. МакТавиш не становился холодным или отстраненным, не переключал свое внимание на кого-то, словно знал, что Саймон — это его человек и ему нет никакого смысла сдаваться, просто Саймон видел, что Джонни — устал. Он понимал его — но ничего не мог с этим поделать. Счастье — это не для него. Спокойствие — только после смерти, ведь здесь найти его Саймон мог только в руках того, чью жизнь он дробил своим присутствием в ней. Он так хотел, чтобы Джон был счастлив — обзавелся семьей, детьми, ушел в отставку, вышел на пенсию — и просто жил счастливо. Он понимал — он, старый военный пес, не сможет дать ему ничего их того, что сделало бы Джона счастливым — иссыхающийся без адреналина, запаха пороха в ноздрях и крови на своих руках, Саймон понимал, что когда-то Гоуст появился здесь, на поле боя — здесь и умрет. Не сказать, что Саймон напрямую спрашивал у Джона, что же может сделать его счастливым. Просто понимал, что Джон — нормальный, а всех нормальных людей счастливыми делает это. Вчера ночью Джон организовал такой прекрасный вечер в парке, без излишеств — костер у реки, закуски, алкоголь. Вино или пиво делали Саймона легче и разговорчивее, но Райли так и не поднял свою маску для того, чтобы сделать хоть глоток напитка — просто смотрел на мерцающее ленными бликами тихое русло реки, сложив руки на коленях, и слушал Джона. О том, что им в очередной раз нужно попробовать, о том, что он будет готов ждать Саймона столько, сколько понадобится — даже если на это уйдет вся жизнь, что он чувствует, что он встретил его не просто так, и если психологи называли это «тревожно-избегающим типом привязанности», то Джонни считал, что это — что-то вроде предназначения. А Саймона — в очередной раз переклинило, он поднялся на ноги и ушел. Сунув руки в карманы, брел до казарменного комплекса по ночному городу и думал — сколько еще он может это продолжать? Он толком сам с собой не мог выяснить, что он чувствовал на самом деле, но знал только одно — ему хорошо с Джоном, а все его существо — отторгает хорошее, наказывая его за все совершенные в прошлом деяния. Саймону надо было походить к психологу, поговорить с кем-то на стороне, стать лучше для Джонни, стать не просто слушателем — а стать полноценным участником беседы, где они вдвоем смогут выяснить, что же не так, что беспокоит их обоих и как найти решение — но пока что Саймон просто ушел. Джонни, шлявшийся где-то всю ночь, вернулся под утро — и почти сразу они получили приказ Прайса быстро собираться в Америку. Он хотел поговорить с ним, разбудив его в вертолете, но потом понял, что не может этого сделать. Если с Саймоном когда-то поиграли, как с игрушкой, и бросили — то почему он теперь делает тоже самое, считая, что МакТавиш — собака, которая прибежит по команде? Как назло, мысли забивала работа — и Райли впервые за долгое время жалел о том, что они не в Лондоне или Креденхилле, где можно было развести мерзкий быстрорастворимый кофе и попытаться поговорить. Лысый мужчина в окровавленной рубашке наконец споткнулся о кусок бетона и упал на свои колени. Гоуст возвышался прямо перед ним, закрывая ему вид на разрушения, причиненные взрывом — но мужчина смотрел куда-то сквозь него. — Вам нужно отдохнуть и принять помощь парамедиков, сэр, — Саймон не любил слышать серьезный голос Соупа — а именно таким он разговаривал с теми, кто, очевидно, никак не был причастен к ситуации. — Вы сможете помочь спасателям, если начнете давать им важную информацию централизованной и спокойно. В другом случае — вы только вредите себе. Мужчина посмотрел сначала на Райли, потом на МакТавиша. Несмотря на хаотичность в его движениях, он смотрел на солдат спокойными светлыми глазами, покрасневшими от пыли и трения. Ничего безумного в них не было — он просто был на грани истерики, но, кажется, в удушливом облаке дыма растворялась и она — осталось только отчаяние и принятие, с которыми Виктору Смиту придется мириться еще очень продолжительное время после того, как разберут завалы и вывесят списки погибших. Вик поднялся на ноги и пожал плечами, молчаливо предлагая Саймону и Джону сделать все, для чего они подошли к нему — отвести куда-то, увезти, допросить, поговорить — осмысление в пустых светлых глазах бегало по окружности зрачка хвостатой лисицей, а уголки губ были прискорбно опущены. — Они знали, что и где им искать, — начал Смит, когда они оккупировали один из фургонов ФБР. — Они знали, где мы храним экземпляры часов Уиллера, они знали, где мы храним инструкции, они знали, где узлы наших серверов. — Это был кто-то, кто работал в АПВ? — для Гоуста сидения в фургончике не нашлось, поэтому он, разрядив винтовку, закинул ее за плечо и оперся на стенку. — Я не увидел знакомых лиц, — Смит бегал глазами по полу. — Я смог быстро выбежать через пожарный выход, но я видел тех, кто поднимался с нулевого этажа. Они были в черной экипировке, разговаривали на английском, но у них был плотный славянский акцент. Кубик за кубиком строились вокруг теории о том, что это была не диверсия, не подстава и не самое странное совпадение в мире — это действительно были «Конни». Сейчас необходимо было узнать, зачем Макарову могли пригодиться изобретения АПВ и кто помог ему совершить это нападение. — Вы сказали «поднимались»? — уточнил Соуп. — Наша лаборатория и хранилище находились на подземных этажах, — объяснил Виктор, вытирая кровь с головы попавшимися под руку салфетками. — На первом и втором наземных этажах работали не ученые, а исследователи, архиваторы, смм-щики. У минус второго этажа есть связь с канализацией — это было сделано по просьбе спецслужб для их каких-то целей, для пожарной безопасности, у немногих людей в АПВ был доступ к этому входу — в списке не наберется и десяти людей. Сегодня они все были на работе и большую часть их них наверняка похоронило здание. — Вернемся к часам, о которых вы говорили, — МакТавиш понимал и разделял печаль Смита о смерти его коллег, но им нужно было двигаться в темпе вальса. — Что это за часы? — Часы Уиллера — наше изобретение, упрощенный адронный коллайдер, прибор, разгоняющий частицы, позволяющий синхронизировать движение частиц «точки соприкосновения» с движением частиц истончений, к которым привязаны «точки», — привыкший разговаривать с кем-то, с кем он мог обсуждать подобные вещи наравне, Виктор забыл, что перед ним двое ничего не понимающих в этом всем военных; однако, удивленные глаза британцев он все-таки заметил. — Прибор, позволяющий путешествовать между вселенными. — Больше никаким способом попасть в другую вселенную нельзя? — спросил Саймон — дело пахло жаренным, а они еще даже сами не до конца понимали, что их могло ждать хотя бы теоретически. — Быстро и точно — только с помощью наших часов, — кивнул Смит. — В азиатских странах практикуют шаманизм, никаких доказательств во время нашей поездки к местным адептам мы получить не смогли, сами понимаете — антинаучная хрень. — Ага, — с пониманием, но полным отсутствием его же в глазах, сказал Джонни, перекидывая взгляд на Райли. — У нас нет никакой информации о том, что мог замышлять Макаров? — Никакой, — подтвердил Гоуст. — Все наши шпионские вылазки не заканчивались никакими успехами. Не по поводу Макарова, — Саймон мотнул головой. — Думаешь — он мог бы замышлять что-то, а происходящее — результат? — Пока что не результат, — покачал головой МакТавиш. — Скорее ступенька к результату. Макаров склонен к многослойным и сложным планам. И не похоже на то, что он задумал попутешествовать по вселенным в свой небольшой отпуск. — Вы понимаете, кто это мог сделать? — с надеждой посмотрел на Джона Виктор. — Ненавидящий все, связанное с людьми, человек, — смягчил Саймон. — У Макарова были помощники — те, кто работал здесь раньше или поставлял ему информацию, будучи активным сотрудником АПВ. Мы здесь недолго и уже понимает, что у «Конни» было много внутренней информации. Но проверка каждого отдельного сотрудника займет очень много времени, — Соуп немного расслабил напряженную спину и смог устроиться на стуле поудобнее. — Это и не наша работа, — Райли прозаично посмотрел на эмблему американских секретных служб, копиями которой была выстелена каждая поверхность и каждый атрибут валяющейся техники, одежды или канцелярии. — В чем для Макарова, человека, который практически никогда не делает ничего просто так, может быть ценность часов, позволяющих путешествовать по Вселенным? — Во всем и ни в чем одновременно, — сказал Смит. — О чем вы? — нахмурился МакТавиш, делая болезненное выражение лица — конечно, общаться с ученым-физиком было болью в одном месте, ведь чертовы гении постоянно говорили что-то, что не вязалось с простой картиной мира обычного солдата. — Они могут никак не помочь ему, — Вик пожал плечами, смотря на свои вымазанные в пыли штаны. — Мистер Смит, — терпеливо предупредил Гоуст, стискивая лямки своей разгрузки, чтобы оттянуть ее и дать себе вздохнуть полной грудью душным воздухом — он понимал, что Джона может не хватить надолго, если разговор будет продолжаться «загадками», — поподробнее. Любая деталь поможет нам понять его мотивы. В уставших глазах Смита проскользнуло только больше уныния и разбитости. Осознание практически никогда не приходит сразу — оно всегда падает на голову кусками, и по Виктору было видно — до него еще не дошел ужас происходящего. Люди, попадавшие под мясорубку, которую Макаров устраивал, когда двигался в сторону достижения своих целей, всегда задавались вопросом — почему именно они? Почему из всех — пришлось пострадать именно им? Почему кто-то может позволить себе прийти и взять то, что не принадлежит ему, при этом закатав в горячий асфальт пару десятков-сотен никак не причастных к происходящему жизней? Макаров классифицировался международными спецслужбами, как террорист, но с настоящими террористами его связывали только бомбы, обвитые красно-синими проводами-артериями — он убивал не для того, чтобы напугать кого-то, а для того, чтобы столкнуть лбами тех, кто может помешать ему двигаться дальше. Вся планета была для него большой игровой площадкой, он хотел, чтобы на ней все играли по его правилам. Неужели он настолько поверил в себя, что теперь считает, что может захватить больше подобных игровых площадок — особенно когда что-то не получилось здесь? — Если посмотреть на Вселенную, как на массив информации, а не как на бесконечный космос, то она будет похожа на плоскость материнской платы из любого компьютера. Есть пустые промежутки зеленого пластика, есть золотистые дорожки между контактами, есть сами накопители; также и у нас — есть пустота черной материи, не заполненная ничем, есть кометы, блуждающие звезды, черные дыры, а есть — созвездия, галактики, косяки космического мусора, системы планет, — Виктор спотыкался на каких-то словах, пытаясь сделать сказанное им примитивным, чтобы Гоуст и Соуп поняли ту мысль, которую он хотел донести до них. — Вселенная становится тяжелее в местах накопления информации — и тянет материю вниз, — к интенсивному рассказу подключилась не менее интенсивная жестикуляция, и Джон, на которого Вик не смотрел, издал тихий ужасающий вздох. — У нас мало подтвержденной информации и пока что есть только теории, но Вселенные как бы ложатся друг на друга слоями и из-за того, что материя в определенных местах тянется вниз — они соприкасаются в определенных точках. Информации много, она очень тяжелая, и таких точек — тоже очень много. Таким образом Вселенные копируют информацию и не засоряются. — Живые, что ли? — фыркнул Саймон — пока что он не понял ровным счетом ничего, а главное — зачем это все могло быть нужно Макарову. — Или кто-то разумный управляет всем этим? — Джонни был с ним на одной волне — умудрялся усмехаться в ответ на запутанные рассказы Смита. — У нас нет никаких доказательств, потому что из нескольких сотен попыток совершить переход в другую Вселенную — больше половины были во Вселенные, которые были давно погружены в хаос по каким-то причинам, остальные — были примитивными или потенциально опасными для исследования, — Виктор не терял внезапно приобретенного энтузиазма — кажется, ему действительно нравилось то, чем он занимался, поэтому он со страстью мог рассказывать это таким дилетантам, как Саймон и Джон. — Тогда как получилось, что в тот, первый раз, о котором вы сняли документальный фильм, вы попали туда, куда вы попали? — недоверчиво спросил Джонни. — Мы пока что не нашли закономерность в том, как это работает, полагаем, что это чистая теория вероятности. Из-за того, что Вселенных — бесконечное количество, то можно прийти к тому, что шанс попасть в определенную вселенную — пятьдесят процентов, «да» или «нет», — Виктор снова потянулся за салфетками, чтобы стереть стекающую по голове кровь — рана не казалась страшной или серьезной, просто несколько глубоких царапин на голой коже. — Отточенного механизма контролирования конечной точки в часах Уиллера пока что нет, мы работали над тем, как систематизировать хаос случайных чисел. — Тогда зачем Макарову могут быть нужны часы, которые, теоретически, не работают? — махнул рукой Джонни. — Я уже говорил, что Вселенные в нашем понимании похожи на плоские накопители информации, а точки соприкосновения — как бы тянут Вселенные друг к другу, — Виктор выглядел как вдохновленные любимой темой лектор, готовый ответить на любой возникший у сомневающегося студента вопрос. — У каждой точки соприкосновения есть определенное место во Вселенной, в которой она ближе всего к тоннелю в другую Вселенную — не буквально, конечно, если хотите, то можно назвать это энергетически, спиритуально — в этой точке материя настолько низко опустилась под тяжестью скопления информации, что она при определенных обстоятельствах может образовать кротовину — проход между Вселенными. Часы Уиллера помогают открыть кротовину насильно — мы выяснили, что замедляя или ускоряя движение частиц, можно спровоцировать ее появление. По результатам наших экспериментов — кротовина всегда открывается в том же месте, что и в нашей Вселенной, то есть если сейчас я выйду из этой машины и, предположим, открою кротовину перед цветочным магазином напротив нашего здания — то в мембране кротовины я увижу то, что находится на месте этого цветочного магазина в другой Вселенной. — Как понять, что кто-то — «точка соприкосновения»? — МакТавишу, кажется, все это становилось интересным — он внимательно слушал Виктора, и частенько его внимание рассеивалось после десятка сказанных непонятных слов, но сейчас он слушал и обрабатывал информацию так, словно от этого зависело что-то серьезное — и Саймон был благодарен ему за это, потому что пока Смит что-то увлеченно рассказывал, а Джонни, сложив руки на груди, слушал его — Саймон копошился взглядом по полу фургона, пытаясь собрать мысли в кучу. — Если точка — это событие, то только заглянуть во все остальные Вселенные и понять, что это событие происходило в каждой из них. А вот если точка — человек, то мы до конца не можем знать, почему он может пройти кротовину, а «не-точка» — не может, — пожал плечами Смит, растерянно смотря на Гоуста и Соупа, словно оправдываясь перед ними. — Возможно, нам стоит проводить больше исследований на квантовом уровне, но эти исследования требуют серьезного оборудования, к которому у нас нет доступа. — Если «точка соприкосновения» — событие, например, войны, страны, изобретения, картины, болезни — существуют в каждой из Вселенных, то люди? — уточнил Гоуст, не понимая, пропустил ли он кусок информации или ему просто нужно, чтобы Вик объяснил ему это еще более простыми словами. — Тоже существуют во всех Вселенных, — кивнул Смит. — Например, я — точка соприкосновения, и каждый другой такой же «Виктор Смит» в каждой новой Вселенной может заниматься чем-то другим, может иметь другое имя, может быть даже уже мертв — но он там все равно есть. — То есть, без часов не узнать, есть ли ты везде или нет? — Джонни свел брови на переносице, когда сказал это вслух — эти слова в одном предложении казались чем-то инородным и странным. Работа АПВ не была для Саймона — наверняка и для Джона — пустым звуком, попыткой проебать кучу денег куда-то в пустоту. Просто Саймону казалось странным, что пока здесь, на их планете, в их собственной Вселенной, царит что-то, что нельзя назвать миром — постоянный войны, регулярные пандемии, множество проблем с едой, водой и образованием, которые можно было бы решить хоть для какого-то процента людей, отдай им те деньги, что ежегодно в качестве пожертвований получала АПВ — люди рвались куда-то, где их ожидало все тоже самое. Еще не до конца были изучены моря и космос, было много растений и животных, которые предстояло открыть, было много болезней и лекарств, которые стоило рассмотреть под микроскопом — но Саймон, как человек, чаще всего приносящий разрушения в чью-то жизнь, пытаясь затоптать одного жучка, не мог осуждать кого-то или говорить ему, как ему стоило поступать. Он, несмотря на осведомленность о многих вещах, о которых никакого понятия не имели обычные граждане, все равно был таким же приземленным как и они человеком, который не стремился куда-то, ведь весело было и здесь. — Мы узнали о таком явлении в процессе испытания часов, — Вик поджал губы. — Все-таки не все эксперименты можно провести чисто на бумаге. — Кажется вы шли вслепую, пока изобретали часы, — подметил Джонни. — Столько фундаментальных вещей пришло к вам в процессе разработки — толком не просчитать все возможности и риски. — Я не изобретатель, — подчеркнул Смит. — Я физик, а значит я хорошо знаю законы физики, пока наша Вселенная подчиняется гораздо большему количеству законов, пока не знакомых физике нашей Вселенной. Макет часов и принцип их работы принадлежит одному из наших ведущих ученых, — Виктор вдруг посмотрел в приоткрытую дверь фургончика — внутри они хоть и были под кондиционером и в непрекращающемся белом шуме многочисленных приборных панелей — но за стенками кузова все еще царил огонь, непостоянство и неосведомленность. — Надеюсь, его смогут достать оттуда. У него золотая голова, хоть и немного съехавшая, как у всех гениев. — Предположим, что у нас может совпасть все — Макаров окажется этой точкой, сможет пролезть в другой мир, как хренов таракан, — Саймон предпочел вернуться к старому-доброму планированию — кажется, теоретическая часть занятия кончилась, а большего им знать и не нужно было — вдруг новые знания выместят из головы умение держать винтовку. — Все, что ему для этого нужно — это часы и место, в котором он сможет открыть тоннель? — А вы благодарные слушатели, — горько усмехнулся Смит. — Это наша работа, — серьезно ответил Соуп, ожидая ответ. — Пока что все, что мы можем понимать, это то, что Вселенная в целом — наша или чужая — очень простая, — снова Смит начал разговаривать непонятными Саймону и Джонни образами, но Гоуст пытался зацепиться за них, думая, что он сможет уловить что-то, что поможет им понять — что делать дальше. — Она в простом формате общается с нами, мы также просто должны отвечать ей. Все эти разговоры о чем-то великом и высоком — это поэтично и красиво, но немного не то, о чем наша Вселенная может говорить. Она не примет какой-то сложный запрос, неправильно интерпретирует его — но она отлично отвечает на простенькие незамысловатые вопросы. Вселенная отзывается на яркие сильные простые эмоции — на радость рождения и печаль смерти, на искушение первой любви и хруст первого разочарования. «Местом силы», местом наиболее вероятного образования кротовины, может быть любое место, где точка испытала какие-то настолько сильные эмоции, что они оставили на ней серьезный отпечаток — и в «месте» силы в том числе. Макаров мог казаться идиотом, но определенно им не был. У них было два пути — думать, что солдат в нательнике в эмблемой «Конни» — это тупая случайность, или думать, что Макаров и его ЧВК действительно замешаны во всем этом. «Думать» — это в целом было не про них, им, конечно, нравилась теория, но только если сразу за ней следовала практика. В любом случае, если они уже замешаны в этом деле, то им нужно довести его до конца — ведь даже если не Макаров украл часы Уиллера, сравняв здание АПВ с землей, то это сделал «кто-то» — и у этого «кого-то» совершенно не радужные намерения. TF141 предстояло проверить, действительно ли здесь был замешан Макаров, а если нет — найти того, кто был причастен к этому. Но где могло быть «место силы» Макарова? Саймон хорошо знал этого придурка — они очень много лет провели в попытках поймать его; но Саймон не мог даже представить себе, в каком месте и какие эмоции должен был испытать Макаров для того, чтобы оставить на темной материи настолько жирный след? У него было много знаменательных моментов — но они как будто шли один за другим по цепочке, начинаясь с какого-то одного, до которого приходилось копать, копать и копать. Саймон поднял глаза на Джонни, когда его осенило. — Припять, — хором сказали они, глядя друг другу в глаза. Именно там Макаров впервые почувствовал вкус не только пороха и крови, но и денег. Именно в тот день он увидел, что такое по-настоящему крупная сделка. Именно в тот день, когда подстрелили Захарова — он понял, что в его руках уже есть несоизмеримая власть, которой он хочет и может распоряжаться. Именно тогда сопливый ветеран чеченской кампании, бесперспективный ребенок русского политика, которому наверняка суждено было потеряться в массиве очередного большого холодного российского города — стал Владимиром Макаровым, отголоски имени которого до сих пор несутся по медианам земного шара, не неся за собой ничего, кроме дрожи по спине.