5 шагов по снегу

Я стояла у окна, наблюдая за тем, как Рома с Бяшей переговариваются в углу. Ловила себя на мысли: весь день как дура, только и делаю, что смотрю, как он губы кривит, как чёлку смахивает. — Чернецова. Я обернулась, и передо мной стоял Егор — спокойный, но ощутимо пронзительный — будто пытался прочесть меня по движениям носа и кончиков пальцев. — А? — спрашиваю, голос вырвался ещё резче, чем я рассчитывала. Он прислонился к стене, руки в карманах, походил взглядом как будто оценивая что-то: — Слушай, — начал спокойно, чуть устало, — Ты меня заинтриговала. Ни пафоса, ни нахальства. Просто факт, произнесённый ровно. И я вдруг почувствовала, как внутри всё шевельнулось и застыло. — И что теперь? — выдохнула я, пытаясь найти правильную интонацию, но в голосе прозвучала не заинтересованность. — Теперь хочется узнать, чего ты хочешь, — сказал он ровно. Но был слышен вызов, ожидание, будто он готов был принять ответ каким угодно. Я дернулась — тяжело, как после долгой паузы: — А если я скажу, что ничего? Повисла тишина. Я думала, секунду, чтоб сбить его с толку — прикрыться сарказмом или убежать. А он просто тихо ответил: — Врёшь. В этот момент зазвенел звонок, и я едва не подпрыгнула, как будто меня спасли. — Увидимся, — бросила я и резво развернулась. За спиной прошёл его хрипловатый вздох, как будто он хотел сказать ещё что-то, но сдержался. Вроде бы и хорошо — не зря старалась, заинтересовался. А с другой — тревожно. Если просечёт, что всё это не просто так — будет нехорошо. Сначала Рома начнёт ворошить, потом Самохин включится. И каждому что-то надо, каждый что-то подозревает. Я между ними, как сигарета на двоих. Не докурили — и бросили. В общем, влипла. И чувствовала это каждой клеткой. *** Коридор уже выдохся. Последний звонок отзвенел давно, школьный воздух стоял густой — с привкусом мокрой тряпки, старой пыли и тухлых батарей. В углу валялась пластиковая бутылка из-под «Дюшеса», липкая, расплющенная, как будто её кто-то специально растоптал. Я поливала цветы в нашем кабинете — Лиля Павловна попросила. Ну как попросила — велела. Сказала: “Ты всё равно тут шастаешь без дела, вот и польёшь.” Я спускалась по лестнице, не торопясь. Внизу хлопнула дверь, но всё было тихо — школа уже опустела. На первой ступеньке, облокотившись на перила, сидел Рома. — Ну чё, как успехи? — спросил он, не поднимая взгляда. Голос ленивый, но в нём щёлкало что-то ехидное. Понятно, про Самохина спрашивает. А про что ещё? Я прижалась к холодной стене, не решаясь подойти. Уйти тоже не могла. — В процессе, — коротко отрезала я, чтобы хоть что-то ответить. Он поднял бровь, будто ждал именно такого. — Медленно как-то… — бросил он и посмотрел так прямо, что в груди сразу стало тесно, будто кто-то душит. — Я не собираюсь ему на шею вешаться, если ты про это, — буркнула я, отводя взгляд. — А зря. Надо, Еся. Даже если в постель позовёт — иди. Чем быстрее привяжется, тем лучше. Я зависла. Не шевелилась, не дышала — будто током ударило. Ком в горле встал. Моргнула, проглотила — не помогает. — Ты охренел? — вылетело само. Слишком резко, слишком громко. И сама же удивилась — что это я так? А он смотрит спокойно, даже не дёрнулся. Пару дней назад ведь… Глядел он по-другому. Говорил иначе. Без этих шуточек, без этой вечной показухи. А оно всё. Красивая сказка на пару часов, пока удобно было. А я уже что-то там напридумывала. Как обычно. Кто ж знал, что всё обратно — в привычное говно. “Дура. Чего ты ждала? Что он изменится? Что он… какой? Другой, что ли? Добрый? Как тогда?” Думала: не такой он уж и мудак. Может, просто за маской прячется. Может, просто его никто не любит — а если бы кто полюбил… Ага, щас. Полюби, блин, этого урода. Тоже мне, Ромео нашёлся. Он же в школе ходит, как хозяин колхоза. Ему хоть красную ковровую дорожку стели. Он учителей за людей не держит, а нас вообще за мясо. Смотрит на всех сверху вниз, будто мы у него в детском саду на побегушках. А я? Я что, решила, что у меня привилегия? Что я особенная? — Ты чё так реагируешь? — Рома глянул краем глаза. Я промолчала. Потому что не знала, что сказать. Развернулась и пошла. Медленно. И в спину — сдержанно, почти доброжелательно: — Не тупи, Еся. У тебя времени — в обрез. *** Разулась у порога. Сапоги оставила криво — один на бок завалился. Куртку повесила кое-как, не на петлю, а на край плечика. Из кухни тянуло хлоркой. Значит, мама опять всё дезинфицировала. У неё это профессиональное — всё должно быть стерильно, как в больнице, так и дома. Но даже после её уборки в раковине стояли тарелки. Видимо, не успела — вызвали срочно, как всегда. У нас часто так бывает: мама на подстанции, папа в больнице, и обе смены — ночные или через сутки. Дежурства у них разнесены по графику, чтобы кто-то всегда был на месте, но на деле всё летит — вызовы, травмы, аварии. Больница одна на весь район, людей не хватает. У батареи сохли мамины колготки — свернувшиеся, как дохлый уж. Папина кружка стояла пустая, с отпечатком губ на краю. Значит, не поел, просто ушёл. Хлеб крошился на клеёнке. Кастрюля с борщом осталась на плите, прикрытая крышкой. Никто не тронул. На стене — круглые советские часы с петухом. Красные, пластиковые, с облезлым клювом. Вечно спешат. Тик-так. Тик-так. Пружина внутри как будто бьёт по мозгам. Есть не хотелось. Рылась в хлебнице — нашла черствую корку и сжевала её всухомятку. Пошла к себе. Пнула валенок, валявшийся посреди коридора. Всё раздражало: и валенок, и ковер, и этот серый январь, в котором не то что солнца — даже дня нормального нет. Села на кровать, повертела в руках кассету с «Ночной сторожкой». Взяла её в последний день перед отъездом из Москвы. Тогда казалось, что вот она — последняя нормальная вещь из нормальной жизни. Здесь, в этой глуши, всё другое. Целый день я шарилась без дела. Вроде делала уроки, но толку ноль. Писала что-то в дневник, но вышло только «мне тошно», а дальше я обвела это слово десять раз. Я взяла полотенце, пошарила по полкам, нашла какое-то мамино советское мыло с запахом больницы. Прошла по коридору босиком, по холодному полу. Плитка липкая от сырости, лампочка тусклая, одна на весь потолок, да и та мигает. В ванной пахло сыростью и стиральным порошком. Старая газовая колонка пыхтела, как бронхитник. Вода, как обычно, сначала ледяная, потом кипяток, а потом снова ледяная. Нашла на антресоли пену для ванн. Банка старая, зелёная, с потрескавшейся этикеткой, на которой какие-то волны и русалка, почти стёртая. Открыла — пахнет непонятно чем. То ли зубной пастой, то ли церковным ладаном, то ли мятной настойкой. Но пена идёт — и ладно. Налила её в воду, пока чугунная ванна наполнялась. Сидела на корточках, смотрела, как в пене появляется радуга, как пузыри хлопаются один за другим. Тепло подступало медленно, будто нехотя. Запах воды — как из-под земли. Металл, гниль, немного хлорки. От неё слезились глаза, но мне всё равно. Главное, чтобы было горячо. Сняла с себя всё, сложила на стиралку. Полотенце перекинула на крючок. Протёрла запотевшее зеркало рукой — и в нём показалась я. Бледная. Волосы слиплись на лбу. Губы в трещинках. Лицо чужое, опухшее от недосыпа. Как будто кто-то другой на меня смотрит. Опустилась в воду. Горячая, почти больно. Зарылась до подбородка. Закрыла глаза. Перед глазами — Рома. Его пальцы — те, что прошлись тогда по моим губам, медленно, будто он наизусть их запоминал. Их тепло будто осталось — под кожей, в памяти, где-то глубже. Руки сами легли на живот, ниже. Не специально. Просто пришло это… напряжение, что не отпустило с тех пор. Раздвинула ноги чуть шире. Вода плеснулась по краям. Вспомнила, как он сжал мне шею — властно, что дыхание оборвалось. Как шептал: «Ты ведь сама этого хочешь». Провела рукой между ног. Едва коснулась — и внутри всё будто взорвалось. Неожиданно остро. Как будто моё тело давно этого ждало. Оно не забыло, не отпустило. Этот хищный, неотвратимый взгляд. И мне было стыдно. И сладко. И страшно. И всё это одновременно. Я продолжила. Медленно, всё ещё в воде. Дышала уже чаще, глаза всё так же были закрыты, и перед ними — он. Его пальцы на моих бёдрах, его грубая ладонь, запах кожи, сигарет, водки… Только я уже почти… когда из кухни донеслось: — Евсения! — голос матери, звонкий, резкий, — Я пришла! Где ты? Я выдернула руку, зажала рот. Лицо горело. Открыла глаза и уставилась в потолок, вода капала с подбородка. — Сейчас выйду, — хрипло выдохнула. Встала. Вода стекала по ногам. Пол скользкий, полотенце липло к спине. Волосы мокрые, всё дрожит. Я остановилась посреди комнаты, уткнулась в зеркало, тронула пальцами губы — и всё всплыло снова. Его рука. Его голос. Его слова. «Ты ведь сама этого хочешь.» И я… я действительно хотела. И сейчас только что… я же… — Блядь… — выдохнула в зеркало. Меня передёрнуло. Я схватила расчёску, села на край кровати и уставилась в пол. Голова гудела от воспоминаний и от той самой дрожи, что не уходит. Я вжалась ногами в матрас, как будто пыталась себя остановить — от чего? От того, что уже случилось в мыслях? Я дрочила, думая о нём. Закрыла лицо ладонями. Так нельзя. Так не должно быть. *** Я сидела на пролёте между этажами. Пахло известкой и чем-то сыроватым, как в подвале. Снизу доносились голоса: кто-то ржал, кто-то матерился — обычный школьный гул. Я старалась не слушать. Просто сидела. — Чего ты тут сидишь? — голос разрезал тишину, как лезвие по стеклу. Я подняла голову. Егор. Он стоял, немного сгорбившись, опираясь одной рукой на перила. Вторая — в кармане. Голова слегка наклонена, он смотрел исподлобья. Будто наблюдал за птицей — не пугая, но настороженно. — Просто, — ответила я без настроения. Он сел рядом. Не спеша, не вальяжно — скорее тяжело, будто день был длинным. Сел близко. Даже слишком. — Не нравится тебе тут, да? — бросил он, глядя боком. Я почувствовала, как плечи чуть расслабились. В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Просто вопрос, как есть. — Да, не особо, — ответила я. — А ты что, думала, будет как в Москве? — усмехнулся краешком губ. Я не поняла, смеётся он надо мной или просто так. Вроде не ехидно. — Надеялась, — спокойно ответила я. Он на секунду задержал взгляд на мне. Прямо. В упор. Как будто читал, сравнивал моё лицо с чем-то, что давно держал в голове. Или искал в нём знакомое. — Ты не такая, — сказал он вдруг. Без повода, без продолжения. Я чуть прищурилась. — Это комплимент? Он пожал плечами. — Не знаю. Просто… здесь таких нет. Помолчали. Из-за стены донёсся звон — кто-то грохнул дверью. Потом снова тишина. Егор наклонился вперёд, локтями упёрся в колени, глядел вниз, в шахту лестницы. — А чего ты вообще сюда переехала? — спросил он. Голос стал тише. Не как допрос, а как будто ему и правда было интересно. — Родителей сюда по распределению приписали, работать. Он коротко хмыкнул. Из-за двери вывалился физрук. Красный, как после ста метров с мешком картошки, в спортивках и с лицом, будто ему снова поставили дежурство на смене. — Самохин! Ты чё тут, штаны просиживаешь? Лясы точим? На урок бегом! Чернецова, ты тоже! Я вздрогнула, но не показала. Егор встал, не глядя, махнул мне кивком, будто говоря: «Ну давай». И мы разошлись. Он — туда, я — в другую сторону. *** Неделя пролетела — и будто её и не было. Только к концу я вдруг поняла, что с Егором мы всё реже стали пересекаться. На перемене, у лестницы, возле столовой. Он не подходил специально, просто возникал — будто по пути. Он не лез. Не тянул меня никуда, не клеился, не задавал глупых вопросов. И, может, именно поэтому с ним было легче, чем со всеми остальными. Но и не близко. Не так, чтобы «друзья». А Рома… Не подошёл ни разу. Ни слова, ни взгляда. И всё бы ничего, если бы не то, как он молчал. Иногда я ловила его взгляд — мимолётный, цепкий, будто остриё. Не злой, не ревнивый. Осторожный. И меня это злило. Сначала был — влез, поцеловал почти, потом сунул меня в койку к Егору, как вещь на склад. А теперь — что? Гордость жрёт? Или просто забыл? Чёрт его знает. Хотелось одного: побыстрее всё закончить. Сделать, что надо, и вычеркнуть. Потом, в один из дней, я пришла пораньше. Школа была ещё полупустая — только уборщица в резиновых перчатках терла шваброй плитку, и от пола тянулся холодный запах хлорки. Где-то на подоконнике еле слышно трещало радио, женский голос пел о «нежности» и «расставанье». Я шла медленно, никуда не торопясь. Хотелось просто посидеть в тишине до звонка. И тут — он. Егор. Стоял у стены, как будто ждал. Или просто оказался там раньше меня. Куртка не застёгнута, волосы немного растрёпаны, глаза — как всегда, прямые, без суеты. Не улыбнулся. Не поздоровался. — Пойдём, — сказал. И всё. Никаких пояснений. Я тоже не спросила. Просто пошла следом. Мимо учительской, мимо стенда с выцветшими грамотами, потом по второму коридору, где вечно сквозит. Он свернул налево — в старый спортзал. Где пол скрипит, окна заколочены фанерой, на полу — крошки штукатурки, обломки стульев и чьи-то забытые кроссовки. Он вошёл, я за ним. Закрыл дверь. Спокойно. Отошёл к стене, встал, опёрся плечом. Молчит. — Ну? — тихо спросила я, но он как будто не услышал. Постоял ещё пару секунд. Потом: — Ты зачем это делаешь? Сказал спокойно, почти тихо, как будто спрашивал не меня, а себя. Я не поняла сразу, о чём он. Или сделала вид, что не поняла. Отвернулась, посмотрела на дырявый мат у стены. Воздух здесь был затхлый, как в чулане. — Ты ко мне зачем лезешь? — повторил он, всё так же ровно. Без агрессии, раздражения или укора. Но от этого — не легче. Я пожала плечами. Мол, сама не знаю. Хотя знала. — Думаешь, я еблан? — сказал он, всё так же не глядя. — Не вижу, что ли? — Я… — начала я и тут же замолкла. Потому что не знала, что сказать. — Это Рома? Он тебя подослал? Сказал так, будто это самое поганое, что он только мог себе представить. Как плевок в спину.