5 шагов по снегу

— Это Рома? Он тебя подослал? Сказал так, будто это самое поганое, что он только мог себе представить. Как плевок в спину. Я снова молчала. Сказать «нет» — значит соврать, а сказать «да» — ещё хуже. Он посмотрел в сторону, как будто уже всё понял без слов. — Значит, под себя взял? — спросил тихо. Я не ответила. Лишь едва кивнула. Он отвернулся и уставился в окно, плотно сжав губы. — Я… — начала я. Голос дрожал. — Я не хотела. Он… он надавил. Заставил, по сути. — Мразь, — выдохнул Егор, почти шепотом. — Помоги мне, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Пожалуйста. Он долго смотрел на меня, устало. В его взгляде не было злости — только тяжесть и понимание. — Ладно, — наконец сказал он. — Если хочешь выбраться — помогу. Но больше не ври мне. Ни слова. Это пиздец, но мы разберёмся. Я кивнула. Он взглянул на меня и неожиданно обнял. Осторожно, как будто боялся что-то разбить. Я стояла, не отвечая, боялась пошевелиться. — Всё будет нормально, — сказал он тихо, когда отпустил. Он отстранился, посмотрел в пол, потом на меня — и резко ушёл. Хлопнула дверь. И тишина. Только лампа потрескивала. Я могла лишь надеяться, что сыграла убедительно. Что Рома был прав, когда сказал: «Он поверит». Самое паршивое — это ложь. Врать было легко. Только жить с этим — не очень. Я делаю это только потому, что два дня назад Рома подошёл ко мне. Это случилось на перемене. В раздевалке было почти пусто — только несколько десятков курток на вешалках и запах влажного пола. Я уже собиралась уходить, как вдруг услышала голос за спиной. — Стой. — я обернулась. Это был Рома. Как всегда: руки в карманах, взгляд, как лезвие ножа, а на губах улыбка, как будто он издевался. — Нам нужно поговорить. — Что, опять шантажировать пришёл? Или решил настроение мне испортить? Рома даже не сдвинулся с места. Он смотрел на меня так, что от его взгляда стало жарко. Точно знал, что творится в моей голове. Я почувствовала, как воздух вокруг стал вязким, когда он сделал шаг ко мне. Запах сигарет смешивался с какой-то лёгкостью, почти невыносимой, а я почувствовала, как волосы на шее встали, когда он резко приблизился. — Ты меня ненавидишь, я знаю, — сказал он с едва заметной усмешкой, как будто наблюдал за моими мыслями. — И это нормально. Если честно, я бы тоже на твоём месте себя ненавидел. Я смотрела ему в глаза. Казалось, он говорил не мне, а себе. Мы замолчали. Какая-то невыносимая тишина повисла между нами, и я почувствовала, как её тяжесть давит. Потом Рома всё-таки продолжил: — Егор что-то заподозрил, — сказал, поджимая губы, его голос стал холодным, как металл. — Если начнёт расспрашивать, не ври. Притворись слабой, беззащитной девочкой. Сделаешь, как я сказал — и всё. Мне было тяжело держаться. Каждое слово от Ромы резало. Я еле сдерживалась, чтобы не подойти и не толкнуть его в грудь. — А что будет, если я не сделаю, как ты говоришь? — спросила я с насмешкой, но внутри всё клокотало. Мне хотелось, чтобы он хоть чуть-чуть понял, как мне неприятно. — Если не сделаешь, тебе хуже будет, — сказал он, почти шипя, потом добавил: — А потом я тебя больше не трону. Будь умницей и не делай мне мозги. Он сделал паузу, а потом добавил, с чуть большей настойчивостью: — Не думай, что он такой уж хороший. Поняла? Просто поверь мне. Его взгляд был настолько холодным и прямым, что мне захотелось отвернуться. Сердце бешено колотилось. Я понимала, что выбора у меня не было. Если я не сделаю, что он говорит, моя жизнь рухнет. — Ладно, — сказала я через силу, чуть сжимая кулаки. — Сделаю, как ты сказал. Но ты меня больше не трогаешь, понял? Рома пристально всмотрелся в меня. В его взгляде было что-то, чего я не могла понять. В нём было какое-то странное спокойствие, решимость. Он сделал шаг назад, и это было словно окончательное решение. Вроде бы это не было ни угрозой, ни обещанием. Я стояла, чувствуя, как мои ноги едва удерживают меня на месте, но я понимала, что всё, что будет дальше, зависит от меня. *** Я выходила из школы, все еще чувствуя в груди тяжелый комок от разговора с Егором. Ноги едва поднимались, но я заставила себя идти. Рома стоял у входа, казалось, с нетерпением ждал, как будто знал, что я выйду. Когда мои глаза встретились с его, я поняла — надо подойти. Я сжала лямку сумки и направилась к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается. Улыбка — та самая, наглая, с лёгкой издёвкой — уже играла на его губах. — Ну что, актриса, — сказал он, выпуская дым в сторону, чтобы не попал мне в лицо. — Егор поверил? Я остановилась в паре шагов от него. Воздух между нами будто искрил, и я невольно вдохнула запах его сигарет, смешанный с чем-то ещё — чем-то тёплым, как древесный парфюм, от которого у меня, к моему собственному ужасу, слегка закружилась голова. — Поверил, — ответила я, стараясь держать голос ровно, но он всё равно дрогнул. — Сделала, как ты сказал. Рома хмыкнул, оттолкнулся от столба и сделал шаг ко мне. Теперь он был так близко, что я чувствовала тепло его дыхания, когда он заговорил. — Молодец, — сказал он, и в его голосе прозвучала низкая, почти бархатная нота, от которой по спине пробежали мурашки. — А теперь расскажи, как всё прошло. Я хотела ответить что-то колкое, но слова застряли. Вместо этого я просто смот-рела, как он убирает сигарету изо рта, небрежно стряхивая пепел. Его пальцы двигались так уверенно, что я на секунду зависла, вспоминая, как пару дней назад в ванной, под шум воды, представляла эти же руки. Да блин, почему именно сейчас я об этом вспомнила? Щёки вспыхнули, и я быстро отвела взгляд, надеясь, что он не заметит. — Чё молчишь? — Рома прищурился, шагнул ближе, будто знал, о чём я думаю. Я заставила себя посмотреть ему в глаза, хотя внутри всё кипело от смеси злости и странного чувства, которое я не хотела признавать. — Сказал, что поможет, — выдавила я, стараясь говорить ровно. — Обнял. Сказал, что всё будет нормально. Ушёл. Всё. Рома усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то странное — не просто насмешка, а что-то глубже, как будто он искал в моём лице ответ на вопрос, который не задавал. — Обнял, значит, — сказал он, и в его голосе появилась какая-то новая нота, почти насмешливая, но с лёгкой горечью. — И как тебе? Понравилось? — Да какая разница? — прошипела я наконец, стараясь не отводить взгляд. — Он просто… был добр. Как всегда. Рома рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но от этого смеха у меня внутри всё перевернулось. Он сделал ещё шаг, теперь между нами оставалось едва полметра, и я чувствовала, как воздух становится густым. — Не ври, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я же вижу, как ты нервничаешь. Что, Егор зацепил? Или... — Он сделал паузу, и его губы изогнулись в едва заметной, дьявольски обаятельной улыбке. — Или я так на тебя действую? Мое сердце заколотилось так, что я была уверена — он это слышит. Я хотела отшу-титься, сказать что-то колкое, но слова застряли. Вместо этого я вспомнила, как в той проклятой ванне я представляла его руки, его голос, его запах. Чёрт, чёрт, чёрт. Я сжала кулаки, чтобы не выдать себя, и выдавила: — Ты себя слишком переоцениваешь. Он рассмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе было что-то теплое, почти ласковое. — А ты врёшь, как дышишь, — сказал он, и его глаза блеснули. — Но это даже мило. Продолжай, мне нравится. Я закатила глаза, но внутри всё пылало. Мы пошли вдоль улицы, и он шагал рядом, чуть ближе, чем нужно. Его локоть иногда задевал мой, и каждый раз это было как разряд тока. Я старалась держать дистанцию, но он, будто нарочно, подстраивался под мой шаг. Ветер шуршал листьями, фонари отбрасывали длинные тени. Рома засунул руки в карманы, но я чувствовала, что он следит за мной краем глаза. И это молчание было хуже любых слов — оно давило, заставляло думать о нём, о том, как он близко, о том, как пахнет его куртка. — Чего молчишь? — спросил он наконец, не поворачивая головы. — А что ты хочешь услышать? — огрызнулась я. — Как я тебя ненавижу? Или как ты мне жизнь испортил? Он остановился так резко, что я чуть не врезалась в него. Повернулся, и в его глазах было что-то новое — не насмешка, не холод, а что-то… настоящее. — Ненавидишь, говоришь? — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. — А по-моему, ты сама не знаешь, что чувствуешь. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли. Потому что он был прав, и это пугало больше всего. Я не ненавидела его. Не совсем. И это чувство — это тёплое, тянущее, как магнит, — оно росло, как сорняк, и я не знала, как его вырвать. — Ты… — начала я, но он перебил. — Давай так, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. Его дыхание было тёплым на моём лице. — Я не буду тебя трогать. Не буду давить. Но ты сама реши, чего хочешь. Потому что я вижу, как ты на меня смотришь. И это, — он указал пальцем на моё лицо, — Не ненависть. Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Хотела сказать что-то резкое, поставить его на место, но вместо этого только пробормотала: — Ты слишком много о себе думаешь. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой всё внутри переворачивалось. — Может быть, — сказал он. — А может, и нет. Мы снова пошли. До моего дома оставалось всего ничего. У дверей он остановился и долго смотрел на меня. — Ну, пока, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, от чего я чуть не забыла, как дышать. — Пока, — буркнула я, поворачиваясь к двери. Но когда обернулась, он всё ещё стоял там, глядя мне вслед. Я зашла домой, сдувая снег с ресниц, и уже с порога услышала мамино: — Кто провожал? Я сняла сапоги. Мама вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Волосы собраны в тугой пучок, глаза узкие. Строгая, но в голосе — забота. Своя, мамина. — Да так… — пробурчала я, развешивая куртку. — Одноклассник. — Угу. А имя у этого «так» есть? Я закатила глаза, но ответила: — Рома. Мама кивнула, будто про себя сделала пометку. Не допрашивала — не в её стиле. Но я знала: запомнила. Потом ещё спросит. Или хуже — посмотрит на него, если случайно встретит, и всё поймёт. У неё такой взгляд — насквозь. Как у хирурга перед разрезом. — Проходи, кушать будешь, — сказала она, уже поворачиваясь к плите. Я молча прошла к столу, села. Пар от тарелки стелился, пахло так по-домашнему. — Как в школе? — спросила она, наливая мне компот. — Всё как обычно, — ответила я, не отрывая взгляда от тарелки. *** Егор всегда был осторожен в словах, его взгляды не показывали многого, но действия… они говорили сами за себя. А я фальшиво улыбалась, строила из себя «дружелюбную» девушку, стараясь поддерживать разговор, не вникая в суть. Он не задавал лишних вопросов, не лез в личное, не требовал откровений. Просто болтали о всякой ерунде, проводили время, как будто всё нормально. Но я не могла этого сказать про себя. Постепенно он начал доверять. А я — всё глубже запутывалась в своих выдумках и полуправде. В один вечер мы зашли в один из дворов у заводской столовки — было темно, фонарь мигал, в воздухе висел стойкий запах пережаренного жира, как в школьной столовке. Скамейки — гнилые, у подъезда выбито стекло, по стенам тянутся надписи: «Макс лох» и «Светка, прости». Место — неуютное. Противное. Он сел, достал сигарету. Зажигалка сработала не сразу — пришлось чиркнуть пару раз. Я опустилась рядом, обхватила колени — пальто не спасало. Металл скамейки ледяной, чувствовался даже сквозь ткань. Дым уходил в сторону, но запах въедался — крепкий, дешёвый, с горечью. Наверное, “Ява”. — А если бы всё это не случилось… — тихо сказал он, почти себе под нос. — Ты бы вообще со мной стала общаться? Я посмотрела на него быстро, с лёгким удивлением. — Не знаю, — ответила. И правда не знала. Он хмыкнул. Без обиды — с горечью. Будто и ждал такого ответа. Повернулся ко мне. Небрежно, но близко. Я даже не заметила, как между нами исчезло расстояние. Слышала, как у него сбилось дыхание — чуть, но заметно. В глаза не смотрел — смотрел на губы. А у меня всё внутри застыло. Не от страха. Просто… не знала, что делать. Или наоборот — слишком хорошо знала. — А теперь? Я хотела что-то сказать. Может, пожать плечами. Может — соврать, выкрутиться, отвести взгляд. Но не успела. Он наклонился и поцеловал. Без слов, без предупреждения — просто взял и сделал это. Поцелуй был тёплый, несмелый, чуть неловкий. Его губы дрожали — может, от холода. Просто дотронулся — будто надеялся, что я отвечу. Я не оттолкнула. Не успела. Он уже отстранился — спокойно, будто ничего не произошло. Затянулся, выдохнул дым в сторону. А у меня внутри всё замерло. Будто лёд разлился в животе. Неожиданно. Резко. Неуместно. Будто кто-то вывернул меня наизнанку — не грубо, не больно, но до самой сути. А я просто сидела. И знала: где-то, в другой реальности, я должна была поцеловать Рому. Именно его. А тут — всё не так. И не с тем. А Егор сидел рядом. Молчал. Даже не смотрел. Будто понял. — Еся, — выдохнул он и провёл рукой по лицу, — Ты мне нравишься. Просто я не знал, как… Он замолчал. Чуть улыбнулся. Плечи у него дрогнули, словно он только что сбросил мешок. — Ты мне тоже нравишься. Голос не дрогнул. Я сама удивилась. Сказала ровно, почти нежно, даже чуть улыбнулась. Такая, какая нужна была в этот момент — мягкая, чуть растерянная, будто тоже не до конца верю, что всё это происходит. Он взглянул на меня — и будто выдохнул. Глубоко, с облегчением. Улыбка получилась детская, почти глупая. И в этот момент мне стало противно. От самой себя. Я ему нравлюсь, он открылся, поверил, а я — всё это время врала. И продолжаю. Потому что не могу иначе. Он опустил взгляд, будто вспомнил что-то. — У меня брат есть… — глаза опустились в пол. — Старший. Уже год в коме. Я чуть не переспросила — как будто ослышалась. Но по глазам поняла — не шутит. — Почти никто не знает, — продолжил, криво усмехнувшись. — Теперь вот ты и двое его близких. Всё. Я молчала. Он смотрел в сторону, будто не хотел видеть мою реакцию. — Родители думают, что он в Новосибирске, учится на механика. Это я сам сказал. Пусть лучше так и думают. — Что случилось? Он посмотрел прямо в глаза. Жёстко. — Рома… — голос резко хрустнул, — Мудак этот конченный. Он избил его. Почти до смерти. Поднял глаза — резкие, злые. Внутри что-то горело, но он не показывал, держался. — Из-за бабы, — почти плюнул, — Какой-то ссаной девки. Я её даже не знаю, понимаешь? А брат вообще ни при чём. Я сглотнула. Горло пересохло, будто проглотила горсть пыли. Пальцы дёрнулись сами собой, потянулись — осторожно, на ощупь, как в темноте. Я едва коснулась его руки. Просто хотела поддержать. Он сразу перехватил мою ладонь — будто боялся, что я передумаю. Сжал крепко, до костей, но без боли. — Батя у Ромы тогда всё замял. Связи у него были. Сейчас всё — сдох, к чертям. Некому прикрывать. Я не знала, что сказать. Воздух вроде есть, а дышать нечем. В голове — как в ржавом ведре: всё гудит. Всё изменилось разом. Сложно. И это уже не про школьные сплетни. Это — серьёзно. Грязно. По-настоящему страшно. Я больше не хочу в этом участвовать. Помогать Роме? Ни шагу в его сторону. Всё. Точка. Буду обходить его. За километр. А лучше — за сотню. Вообще — чтоб не видеть. Не слышать. Не знать, как его зовут. С Егором… я останусь рядом. Как друг. Он — один из немногих здесь, кто не врёт в глаза. Оставалось только одно — рассказать ему всё. Что это была ложь. Что я притворялась. Что Рома втянул меня, а я пошла — глупо, не подумав. Это нужно сказать. Обязательно. Но не сейчас. Он и так на грани. Скажи я сейчас — добью окончательно. Лучше позже. Когда он хоть немного придёт в себя. Когда я найду нужные слова. Я до сих пор не могла в это поверить. Как так можно — вот так поступить с человеком? *** Целый день я чувствовала на себе колючий, недовольный взгляд Ромы. Он прожигал насквозь, но я делала вид, что не замечаю. Когда прозвенел звонок, я сразу собрала вещи — хотелось уйти как можно быстрее, исчезнуть. Я направилась в старое крыло — туда редко кто заходил. Лампочки под потолком — длинные, со скрежетом моргали, будто на последнем издыхании. На стенах — выцветшие грамоты, обвисшие кубки, покосившиеся фотографии с пионерских времён. Я остановилась у стены и посмотрела на витрину с призами. И тут — шаг. Не громкий, но резкий. Из-за угла, будто из стены, появился Рома. Я узнала его сразу. Манера ходить — чуть вразвалку, руки в карманах, лицо — как у человека, который давно никому ничего не должен. Попробовала отвернуться, сделать вид, что не заметила. Пошла быстрее. — Еся, — голос с хрипотцой, грубый, простой. И всё — ноги встали. Будто вросли в пол. Ладони вспотели, сердце застряло в горле. Он молча подошёл справа, шагнул — и остановился. Близко. В лицо ударило тёплым, табачным воздухом. Дышать стало трудно. Опустила взгляд. Под ногами — трещина в плитке. Ноги ватные, колени — будто не свои. — Чё, не здороваешься? — глухо, без интонации. Молчала. Смотреть на него не могла. Только бы не встретиться взглядом. — Есь, — снова позвал он. Я подняла глаза, но не выше его подбородка. Увидела царапину — и сразу отвела взгляд. — Это что за хуйня? — Просто не надо ко мне подходить. Пожалуйста. — Схуяли? — резко, почти зло, но без напора. Скорее с удивлением. — Ты мне противен. Не видела его, но ощущала кожей: он стоял словно оглушённый. Я чувствовала, что задела его — причём не просто зацепила, а глубже, чем думала, — будто выдала что-то, из-за чего внутри всё съёжилось. — Посмотри на меня, — сказал он, с трудом сдерживая раздражение. — Подними глаза. Не могу. Хочется — но не могу. Всё внутри замёрзло. Он медленно шагнул назад. — Понял, — коротко бросил, будто по лицу получил. Развернулся и пошёл по коридору. Не торопится. Просто уходит. Спина прямая, плечи немного приподняты — не от гордости, а от напряжения. Кофта сзади чуть болтается, волосы на затылке торчат. Он просто ушёл. А я стояла — и будто из груди вырвали кусок сердца. Это было больно и тяжело.