Черновики Бессмертника

Пантомима Первая,

В которой у Гаруспика сдают нервы.

Вонь. Гадкий, противный, въевшийся в каждый сантиметр ткани комбинезона запах. Уродливые духи из пота, твири, и резкого, почти что удушающего металлического аромата крови. Вытереть перепачканный в крови скальпель о рукав, и тут же перед глазами всплывают мертвые глазницы окон, окружённые красным как кровь мхом. Кровь... Связывает весь Город, каждого его жильца, каждый двор, будь это свежий сквер у Театра, или мозаика мостовой на Площади Мост, окутанной облаками заразы. Артемий помнит каждый свой поход в заражённый район: Сердечник, Жильники... Корчащиеся на земле люди. Абсолютно не важно, степняк ли, или горожанин попроще – каждому была оказана посильная помощь, будь то ещё тёплая тинктура, заботливо слитая с алембика за 10-12 минут до выхода или же... Он предпочитал топить воспоминания о ингредиентах для самопальных антибиотиков в твирине. Каждый такой поход – будто спуск в Геену огненную. Костры и влажный, пропитанный дымом воздух, что словно воды Горхона затапливал лёгкие и медленно травил, заставляя заходиться хриплым кашлем. Помнится как во время одного из таких приступов к нему подлетел мортус и, закрываясь куском тряпки, от которой разило спиртом, минут 5 настойчиво вглядывался в его глаза. Единственное свидетельство воли Бураха к жизни – два уголька поверх марлевой повязки, бурившие испуганного санитара с немым вопросом. «Чего тебе, хатэнгэр?». Вместо ответа – рывок на ноги и поспешный шаг, почти что бег, в воющее облако плача, кашля и болезненных стонов. Я здоров. Так ведёт Линия. Оглядываясь по сторонам, прячась от тусклого света уличных фонарей, Бурах крадётся в темноте, прикрываясь ночью от лишнего внимания будто брезентовым плащём от облаков зачумлённого воздуха. Вдалеке виднеется силуэт, напряжённо высматривающий что-то в тенях. Сабуров скомандовал «фас» несколько дней назад. Инфекцию нужно вырезать из пока ещё тёплой плоти Города. Баярлаа за кровь, бос олгой. Твоя в обмен на кровь всех остальных. Через пару часов Спичка будет смотреть, как бурлит алембик. А потом, когда он наконец-то упадёт на жёсткую лежанку, сделав несколько жадных глотков твирина и зажевав их горстью кофейных зёрен – к нему в черепную коробку постучится кошмар. Муу Шубуун, скребя клювом, будет настойчиво вгрызаться в разум, словно дятел доставая воспоминания о злополучном походе в Термитник. Когда он впервые перешагнул порог, когда в нос ударил едкий запах пота, разложения и по ушам рычанием Бодхо резанули вопли заживо похороненных, ноги подкосились. По сравнению с этим, пережитое фельдшером Бурахом казалось совсем ничтожным... - Ворах. Встаньте на ноги. Панацея... найдена. – голос струился в уши, словно вата, приглушая ворох мыслей. Усталый. Торжествующий. До боли стерильный. Заспиртованная пародия на речь нормального человека. Артемий поднял взгляд, поползший от края кожаного пальто до выточенного в коже rigor mortis. Данковский. По виду не спал уже около трёх дней. - Слабо верится, ойнон. Какой прорыв ты совершил, танатолог? Хмурое лицо Бакалавра озаряет улыбка, в обычного строгом, терпеливом взгляде - огонёк... Надежды?.. - Артемий, тебе нужно подняться на Многогранник. Это чудо. Ты сам всё поймёшь. Невероя... Скальпель с еле слышным чавканьем входит в шею столичного доктора и быстро, грациозно уходит влево, будто бы менху Уклада рисует. Алый поток жалобно взрывается на секунду, пытается упрекнуть Бураха в содеянном, но тут же иссекает, превращаясь в слабенький ручеёк. Данковский угасающим, почти что жалобным взглядом смотрит в глаза коллеги, и видит там безумно танцующих молодых девушек, вихрем ступающих по накрытой ковром твири земле. Видит огни костров, отмечающих входы в земли плача и хриплого кашля. Видит и слышит реки льющейся крови. - 8 жизней зависят от меня, нухэрни. Я знаю только один способ лечения безумия. Баяртай, хаяала. Сегодня Спичка вновь будет засыпать под бурление алембика.