"На руку"

— Андрей? Трясёт. Руки предательски дрожат, перед глазами круги непонятные. Пытается зажмуриться, проморгаться, прийти в себя. — Проснись уже, — Федя машет перед его лицом ладонью, недовольно сдвигая брови. Наверняка, если бы Андрей смотрел в его лицо, то долго бы это не продлилось — взгляд Логвинова мог заставить чувство вины вселиться в кого угодно. — Десять минут, потом на сцену. Парень испаряется из гримёрки так же бесшумно, как и появился в ней недавно. Голова трещит от бреда, что происходит вокруг него. И, самое главное — этот бред сам себе и придумал. Ну конечно, кому же ещё, если не Федоровичу придумывать себе проблемы. Взаимоотношения с Федей были странными всегда, шло будто априори. Объятия на сцене, разговоры до поздней ночи, ругань, как у молодожён. Когда это перетекло во что-то большее, вопросов даже не было, это и так было понятно, хватило лишь однажды дать себе отчёт в действиях. Дело не в концертах, не в совместной работе, даже не в общих взглядах и мнениях. Дело в том, что в голове только он и крутился. Что подумает Федя, когда с ним можно встретиться лишний раз или прикоснуться на концерте, но чтобы под камеры фанатов не попасть? Слишком много Логвинова в его голове и привело к мысли, что всё не просто так. И Андрей поделился. Вредная привычка. Наверное, так бы описал это Андрей. И с тем же подтекстом Феде твердил, уходя почти в агрессию. Неудобные чувства, совсем не ложащиеся на руку и график. Федорович не хочет глупых границ, ревности и пустых слов о любви до гроба. Тем более, насколько велик шанс того, что их не заметят? Не поймут, да и сам Андрей себя понимать не хочет. Мерзко, наверное, даже думать мерзко. Вскользь слов он вставляет просьбы: «давай отдалимся, меньше трогать друг друга, видеть, даже знать». И на весь монолог Федя кивнул, вопросительно глядя в ответ. Даже не ответил, не прокомментировал ни одну фразу, не попытался успокоить. Кивнул, ушёл работать молча. Андрею больше не надо, он не требовал реакции или уговоров, но… хоть слово? Тогда и начался персональный ад. Блондин не знал, что будет так трудно. Не замечал даже, насколько много времени его жизни занимает Федя. И вместе с холодом коллеги пришла странная пустота и непонятная боль. Пройдёт. Денёк-другой помучается, привыкнет без Феди, и жить будет спокойнее. Много рук. Андрей всегда наблюдал за этим скептически и даже ухмыляясь, но сейчас мысли совсем другие. Федю трогают руки, много рук, что тянутся вслед за ним на сцену, будто готовые по кускам растащить. Люди визжат так радостно, когда он говорит в микрофон или показывает на кого-то в толпе. Готовы отдать многое за внимание своего кумира. Насколько легко покупается его внимание? Насколько быстро он сможет переключить своё внимание? Особенно по просьбе. Рабочие моменты обсуждать, будто со стеной разговаривать. Ни эмоций, ни вопросов о самочувствии, ни отвлечённых тем. Чётко и по делу, потому что Федя — организатор, а Андрей — исполнитель. Ничего другого между ними нет и, если забыть пару моментов, никогда не было. И Федорович чувствовал себя не в своей тарелке. Как так легко его близкий друг, единственный понимающий человек мог от него отказаться? Да, опять же, по его просьбе, но он ведь не это имел ввиду! Это не значило, что от общения нужно отказаться совсем. Может, оставить хотя бы разговоры или показательные объятия для поклонников? Хоть что-нибудь, даже обычное «как дела?» между перерывами в гримёрке. Знает, что к Феде из-за этого привязывается только больше. Знает, но и отпускать уже не хочет. Андрея трясёт, у Андрея круги перед глазами от того, как хочется. Хочется забыть собственные рамки и правила, вернуть хотя бы дружбу, а позже и перетянуть Федю куда-то в большее. Любующийся взгляд, пойманный на репетиции, или саркастичный комплимент кажутся глотоком свежего воздуха во всём этом ужасе собственных эмоций. У Андрея ноги подкашиваются, а Логвинову всё равно. Он ведь знает поведение Андрея, видит, что что-то не так. «Проснись уже», — так сухо и холодно, наплевательски. И только тогда блондину в голову пришло, что друг вымещает свою обиду. Мстит безразличием, замечая, как Андрея это губит. И парень себе же кивает, обдумывая мысль. Теперь огромных усилий стоит отговорить себя от своего рода «игры».

***

— Я ухожу спать, если… — девушка останавливается, обдумывая следующую фразу. Как бы сформулировать. — Если тебя это интересует. — Угу, добрый ночи, — отмахивается Андрей, продолжая водить мышкой по столу. Чужой злой вздох и несильный, но показательный хлопок дверью. Игра зашла слишком далеко. Цель её была проста — вывести на эмоции. Чтобы Федя проиграл, заговорил сам, выразил протест или хоть что-то, похожее на ревность. И для начала всё по классике. Обжиматься с кем-то по углам, мило ворковать в гримёрке, разговаривать с друзьями о «приятной ночке», пока Фёдор стоит неподалёку. Только ни один из способов не помогал. Логвинову было всё равно, либо он настолько хорошо притворялся. Андрей хотел верить во второе. Осуждающие взгляды — максимум, что он мог заметить. Ни грамма ревности. Любви, кстати, тоже. Андрей знал, что нужно остановиться, но когда его это интересовало? Ему не важно, скольких людей он использует в угоду себе и Феди. Через пару недель безразличия Федорович находит больше жертв. Девушки, которые рады сходить в кафе или ресторан с популярным исполнителем, так же легко раздвинуть перед ним ноги и больше никогда не видеть лично. Андрей обычно останавливался у кафе и, как бы ненавязчиво, привлекал внимание аудитории, чтобы Федя точно это увидел в каком-нибудь паблике или услышал от знакомых. Иногда девушки были слишком навязчивыми, а ещё очень навязчиво падали перед ним на колени. Совесть грызла, но у него есть неоспоримая отговорка: закрывая глаза, в его голове была далеко не эта девушка, да и не девушка вообще. Блондин не хочет углубляться в эту мысль. Федя всё ещё не обращал на весь спектакль особого внимания. За эти два месяца у них был один отвлечённый диалог, касающийся этой темы. Андрей почти засиял, когда Логвинов повёл разговор в русло личной жизни, что так часто мелькала в его монологах. «Я рад, что ты живёшь настоящим», — ответил он, тем самым добив Федоровича сильнее. Издевается. Нужно выводить сильнее. Но как? Делать предложение какой-нибудь из девушек? Рожать детей? Перебор ведь, у Федоровича здравый смысл опасно красным мерцает. Сейчас несложно бросить чат с девушкой в чёрный список или сказать простое, но обнадёживающее «я тебе перезвоню». Но идти на что-то большее ради Логвинова…чересчур, да? Было бы лучше, если бы Федя сдался, показал хоть какое-то отношение к Андрею. Тогда проблем стало бы меньше, да и вообще ничего такого бы не было. Хотя, конечно же нет, Федя у нас такой гордый и молчаливый, мстительный, зараза. Уже глубокая ночь. Блондин не выдерживает и, оборачиваясь на дверь спальни, что по прежнему оставалась закрытой, заходит в ВК. Чат с Логвиновым был далеко, переписывались они там месяц назад, и то тремя сообщениями. Ничего особенного. Для начала он заходит в профиль. Листает страницу, фотографии, записи, музыку. В груди щемит. Две минуты назад был в сети. «Не хочешь поговорить?» — набирает сообщение, стараясь не так громко стучать по клавиатуре. Курсор раздражающе мигал в конце. Одна кнопка, и парень поднимет белый флаг. Признает поражение, долгожданно сдаваясь. Только это сообщение легко можно отразить одним единственным словом: «нет». Раз сдаваться, значит наверняка. Стирает. «Согласись, я перегнул тогда», — прожигает взглядом экран снова. Жалкое поражение. На равне с фразой «ты был прав», которую Андрей говорил только раз в жизни, тоже Феде. Только ему и сдаваться хочется, только перед ним стыдно, часто за себя самого тоже. Сообщение снова парируется одной колкой фразой: «меня всё устраивает». Знает, что это не так. Или не хочет признавать. Стирает. Нервно стучит определённый ритм по столешнице, нервы на пределе. Не спит, не ест нормально, так ещё Федя, сука, расслабиться не даёт ни на секунду. Набирает сообщение снова. «Какая ты мерзкая сука, Федь», — печатает, на рефлексе отправляет. — Блять, — чертыхается, в секунду удаляет сообщение. И Федя заходит в сеть, когда их чат уже становится пустым.

***

Стакан третий или уже десятый? Андрей редко считает количество выпитого. Особенно когда Федя с кем-то мило беседует у бара, лишний раз другом не интересуется. Особенно после странных разговоров. Федорович не знает, можно ли считать это паранойей. Сейчас любое упоминание частых смен пассий вызывало странную улыбку у собеседника. Андрей видел в ней издёвку. Сильнее он загонялся, когда вслед за репликой про девушек собеседник спрашивал что-то про Федю. В голове рождались нехорошие мысли. Они всё знают. И про провокации, и про странные попытки вывести Федю, да и про чувства к нему тоже. Видят его насквозь, словно рентген, будут кричать об этой тайне на каждом углу. Поймают споличным и осквернят имена обоих. Андрея передёргивало. Логвинов ненавидит, когда Андрей пьяный. Объяснить не трудно: пьяный Федорович теряет способность мыслить здраво и хоть слегка логично, вместе с этим любая фильтрация слов пропадает так же загадочно. Всегда было грузом в дни отдыха, а сейчас, когда пьяный Андрей направлялся к нему спустя пару месяцев молчания, становилось страшно вдвойне. — Федь, отойдём? — голос не плывёт, но глаза выдают его всегда. Парень пытается делать вид трезвого, но никогда не получается. — Тебе что-то нужно от меня? — притворно удивлённо спрашивает Логвинов. Андрей уставше склоняет голову на бок. — Хватит, буквально две минуты, — не получает никакого отклика в чужих глазах. Федя злится, что Андрей такой. Придумает себе проблемы, а за него разгребай. Да ещё и с такими показательными стаданиями. — Ну хочешь, на колени встану? И Федя дёргается, за локоть хватает блондина, когда тот подозрительно опускаться начинает. И в этом нет пошлого подтекста, лишь пьяный бред. Ещё чуть-чуть, и глаз начнёт дёргаться. Он кладёт руку ему на плечо и почти толкает к двери туалета. — Совсем больной, блять? — вырывается у Феди, когда дверь за ним закрывается, и они с Андреем остаются наедине. За это он его почти проклинает: трезвый за объятия на сцене боится, а сейчас такие вещи говорит, зная, что на них сегодня особое внимание. Логвинов озадаченно трёт переносицу, осознавая, что усугубил положение, удаляясь вместе с другом в туалет после такой сцены. Не дай Бог кто то успел запечатлить это. — Две минуты. После я ухожу. — Блять, я сдаюсь, ладно? — и Федя продолжает смотреть озадаченно. Злобно, зубами почти скрепит, но ни нотки радости в глазах. — Да хватит придуриваться, ты ведь специально всё это делал. — Делал что? — между строк этой реплики проносится множество фраз ненависти и презрения. И Андрей теряется, так наивно и глупо. Что? — Послушай, давай проясним. Ты подошёл ко мне и ясно выразил своё желание отдалиться и ярую ненависть к нашим взаимоотношениям, — Федорович морщится, отводя взгляд. Федя явно преувеличивает, он не это имел ввиду. Но перебивать не осмеливается. — Я тебя услышал. За два месяца ада ни одного знака внимания. У тебя личная жизнь начала налаживаться, у тебя всё стало хорошо, — делает паузу, словно заканчивая «перенос в прошлое», смотрит на Андрея почти с ненавистью. — И что из этого тебе не понравилось? — Я думал… — начинает блондин, тут же останавливаясь. Думал, что всё, что делал Федя — назло. Оказывается, Федя просто смирился. И, может, поговорив они раньше, никаких бы девушек и попыток вызвать ревность не было. Логвинов взгляд кидает осуждающий, строгий. Ненавидит его выходки. И Андрей каждый раз надеялся, что ненавидит только их, а не самого его. — Погоди, ты сказал «два месяца ада»? — вскидывает брови, а собеседник досадно складывает губы. Всё-таки выдал себя, и Андрея почти током прошибает. — Федь, скажи, ты любишь меня? — Имеет значение? — «мудак» — вот, что думает Андрей о себе в ту же секунду. Федю в подвешенном состоянии оставил, глупый аргумент привёл, дабы общаться поменьше, потом на показ обжимался со всеми подряд. Логвинов гордый, не скажет ничего, попытается отпустить, делая вид, что ему всё равно. И сейчас голос чёткий и уверенный, а взгляд холодный, бесчувственный, но спустя столько лет общения в этом поддельном холоде он может читать настоящие эмоции. Феде никогда не было всё равно. — Почему ты раньше не… — Федорович тянет руку к чужому лицу, но её перехватывают за запястье, сжимают до боли. — Протрезвеешь, обдумай ещё раз. А то вдруг я тебе не «на руку», — Федя испаряется, не давая даже возможности ответить что-то. Блондин же об стену хочет приложиться, да посильней. Знает, что Федя цитирует его и, скорее всего, эту фразу тысячу раз у себя в голове прокрутил. Не хочет думать о том, насколько сложными были эти два месяца для него. И всё из-за Андрея.

***

— Если ты снова бухой, можешь даже не пытаться, — поздняя ночь, Федорович в чужих дверях. Не приехал днём, потому что не знал, что сказать в своё оправдание. Только ночью ёкнуло, что невозможно было собраться с мыслями, пока не окажется прямо там. И вот он снова здесь, по зову собственной бедовой головы. — Я может и мудак, но не настолько, — говорит Андрей с обидой в голосе, и Федя снова окидывает его взглядом. Отходит от двери, пускает внутрь квартиры. Блондин закрывает наспех. — Не мог ещё позже приехать? — глядит на часы, а после разворачивается к другу лицом. Федя уставший, почти сонный. — Думаешь, я не знаю, что ты в это время работаешь? — кидает взгляд на компьютер, монитор в спящем режиме, но блок светится. Уверен, стоит поводить мышкой, и на экране появится незаконченное сведение трека очередного репера. Обычно Федя рассказывал то, кого сводил и с кем работал. Спустя два месяца Андрей даже успел соскучиться по этому. — Ты за работой приехал наблюдать? — недовольный голос. «Обосновано», — думает Федорович. Уводит взгляд, будто даже панически. Что сказать? Есть ли время думать? — А трезвым ты думаешь медленнее, чем пьяный. — Ну я был не прав, — выпаливает, не зная, как продолжать. Хочется это напряжение уже сглотнуть, забыть, как страшный сон, как и все события этих месяцев. Федя не поймёт. Что бы сейчас ни сказал. — Я не знаю, мне нет оправданий. Просто я не догадывался, что ты мне настолько важен, — Логвинов мог бы улыбнуться, если бы это признание было не в таких обстоятельствах. Но зная то, что на протяжении двух месяцев Андрей только и делал, что топтал его чувства и делал это нарочно и показательно, он лишь фыркает. — Не хочу быть друзьями, коллегами тоже. — Как у тебя всё всегда просто, — в тоне мелькают истеричные ноты, и блондин оправдывает это моментально. Да, отхватывать придётся, он был к этому готов. — В один день можно послать нахуй, в другой в любви признаться. Натрахался, отвёл душу, теперь ко мне прибежал? Не слишком ты ахуел? — жестикулирует, впервые столько эмоций показывает. Потому что накипело, потому что всё это время правда злился и ревновал, но показать этого нельзя, иначе Андрей поймёт, что его блядская натура до сих пор сидит под рёбрами. — Я пустил тебя лишь для того, чтобы послушать, какое же ты себе оправдание придумал. Ну давай, я жду. — Я просто… — не придумал. Нет ему никакого оправдания, и бессмысленно объяснять своё поведение, ведь объяснения ему нет. Он не прав по всем фронтам, впервые согласен с этим полностью, даже лишнего слова не скажешь. Не может же он стоять и мямлить перед Федей. — Как я должен был себя вести? Ты игнорировал меня, я не нашёл способа лучше и… — Как ты должен был себя вести?! — он вдруг переходит на крик, как-то угрожающе подходя на расстояние вытянутой руки. Смотрит в чужие глаза, надеясь уловить в них хоть каплю совести и здравого смысла. — Может быть, не как мудак? Или да, прости, это же не умещается в рамки твоего непомерно огромного эго, — в блондинистой голове видимо есть ещё остаток мозга, и он виновато отводит взгляд. — Я для тебя… — останавливается, прикрывая глаза. Нет, он сейчас не скажет, что делает для Андрея буквально блять всё: переступает через себя из раза в раз, терпит его пьяные выходки и тараканов в голове, любит, несмотря на ебанутое желание всегда делать по-своему и что-то доказывать, пока Федорович в ответ плюет ему в душу и лишний раз даже не замечает в нём человека. Не скажет, потому что такой искренности блондин не заслужил. — Зачем тебе я? Чтобы через полгода снова решить, что, похоже, мы переборщили, не трогай никогда и забудь меня нахуй? Чтобы снова проехаться по всему нутру, а потом опять приползти, когда наиграешься? — Ну прости, я знаю, что я мудак! — не хочет здесь стоять. Отчитывать его бессмысленно: он не исправим, как бы он не пытался. Вытворит какую-нибудь хуйню снова, как бы не старался, а Федя снова окажется прав, и так каждый раз. — О, окей, давай такой вопрос, — трёт переносицу, пытаясь хоть чуть сбавить гнев. Сложно, маска безразличия должна была рано или поздно разойтись по швам, разбиться о пол, разлететься под давлением чужой наглости. — Ты единственный умеешь читать меня, видеть насквозь, — чуть не добавляет «к сожалению». Он выработал механизм защиты, выстроил специальное поведение, да масок и притворств в его жизни не пересчитать. Он не любит, когда подходят близко, когда пытаются быть рядом и залезть в его голову, ведь горький опыт отзывается непрерывно. Только Андрей смог обойти слой притворства и в холодном взгляде вылавливать нужные эмоции. Федя так часто жалел, что когда-то позволил ему это. — Ты хоть раз пытался понять, почему я молчу? Спрашивает, потому что по нему это было видно. Ему было тяжело вливаться в работу, в организацию, в концерты и в целом выполнять функции медийной личности. Он не мог думать ни о чём другом, когда под боком знакомые обсуждали новую девушку Андрея. Его защита ломалась с каждым днём, и притворяться, что всё нормально, было сложнее. Казалось, что вот-вот Федорович догадается или вовсе догадался уже, просто специально издевается. Он не догадывался и остаётся единственный вопрос: так ли огромен его эгоизм? Настолько ли он забил на Федю, думал только о своих чувствах и себе? Андрей отводит глаза. Врать не сможет, ответить тоже. Он даже не пытался увидеть в чужом поведении что-то. Хотел наиграться, посоревноваться в несуществующей игре, позлить, выбесить. Только ни разу не подумал о том, насколько Логивнову больно. И сердце колит снова, когда он видит виноватый взгляд. — Федорович, пошёл нахуй отсюда, — отчеканивает, а после показывает на дверь. И Андрей поднимает голову разочарованно, на секунду медлит, заглядывая в чужие глаза. Он не шутит, не преувеличивает, не провоцирует. Он выгоняет его, потому что видеть не хочет, настолько ему противен. И Федорович себе сейчас тоже противен. Молча выходит, и дверь захлопывается со звуком упавшей гильотины.