Больная любовь

— Блять, сколько можно? — Андрей злится. На себя, что не уходит отсюда раньше, чем начинается ссора, на него, потому что из-за него она начинается. Квартира пропитана этими криками, злостью, искренней ненавистью друг к другу. Смешно, буквально недавно они в любви друг другу клялись, да не простой, аж до гроба и далее. Смешно, даже до гроба не получилось, что уж говорить о после. — Что я должен сделать, чтобы ты услышал меня? — сам знал. Хлопнуть дверью, да так, чтобы соседи слышали. Знает, что Федя не факт, что за ним побежит, в конце концов, давно не то чувствуют друг к другу, что раньше. Знает, поэтому стоит здесь. Снова. — Уйти, тогда и докричаться до меня не понадобится, — он знал тоже. Знал, чем нужно закончить их странные отношения. Знал, что все это лишь громкие слова. Знал, что без Андрея не может, потому что ебанная привычка, как сигареты или алкоголь. Правда, от сигарет гниют лёгкие, от алкоголя печень, а от Федоровича только душа, которая к смерти приведет намного быстрее всего остального. Хоть иди и вешайся, лишь бы избавиться от этой проблемы. Может быть, дело в том, что Федя в своей голове давно называет Андрея проблемой. — Просто бесполезно, — говорит чуть истерично, закатывая глаза. Делай, что хочешь: кричи, бей, умоляй. Не слышит. — Всего один разговор, неужели?.. — Да, этот разговор ни к чему не приведёт, — Логвинов уже сдался. Пытаться разрешить их проблему правильным образом будет смехотворным зрелищем. Как можно вывести в правильное русло то, что и так было ошибкой? Глупость. — Боже, если тебе так хочется поистерить, я не знаю, тарелки побей, — Андрей обиженно фыркает. В отчаянии он и вправду открывает шкаф с посудой, как удобно они выбрали комнату для очередной перепалки. — Конечно, я же истеричка! — почти рыча, произносит он, а после берет одну из тарелок и бросает на пол, рядом с Федей. Стекло бьётся, осколки разлетаются с неприятным звуком. Так и пораниться можно, но Федорович будто вправду сейчас не может трезво размышлять, хватает вторую следом. — Хороший метод, с каждой новой ссорой по одной тарелке, идёт? — вторая разбивается с глушащим звоном. По полу кусочки стекла разлетаются дальше, чем первые. Андрей не остановится, и брюнет это понимает. Трет переносицу, пытаясь унять гнев и утопить его где-то внутри, но уже давно вся злость перепадает на долю блондина. — Только тогда мы с пола жрать будем, доволен будешь, сука? — успевает бросить следующую тарелку недалеко, она даже не долетает до стены и бьется об пол. Крошки стекла опасно катятся к ногам обоих. Федор перехватывает чужую руку за запястье, сжимает её до боли. — Прекращай истерить, — почти тихо произносит он, кажется, вот-вот вцепится в чужое лицо, живого места не оставит. Руку сжимает еще сильней, до белой кожи, Андрей стискивает зубы, смотрит в чужие глаза не отрываясь. — Не устраивает что-то — съебывай. А мозги ебать не получится. Отпускает наконец, еще секунду смотрит в чужие, уже почти заслезившиеся, глаза. Он знает это выражение: отчаяние, болезненную безвыходность. Не получилось снова. И, Федя уверен, не получится никогда. Не знает, когда начал так сильно ненавидеть младшего. Разворачивается и уходит, оставляя Андрея одного наблюдать за расцветающим синяком на запястье и такой же расцветающей болью в груди. Обычная пятница. Всего лишь очередная ссора.

***

— Можно? — Андрей взгляд бросает на чужие колени и, кажется, чуть смущённо улыбается. Федя поражается Андреевой наглости, но кивает, смотря на это с удовольствием. Впервые за пару недель встретились. У обоих дела, сессия и долги, последний курс, в конце концов. Переписки не заменят настоящего общения, и они оба были с этим согласны, поэтому наконец выбрали выходной специально друг для друга. Уехать за город, где нет людей, только деревья и высокая трава с разными цветами. Уехать, взяв с собой покупную выпечку и химозный чай, который будут по очереди пить с горла. Уехать, наконец-то поговорить о чем-то важном и ни о чем одновременно. — Давай не вернемся? — говорит Андрей, уже устроив голову на Фединых коленях. Смотрит вперёд, где красивый пейзаж создаёт закатное небо. Федя усмехается, зарывается рукой в блондинистые волосы. Федорович мурчать готов. — В полях будем жить, как ежи? — смешок. Младший вдруг правда обмысляет эту перспективу. Кем быть лучше: механиком с кучей зачётов по физике и электронике или ежом вместе с Федей? Кажется, выбор очевиден. — А ты остался бы со мной здесь, если бы мы были ежами? — блондин на секунду поворачивается лицом к Феде, строя серьёзную гримасу. Правда, спектакль одного актера ломается с треском, когда брюнет смотрит растерянно, и звонкий смех вырывается изо рта. Логвинов хмыкает, пойманный на шутке. — Будь я ежом, у нас бы не было выбора, — хихикает он, снова любуясь на умиротворенного юношу. Перебирает крашеные волосы меж пальцев, зарывается в них. Андрей правда становится взволнованным, хорошо Федя этого не видит. Пару мгновений, чтобы собраться с мыслями. — Ну, а если ближе к реальности, — отводит глаза. Чувствует чужой внимательный взгляд, его заинтересованность. Кажется, дыхание замирает. — Например, что бы ты сделал, если бы я прямо сейчас сказал, что ты мне нравишься? — Это, типа, признание? — произносит Федя и загоняет в смущение сильнее. Да, нелепое и неловкое, но все же не игра в "лучших друзей, которые пьют дружеский чай". — Ну, может и признание, — страх, что Логвинов сейчас уберёт руку, а после скажет что-то на подобии "прости, я не из этих", а на все аргументы и другие ситуации скажет, мол, тебе все показалось, давно содрогал все в груди и доводил почти до паранойи, но попробовать стоит, и он решил это точно. — Удивил, — хмыкает саркастично, продолжая в волосах руку путать. Андрей чувствует себя ещё более неловко: похоже, его симпатия для Феди не новость... Сколько времени он знал об этом и молчал? — Ежу понятно, — смешок короткий, смешанный с неловкостью и стыдом. — И что ты скажешь? — смотрит на брюнета украдкой, его улыбка внушает доверие. Фёдор не любил говорить о своих чувствах, тем более вытащить из него заветные три слова вряд ли получится — он это понимал и ждал хотя бы намёка, той самой фразы, которая бы имела нужный подтекст. — Дай-ка подумать, — издевательски улыбается, отводя взгляд задумчиво. Андрей поджимает губы в ожидании, не смея сдержать искру любопытства. — Скажу, что я бы остался с тобой, даже если мы не будем ежами. — Это самое странное признание, которое только могло быть, — усмехается, довольно возвращая глаза вдаль. Наконец сказал, наконец они друг друга поняли. — Подстать обладателям, — Андрей слишком согласно кивает. Да, разгоны о том, что они оба были "не от мира сего" были частыми в их разговорах, и в этом они слишком похожи. Их отношения, наверное, тоже будут странными, но скорее особенными, чем ошибкой.

***

— Ты издеваешься? — у Феди глаза красные, будто вот-вот в них загорится огонь, и за себя он больше ручаться не будет. Андрея не пугает, давно пора, чтобы Логвинов потерял самообладание. Может убьет, в конце концов, и не придётся его больше терпеть. — Хули ты здесь делаешь? — А с хуя я отпрашиваться у тебя должен? — только зашёл в туалет клуба, как Федя увязался следом. Конечно, Андрей может делать вид, что выбрал именно это заведение из-за вида, названия, меню, но сам он понимает причину — позлить брюнета. Он должен был быть тут, и он тут правда был, пьяный и загнанный очередными вопросами в башке. — Ты можешь дать хоть день от тебя отдохнуть? — Федорович вспыхивает новой волной злости. Все вокруг Феди вертится. Старается закрыть глаза на то, что, по сути, так оно и есть. — Прости, я же пришёл сюда только вокруг тебя покрутиться, забыл, — на самом деле, он уже перестал замечать косые взгляды Логвинова за это время. Попытка расслабиться между задачами вывести брюнета из себя была на вес золота и казалась раем среди этого ада. — Поведай мне, зачем же? — блондин неуверенно отводит взгляд. Федя дышит бешено, сбито, даже в этом жесте чувствуется ужасная злоба. — По членам попрыгать? Прости, что помешал. Звонкий хлопок. Пощёчина скорее для того, чтобы вернуть в реальность, а не сделать больно. Пощёчина, заменяющая «мудак ты ебанный» вслух. Только для Феди этот удар — контрольный щелчок. Срывает тормоза, хватает руки блондина, прижимает к стене позади, заставляя спиной удариться болезненно. Из хватки не вырваться, и Андрей лишь смотрит в чужое лицо. Даже если ударит, он знает, что ответит. Ответит и наконец перейдёт черту, любую грань разумного. Отношения, что и так расшатаны и почти безнадежны, упадут в бездну, перестанут быть тем, чем являлись когда-то. Последняя их капля прольется безвозвратно. Логвинов на секунду замирает, в глаза Андреевы смотрит и читает там страх. И этого хватает, чтобы прийти в чувство самому. Прямо сейчас, хоть и на мгновение, но Федорович... испугался его? Сам себе никогда не признается, наверное. Федя мог ударить? Как давно он перестал контролировать себя? Мог ли он ударить того, с кем буквально недавно не мог и лишнего слова сказать? Отпускает чужие руки и оставляет блондина одного, нарочно хлопая дверью.

***

— Я так не хочу домой, — сонным голосом произносит Андрей, поворачиваясь лицом к Феде. Лежать в его кровати, даже не глядя на время, валяться, сколько вздумается. Дела подождут, особенно рядом с Логвиновым. — Я же тебя не выгоняю, — хмыкает брюнет, и Федорович улыбается почти довольно. Смотреть друг на друга неотрывно почти неловко, особенно скрывая оголенные тела под одеялом. Странно, что они там не видели, особенно после вчерашнего. Блондин все же садится на кровать, трет переносицу озадаченно. Прокручивает в голове то, что сейчас нужно сделать: собрать одежду по разным углам комнаты, прийти в чувство, принять душ, найти ключи, которые вчера лежали в джинсах, вызвать такси или поймать нужный автобус. Хитро отводит взгляд. — Прикинь, как было бы круто, если бы мы... — не договаривает. Сказать что-то напрямую не в его стиле, так что приходится довольствоваться тем, что есть — намеками. — Если бы не нужно было никуда уезжать по утрам. — Предлагаешь изобрести телепорт? — руки кладёт под голову, смотрит с довольной ухмылкой. Довольной, скорее, собой, даже в чем-то издевательской. — Или тебя на руках носить? — Не, ну если тут так вопрос стоит, — усмехается Андрей, взъерошивая собственные волосы. Да, вид отвратный, в душ надо немедленно. Кажется, Федя непробиваемый вплане намёков. Тем временем брюнет тоже садится на кровать рядом с блондином. — Хотя знаешь, есть вариант полегче, — Федорович вопросительно хмурит брови, скрывая долю надежды в глазах. Старший отводит взгляд, шутливо прищуривается. — Как-то так получилось, что я, совершенно случайно, сделал вторую пару ключей, и я так подумал, что... — не договаривает, видя Андрееву попытку скрыть улыбку. Спрашивать, кажется, бессмысленно: ответ понятен. — Я настолько предсказуем? — на секунду взгляд отводит, понимая, что обмануть он не сможет ни Федю, ни себя. Вешается на его шею, слишком счастливо хихикая. Он знает, что нужно перевозить свои вещи к Феде, распределять обязанности и решать, кто же по четвергам будет мыть посуду, как в дешевых драматичных сериалах. Знает, но сейчас достаточно чувствовать руки брюнета на своей спине, слышать его дыхание, понимать, что впервые пустил кого-то так глубоко и не ошибся, ни на секунду не пожалел.

***

— Не хочешь познакомиться? — мужской голос звучит сзади и блондин оборачивается, желая увидеть его обладателя. Высокий парень, явно изрядно выпивший, но все еще в сознании, как минимум, так казалось. Андрей улыбается на секунду, мол, еще не только Феде нужен. — Извини, не знако... — не успевает договорить блондин, как Логвинов, кажется, только и ожидавший этого, вмешивается в их диалог ударом в лицо незнакомца. Ударом не слабым, а потом еще одним, правда, уже с другой стороны. Федорович наблюдает молча, глядя на все с искренним презрением. Ведь когда брюнет, замахиваясь, бьет парню в челюсть, а после попадает в нос, откуда начинает хлестать кровь, глаза горят так же, как и пару минут назад. Федя сейчас злится не на незнакомца, который, по сути, ни в чём и не виноват, а на Андрея, который гробит их отношения с каждым днём больше и больше. Федя злится на себя, потому что не может с собой совладать, замолчать и поговорить с Андреем спокойно, без криков, агрессии и странных истерик. Федя злится на то, что у них не может быть всё нормально, что они сами ненормальные, раз позволили скатиться их отношениям в эту безвылазную яму, и сидят в ней послушно, ожидая, когда в ней же друг друга и сгрызут. Федя злится и бьёт костяшки в кровь об чужую физиономию, на секунду вообразив, что, выйдя из этого клуба после драки, все вернётся на круги своя. Ничего этого не было, сплошной кошмар, и проснётся он в тот день, когда предложил Андрею переехать к нему, а после они будут перевозить вещи блондина и целоваться в лифте. — Доволен собой? — говорит блондин, выходя из здания. Федю оттащил кто-то из толпы зевак, и бармен посоветовал ему "ретироваться, пока никто не вызвал ментов". Федя же непробиваемый долбаеб, который уселся на ступеньки у входа в заведение. Повяжут, потом Андрею с ним возиться. Почему-то Федорович садится рядом с ним. Оглядывает чужие костяшки, из которых до сих пор сочилась кровь. Будут ныть и болеть уже через полчаса и, может быть, пару месяцев назад он бы побеспокоился, предложил помощь и после обработки "боевого ранения" обязательно поцеловал бы каждую царапину, мол, заживёт быстрее. Сейчас он оглядывает картину холодным взглядом. Разберётся, не маленький. Хотя так и не скажешь, раз как ребёнок молчит обиженно. — Мне все это надоело. Правда, заебало по горло. Андрей тянет руку в карман и достаёт связку ключей, бросает Феде прямо в руки. Брюнет мельком смотрит на младшего разочарованно, а после безразлично уводит взгляд. Сам ведь хотел, сам твердил, чтобы блондин ушёл от него. Дотвердился, блять. Федорович не говорит ни слова. Федя остаётся один. На этот раз даже в двух смыслах.

***

— Я же люблю тебя, — говорит Федя, и Андрей правда впервые настолько растерянно поднимает взгляд. В порыве одной из редких ссор такие громкие слова, которые брюнет говорил... пару раз за всё время? Он не любит произносить что-то подобное, скорее показывать действиями, а тут... Может, он тоже встревожен ссорами, что пробрались в их отношения незаметно? — Нам нужно поговорить, наверное, — не уверен. Тяжело предлагать хоть что-то, говорить так откровенно, будто прямо сейчас встал к парню беззащитным лопатками, будто он ударит прямо в спину, в эти по-детски искренние чувства. Опирается плечом о стену, руки на груди складывает. Закрыться физически, только не защититься морально. — Я не хочу... чтобы у нас все закончилось. И если мы можем поговорить, то лучше это сделать, я думаю. — Тебе не всё равно? — говорит Федорович, и Логвинов грустно усмехается. Отводит взгляд с нотой разочарования, и блондин понимает — обидел, одной только фразой обидел. Умеет же. — Прости, я просто... не привык к таким откровениям. — Может, поэтому и ругаемся, — вместо слов Андрей обнимает, будто этим можно решить проблемы. Может быть с того момента и начинается весь этот ужас, бардак в их отношениях. Может быть, если бы начали проговаривать все претензии, ничего бы этого не было. Может быть, но пока слышат сердцебиение друг друга и, кажется, нет никаких проблем, пока оно слышится в такт. Главное — вместе.

***

— Что тебе ещё нужно? — почти переходя на крик, спрашивает Андрей, открывая дверь собственной квартиры. Вещей особо нет, нужно все перевезти от Феди, но это не было проблемой. Единственной проблемой был Логвинов, а точнее то, что он знал этот адрес. И конечно, долбиться сюда в пять утра было очень в стиле брюнета — глупо и спонтанно. Федя не отвечает. Федя пьяный в хламину, смотрит так уверенно и настойчиво. Будто под этим взглядом Андрей правда пустит его к себе, дверь ему нараспашку откроет, позволит остаться на ночь, хотя, скорее до утра. Какая глупость, и на что он надеется? В кровати тепло. Особенно, когда Федя лежит между ног Андрея, а голова на его груди. Распластался, пьяный мудак. Он сам не знает, для чего позволил себя обнять, почему пустил в дом, зачем даже сейчас гладит короткие волосы. Знает точно, что в этом жесте никакой пошлости, всё та же трагедия отношений. Оба безумно любят, оба друг без друга не могут. Они ведь все еще те, кто шутил на сопливом пикнике, кто шугался трёх заветных слов, кто целовался в лифте, отлетали друг от друга, когда двери его открывались. Они все ещё те, кто убил бы за то, чтобы руку в руке чувствовать. Тепло в груди тянется жвачкой, будто издеваясь, защемляя сердце до боли, до такой приятной и желанной боли. Ничего до этого не было, все сон и температурный бред, который причудился им давно. Сейчас они совсем другие, совсем в другом временном промежутке и месте. Сейчас стены комнаты защищают от реальности, от жестокой истины. Важно, что Федя так тихо сопит, что даже мило, как ни странно. Впервые за пару месяцев не хочется его ударить, значит успех. Важно, что Андреево сердце бьётся в такой ровный и спокойный ритм, что хочется записать этот стук, оставить на пленке. Молчат. Федя хотел бы сказать, что Андрея никто так не полюбит, как полюбил он. Хотел бы, но знает, что блондин ничего бы не ответил, потому что прав. Чертовски прав: никто так не будет убиваться по нему, никто не переступит собственную гордость и не приедет к нему, никому он так не нужен будет, как Феде. Поэтому и пустил, потому что это знает. И знает, что взаимно, как бы там ни было. — Что будем делать? — говорит блондин, слишком заботливо перебирая пальцами в волосах. Смотрит в потолок задумчиво, наконец спокойно. — Не знаю, — и знать не надо. Они изобрели машину времени и вернулись в то время, когда все было хорошо. Когда они были настолько рядом, что даже неприлично хорошо. Когда можно вот так пролежать целый день, наслаждаясь друг другом, ни капли не жалея потраченного времени. Когда никаких обид нет, ничего не испорчено и сейчас они в лучшем времени своего доверия. И не волнуют скандалы, ругань, странные выпады и происшествия. Достаточно быть здесь. Проблемы появятся только завтра. А завтра все начнётся заново.