Project A.R.I.S.S.

      Зал распахнулся вокруг меня так внезапно, будто я шагнула во что-то, что было сложно понять одним только взглядом. Свет был золотой. Не живой янтарь солнца, а слишком ровный, слишком абсолютный, словно кто-то приглушил в нем всё человеческое. Он висел в воздухе, как туман из света, и выжигал пространство так тщательно, что даже тени исчезали.       Под ногами — гладкая поверхность белого камня, похожая на воду в час полного штиля. Мой отражённый силуэт дрожал в ней, сам не был уверен, существует ли. Ни стен, ни потолка — только безграничный купол сияния, похожий на пустые небеса, которых никто никогда не видел.       И в этой золотой бездне стояли они. Три фигуры.       Высокие, вытянутые, статные, как резные колонны из ночи, забытые в святилище света. Глубокие тёмные мантии, плавно текущие к полу, и капюшоны, под которыми не было лиц. Не было и глаз. Только плотная, холодная, почти физически ощутимая пустота, от которой хотелось отвернуться, но взгляд то и дело возвращался, как будто его притягивало гравитацией бездны.       Они не шевелились, не дышали и явно были неживые, но что-то внутри меня упрямо подсказывало: они смотрят. И смотрят прямо на меня.       Я пыталась понять, что происходит, когда, внезапно ломая купол тишины, будто сам воздух был тонким стеклом, прозвучали голоса. Сразу три. Хором. Древним, многослойным эхом, в котором звучали эпохи: — Ты — мост, которого не должно быть. Но ты есть. И мы пришли.       Слова прошли по коже, яркой вспышкой холода где-то глубоко внутри, будто кто-то дотронулся до самой структуры моей памяти. Я не услышала, я их вспомнила. Это было знание, сотканное из порядка и тишины, из того, что больше любого храма и старше любых звёзд.       Свет стал гуще, тяжелее. В груди стало тесно, дыхание распалось на неровные вздохи. Я сделала шаг назад, пытаясь удержаться — и не почувствовала пола. Шаг вперёд — и он снова был там. Пространство менялось подо мной, как живая ткань, реагируя на сам факт моего существования.       Фигуры слегка наклонились, в ответ на мое приближение, — синхронно, как если бы одно намерение двигало три тела. Миг — и золотой свет вокруг вспыхнул так ярко, что стал почти белым. Структура мира треснула, и зал задрожал, растворяясь от краёв, как рисунок, стёртый ветром. — Проснись, дитя Порядка. Мы ждали тебя, — заговорили фигуры снова.       И всё исчезло. Свет, фигуры, пол — всё испарилось, оставив меня падать там, где не было ни времени, ни мыслей. Только пульс — сухой, резкий — и чувство, что кто-то прикоснулся к сути моего существования.

***

      Я проснулась до рассвета. Просто… открыла глаза с каким-то странным послевкусием сна, которое цепляется за мысли и осталась на месте, не двигаясь. Просто сидела, слушая, как дышит дом.       Гостиная утонула в густом полумраке. На стенах — слабые отблески выключенной гирлянды, редкие вспышки от фар машин за окном, лёгкие тени от веток, скользящие по потолку.       Все ещё спали. Тейлз уткнулся лбом мне в плечо — невесомо, как котёнок, который забыл откуда пришёл и почему спит тут — и я чувствовала, как его дыхание слегка щекочет мех на ключице. Соник, раскинувшись во всю длину, наполовину свалился с дивана, лежал головой возле моих ног, и, кажется, пробормотал: — Это был не я…       Потом, не просыпаясь, притянул к себе плед, словно спасая его от врага. Эми, тёплым комочком сжав в объятьях этот плед с другой стороны, спала глубоко и спокойно, совсем как те редкие минуты, когда она забывает обо всём, чем мир её нагружает. Наклз громко храпел, уверенно охраняя сон всей комнаты. Я даже улыбнулась его «бесстрашию».       Я оставалась среди них, в этом тихом бардаке подушек и друзей, в котором даже воздух кажется теплее. И всё же… сон не отпускал.       Три фигуры, стоящие в круге света, слова, которые я не услышала, но знала, что они были, чувство, будто кто-то смотрел не глазами, а чем-то глубже. Это… настораживало. Было похоже на загадку, которую пока рано решать.       «Что это было?»       Я выдохнула медленно, пытаясь этим выдохом стряхнуть чужой взгляд со своей кожи.       «Это просто сон, Айрис. Просто сон».       Хотя это «просто сон» всегда в итоге превращалось во что-то большее.       Когда первые бледные полосы света тронули стены, я осторожно выбралась из-под пледов и разбросанных рук и на цыпочках прошла на кухню, стараясь не разбудить храпящую крепость по имени Наклз. Свет включать не стала. Тишина там была чище, чем где-то ещё в доме — прохладная, шёлковая, как само дыхание утра.       Наощупь взяла чашку, наполнила её водой. Сейчас мне нужен был не вкус, а простая, прозрачная пауза: глоток тишины.       Стоя у окна, я смотрела, как утро осторожно просачивается в мир. Небо медленным темпом светлело, стараясь никого не разбудить. Свет был блеклым, цеплялся за края крыш и ветвей так робко, словно спрашивал разрешения. Где-то вдалеке послышался привычный гул машины знакомого оперативника.       Я допила воду и поставила чашку в раковину, стараясь не нарушить мягкое дыхание дома. Мои вещи, аккуратно сложенные, уже ждали у стены. Когда я взяла сумку, пальцы задели небольшой клочок бумаги, прижатый к ремню. Косой, чуть дрожащий почерк Тейлза говорил сам за себя: братишка писал ночью, полусонный.

Не забудь есть. Возвращайся с новостями. Мы всегда на твоей стороне.

      Я замерла. Самую малость. Сложила аккуратно записку и убрала в боковой карман сумки — в тот, где обычно хранят вещи, которые важнее, чем кажутся.       Из другого кармана я достала маленький значок с ухмыляющимся Соником. Слегка стёртая эмаль на краю, и металлический блеск, отражающий самые ненавязчивые лучи рассвета. Пальцы чуть дрожали, когда я прикрепляла его к ремню. Металл блеснул в полутьме — крошечный отблеск тусклого света, случайно забредшего в тёмную комнату. Кусочек дома, который можно унести с собой, даже если путь — далеко.       Я перекинула сумку через плечо и задержалась на секунду просто чтобы посмотреть.       Гостиная всё ещё дышала ночным теплом. Соник спал с ногой, нелепо валяющеся на коленках Тейлза, плед натянул себе на ухо, и выражение лица «я абсолютно точно контролирую ситуацию». Тейлз свернулся полу-клубочком на коленях Эми, грудь мягко вздымались, а чёлка едва заметно дрожала под спокойным дыханием. Эми крепко прижимала его к себе, отбросив плед. Наклз, упрямо усевшийся у подножия дивана сбоку, хмурился даже во сне — герой круглосуточного режима. Я медленно провела по ним взглядом.       «Спасибо».       И вышла, аккуратно закрыв дверь.       Полутень встретила меня прохладой, а на пороге частью этой тихой утренней сцены, облокотившись на деревяную балку, уже стоял Эван: руки в карманах, плечи расслаблены, взгляд — тёплый, внимательный. Свет от ближайшего фонаря падал на него, неровно подчёркивая мягкие линии лица и тот особый оттенок терпения, который у него всегда был для других, но редко для себя.       Он слегка выпрямился, когда я подошла. — Всё в порядке? — спросил он, хотя в голосе слышалось: «Вижу, что нет, и всё равно даю тебе выбор».       Я коротко вдохнула. — Почти.       Секунда. Тишина. Пульс в висках. — Как они это приняли?       Я безрадостно усмехнулась. — Осторожно. Но… всё равно приняли… Я думаю, — добавила я после небольшой паузы. — И всё равно страшно.       Эван чуть прищурился, оценивая не мои слова, а то, что было между ними. — Боишься, потому что оставляешь что-то важное?       Я покачала головой, и морозный воздух дрогнул от моего движения. — Наоборот. Потому что беру всё это с собой, — я коснулась кончиками пальцев ремня сумки. — Их веру, их смех, их глупые споры перед сном и фразы, которые теперь будут звучать у меня в голове… до самого конца.       Я кривовато улыбнулась, не в силах сдержать эмоции. Он смотрел спокойно. Как человек, который умеет быть рядом, не пытаясь исправить. — И что ты хочешь сейчас? — спросил он неслышно. — Подтверждения? Поддержки?       Ответ нашёлся сам. — Хочу знать, что когда я туда приду… у меня будет кто-то, кто помнит, что я — не их игрушка.       Он замолчал на пару секунд, а потом сделал шаг ближе: достаточно, чтобы я почувствовала тепло его присутствия. — Айрис, — тихо произнёс Эван, — я знаю, кто ты. И пока я рядом… никто не заставит тебя забыть.       Я выдохнула, и дыхание чуть дрогнуло в холоде. Пару секунд мы просто стояли, пока пар поднимался где-то между.       Эван бросил взгляд на дорогу, где фары машины уже прорезали утренний туман. Он чуть повернулся ко мне, но прежде чем сделать шаг, остановился. — У тебя остались ещё вещи?       Я моргнула — и только сейчас вспомнила про коробки, оставленные у стены коридора. Переезд как будто ещё не успел догнать меня до конца. Я посмотрела вниз на свои руки, на значок с лицом Соника, приколотый к сумке, на всё то, что я несла с собой. — Ах… да. Там пара… ну, несколько коробок. — Покажешь? — мягко предложил Эван.       Мы снова вошли в дом — почти на цыпочках, чтобы не потревожить сонную тишину. Коробки стояли у стены — аккуратные, почти квадратные тени. На одной было криво нарисовано сердечко маркером, что было явно работой Эми. На другой — наклейка лисы в куртке, которую Тейлз приклеил «чтобы не перепутала».       Я коротко коснулась их пальцами, проверяя реальность. Эван не задавал лишних вопросов. Просто наклонился, поднял сразу две и кивнул мне на третью. — Возьмёшь эту? — Конечно.       Мы снова вышли из дома в прохладный воздух, в свет фар, в медленный вдох нового утра. Положили коробки в машину, рядом с моей сумкой. Подкладка багажника тихо шуршала, когда я поправила одну из них, чтобы не упала на повороте. Эван закрыл багажник, опустил ладонь на крышу машины на секунду, проверяя, всё ли надёжно.       Потом повернулся ко мне. — Теперь точно всё? — спросил он.       Я оглянулась на дом ещё раз: с порога было видно край синего пледа, свесившийся с дивана, маленькую кучку комиксов, оставшихся рядом с креслом, и тёплый свет гирлянды. — Всё, — тихо сказала я. — Тогда… — он едва заметно улыбнулся, — Нам пора.

***

      База G.U.N. поднялась над холмом не как здание, а как решение. Как знак восклицания, поставленный прямо в ландшафт. Стальные стены, матовое стекло, никакой символики или же флагов — всё предельно строгой формы, словно сама структура объявляла: «Здесь работают те, кому не нужны украшения».       Она была… правильной. До неприятного правильной. Такой, что внутри меня ёкнуло что-то вроде воспоминания о стерильных стенах и о белом свете.       «Хватит, не думай об этом».       Машина остановилась у входа, и двигатель смолк, будто из уважения к тишине базы. Я вышла, и ветер сразу же ударил хлёстким, протрезвляющим щелчком по щеке, а край куртки хлопнул по ноге. Ремень сумки под ладонью внезапно стал ещё тяжелее.       Пропускной пункт мы прошли без вопросов. Охрана не произнесла ни слова — только короткие взгляды, быстрые, цепкие, оценивающие. Они знали, кого впускают, и, может быть, даже слишком хорошо.       Внутри сразу накрыл свет: холодный настолько, что казалось он не освещает, а структурирует пространство. Лобби раскрылось широким, почти пустым залом, где каждый звук становился громче — шаги, шелест формы, приглушённые голоса у стойки.       Люди двигались настолько быстро и точно, что казалось у каждого в голове была заранее занесена траектория: кто-то прокладывал маршрут к терминалу, кто-то отдавал планшет, кто-то получал разрешение на выезд. Короткие переговоры, сигналы датчиков, шелест документов складывались в упорядоченный, почти механический ритм дыхания базы.       Я шла немного позади Эвана, чувствуя, как каждый звук обволакивает меня, как будто G.U.N. примерял меня: «Подходит ли новая деталь механизму?»       Эван, сверившись с планшетом, обернулся: — Сначала — регистрация. Потом — оформление пропуска, кодировки, проверка доступа и, последнее, заселение. Тебе выделена комната в жилом секторе. Ничего особенного: кровать, стол, ванна, базовый набор. Остальное можешь потом купить сама.       Я кивнула. Неизбежность ощущалась почти физически.       Мы остановились перед гладкой металлической дверью. Настолько ровной, что шов был заметен только если внимательно всматриваться. — Офис регистрации, — сказал Эван. — Здесь тебе выдадут карту, личный код, внесут в систему.       Он задержался взглядом, давая мне секунду на то, чтобы собрать себя в целое. Я лишь глубоко вздохнула и сильнее сжала ремень сумки.       Дверь открылась с мягким, почти уважительным шипением.       Внутри всё было белым до последней линии. Столы, тонкие световые панели, терминалы, похожие на ростки, пробившиеся из одного и того же блока света. Даже воздух казался чуть светлее обычного. Пара сотрудников подняла взгляд при нашем появлении, обменялась коротким кивком и тут же вернулась к работе: ясно, что Эван подготовил всё заранее.       Процедура оказалась не просто быстрой, она была математически выверенной. Меня подвели к терминалу — узкому, вытянутому, почти живому в своей световой гладкости. Белый блеск стекал по его панелям холодным водопадом, отблескивая на моих перчатках.       Сначала — стандартная биометрия: отпечатки, сетчатка, капиллярная карта ладони. Затем — физиологический блок: пульс, реакция зрачка, базовая нейросканограмма. Эван уже успел предупредить, что G.U.N. использует биометрию как основу личного доступа, а также для защиты. Это был способ убедиться, что ни одна маскировка или подделка не сможет выдать кого-то за меня.       Голосовой образец — несколько фраз, сказанных в тишину. Они были отправлены в архив как экстренный идентификатор на случай, если руки когда-нибудь будут заняты… или в крови. Приятная перспектива. Я хмыкнула про себя. Но голосом здесь, как объяснили сотрудники, мало что открывается: слишком легко подделать. Поэтому ставка делается на биометрию и пропуск.       И затем — энергетический блок. Платформа под ногами втянула воздух так мягко, что я заметила это скорее кожей, чем ушами. Моя сила отозвалась тихим, тонким дрожанием под грудью, и свет вокруг вспыхнул чистым белым, как комната рентгена, после чего распался на три отдельных импульса. Они стекли вниз по прозрачным цилиндрам, расходясь в разные стороны, как разветвления молнии, спокойно принявшей форму.       Это было… совсем не похоже на то, как Тейлз брал образец моей энергии. У него всё всегда выглядело по-другому: человечнее что ли. Как будто техника у него не просто работала, а дышала. И сам процесс тоже…       Интересно… у него ещё остались те энерго-якоря? Они пережили так много — от первых тренировок до битвы с Немезидой. Тейлз редко выбрасывает свои изобретения, но те, что хранят в себе слишком тяжёлый день… Он вполне мог бы оставить там, где закончилась история.       Я стояла, глядя на рассыпающийся белый свет терминала. Три образца.       Первый растворился в глубоком архивном модуле — стандартная процедура, как выразился Эван. На случай, если мир внезапно решит сломать все остальные точки привязки. Второй мигнул золотистым в моих глазах, и скользнул по направляющим в лабораторный сектор. Это для настройки систем безопасности, чтобы системы базы знали о особенностях моей энергии, и не пугались каждого её скачка.       А третий… третий ушёл в боковой, тёмный блок. Туда, куда сотрудники даже не смотрели. Никто не объяснил, что это, и зачем, но это было и так ясно как день. Это был образец для исследований.       Я наблюдала за тем, как последний импульс исчезает в глубине терминала. Свет вокруг постепенно угасал, словно система выдыхала, завершая процесс. Странно, но меня это не пугало. Даже если они изучат мою энергию, это вряд ли им что-то даст.       Удивительно, но, как мне пояснили для чего это вообще всё, у каждого мобианца есть свой «ген» хаос-энергии. Другими словами уникальный энергетический отпечаток. Настолько же неповторимый, как голос, ну или отпечаток пальца. Я и раньше подозревала: хаос-энергия у всех ощущалась по-разному — плотнее, мягче, резче, теплее. Но только теперь это стало фактом, подтверждённым кем-то.       И, как оказалось, это касалось не только хаоса.       Операторы так быстро нашли параметры Лиама и Каэла в каталоге, что я поняла: энергия порядка считывается точно так же. Да, её структура другая: голые линии, чистая геометрия, тонкие узоры, которые я вижу всякий раз, когда фиксирую пространство или переписываю локальные правила.       Это было похоже на рисунок или же бесписьменный язык, понятный только мне. И видеть, что машина может его прочитать… было странно утешающе, хотя я бы никогда в этом вслух не призналась.       Но поразило меня другое. Оказалось, этот образец можно использовать для опознания тела. Если тело слишком изуродовано, если от внешних признаков ничего не осталось… анализ энергетической структуры сможет подтвердить личность. Но только в первые часы: энергия уходит быстро — быстрее, чем тепло. Растворяется, как след на воде. Ветер стирает её быстрее, чем кровь успевает застыть на коже.       В этом было что-то жестокое, холодно-прагматичное и одновременно удивительно человеческое. G.U.N. готовился ко всему. Даже к тому, о чём говорить не принято.       Психологический скрининг прошёл почти обидно быстро — настолько, что я даже не успела толком занервничать. Меня усадили в глубокое кресло перед узким терминалом, который вспыхнул мягко-зелёным. Несколько коротких тестов: вспышка перед глазами, резкий звуковой импульс сбоку, движение где-то на границе видимости, типичные вопросы.       Мне объяснили, что это стандарт: нужно понимать, сможет ли новичок выдержать нагрузку и не развалиться от стресса где-нибудь между лифтом и оружейной. Ну и в миссии, естественно — даже если меня никто, по слухам, не собирался бросать на передовую в первую неделю. Хотя я бы не была так уверена в этом. И всё равно было странное ощущение… будто кто-то осторожно заглядывает мне под череп, оценивает каждую искру реакции и складывает это в аккуратные папки.       Эван тем временем передал небольшой пакет документов другому сотруднику. Слышались короткие фразы, рождённые где-то между протоколами и привычкой: — Индекс допуска… — Предварительная классификация…       Половина слов ничего мне не говорила, но это и не было предназначено мне. Они говорили обо мне, но не со мной. И иногда это ощущалось так, будто я не человек, а сложная сборка, которую только что привезли на склад.       Параллельно оператор монотонно вносил в терминал мои данные. Пальцы перебегали по клавиатуре с такой точной сухостью, будто он давно уже превратился в часть этой машины. Терминал вспыхнул белым, затем серебристо-голубым, и на экране появилось моё имя, фамилия, дата регистрации, последовательность биометрических ключей.       Пока я смотрела, как мой профиль окончательно занимает своё место в базе, в груди возникло странное, почти физическое напряжение. Это было… необратимо.       Когда последние цифры сошлись, оператор защелкнул на моей руке тонкий металлический браслет. Он был неожиданно прохладным.       Пропуск.       Но не просто ключ от дверей: Эван тихим, почти профессионально-нейтральным тоном объяснил, что браслет реагирует на пульс, движение и уровень энергии. Если его снимут насильно — база узнает, если я потеряюсь — меня найдут, если ранюсь — сигнал уйдёт в систему раньше, чем я успею выругаться. Звучало успокаивающе… если бы не напоминало электронный ошейник. Но я промолчала — усталость подмешивала мне иронию вместо возражений.       Следом оператор передал мне пластиковую карту с голограммой и маркировкой: Access Level: Alpha-1. Дублирующий идентификатор на случай, если техника даст сбой. На первый взгляд обычный кусок пластика, но стоило наклонить его к свету, как на поверхности вспыхивали тонкие линии, которые, теперь я знала, привязана к моему энергетическому профилю, который мы только что зафиксировали.       Они ещё что-то объяснили про связь карты с браслетом, про протоколы при потере, про то, куда бежать и кому кричать, если вдруг всё это исчезнет. Но… если честно, я слушала их примерно с тем же вниманием, с каким слушают лекцию о правилах пожарной безопасности. Да и вообще, если я умудрюсь потерять два средства идентификации за день… ну что ж, тогда это будет проблема G.U.N., а не моя.       Последним мне выдали тонкий чёрный планшет. Ничего лишнего внутри: базовый интерфейс, карты базы, расписание, каналы связи.       Я покрутила его в руках, иронично подумав, что теперь у меня их уже… сколько? Тейлз вчера подарил мне ещё один и аккуратные наушники в комплект. А до этого у меня был первый, в котором сохранились чертежи. Если так пойдёт и дальше, я смогу спать на технике, как на подушках. — Это твоя рабочая система, — сказал Эван, чуть повернув планшет так, чтобы экран загорелся мягким голубым. — Все оповещения, передачи данных, документы, миссии всё будет приходить сюда. Он заменит тебе почту, расписание, напоминания и половину разговоров с начальством.       Он провёл пальцем по ребру устройства, и там вспыхнула тонкая световая полоска. — У каждого планшета свой индивидуальный код. Он привязан к твоему энергетическому профилю. Если кто-то другой попробует его включить, система просто заблокируется. Взломать невозможно.       «Невозможно» в его голосе прозвучало так уверенно, что я почти поверила. Уверена, мой гениальный лис справился бы. — И да, — продолжил он, кивнув куда-то в сторону технического отсека, — устройства полностью запечатаны. Закрытая операционная среда, никакой возможности установить сторонние программы или подключить что-то своё. Для безопасности. И чтобы… ну… — он сделал короткую паузу, подбирая дипломатичное слово, — …чтобы никто не использовал технику не по назначению.       Я тихо фыркнула, осознав, что похоже преценденты были. Пакет с униформой лег на локоть почти незаметно: чёрная ткань, сменная обувь, минимальный набор личных вещей, который выглядел одновременно практично… и безнадёжно безвкусно.       Когда я вышла из регистрации, на мне было всё, что подтверждало: теперь я — часть G.U.N. И странным образом это ощущалось так, как будто я не вступила в организацию, а прошла кастинг на роль преступника, который ну уж очень старается выглядеть прилично. — Заселение в жилом секторе Delta-4, блок C, комната 17, — сообщил оператор ровным, почти синтетическим голосом. — Проход к сектору через центральный коридор.       Рядом мягко кивнул Эван. — Давай я проведу тебя, — предложил он.       Мы покинули ярко-освещённый блок регистрации, и воздух сразу сменился — стал тише, теплее. Казалось база сменила маску, пытаясь не пугать новичка окончательно.       Иронично, что я уже бывала здесь, ходила по тем же коридорам, но… не так. Тогда меня коротко провели по маршруту «гость-сопровождение», минуя все чувствительные зоны, сканеры и лобби с паранойей уровня «добро пожаловать, мы вам почти доверяем». Я помнила только длинные коридоры и людей, вежливо смотрящих мимо меня.       Поэтому, когда на первом же переходе нас встретил биометрический сканер — высокая серая стойка с тонким кольцом света — я автоматически сделала то, что делала тогда. То есть… ничего. Просто встала столбом и с самым профессиональным видом ожидала, что Эван куда-то там ткнёт карту, код, ну или таким же браслетом и всё откроется.       Сканер молчал. Коридор тоже.       Я продолжала стоять столбом ещё пару секунд, пока не почувствовала буквально кожей внимание. Медленно повернулась к Эвану.       Он уже смотрел на меня. Причём так… Слегка приподнятая бровь, лёгкая, почти скрытая улыбка, выражение «не волнуйся, этот тест на интеллект необязательный, но его неплохо бы сдать». — Что?       Он чуть развёл руками, как бы показывая: ну давай… ты сможешь.       Я взглянула на сканер, на свою ладонь, снова на него. Эван кивнул едва заметно, но очень выразительно, как человек, который уже видел это раньше и всё равно получает удовольствие от момента. — А-а-а… — произнесла я с важным видом и приложила ладонь к панели.       Линии замерцали от голубого к белому и раздался мягкий сигнал допуска. — Личность подтверждена, — объявил механический голос.       Я моргнула. Это… не должно было быть так быстро. — Подожди, — пробормотала я вполголоса, глядя, как свет гаснет. — Я же только минуту назад сдала свои данные. А согласование с командованием? Сверка? Проверка подписи? Или они просто кидают в систему новичков как «опционально доверенных»?       Эван сдержанно усмехнулся — не насмешливо, скорее устало-знакомо. — У нас быстрые каналы, — ответил он. — И твоё дело — приоритетное. Командование получает уведомления одновременно с системой, так что если бы был запрет, мы бы его увидели ещё до выхода из регистрационного зала. — То есть бюрократия работает быстрее, чем я моргаю? — Да. — Ожидаемо.       Я вздохнула, пытаясь сбросить с плеч то напряжение, которое меня сопровождало ещё с фойе, и мы двинулись дальше.       Жилой сектор выглядел так же строго, как и всё остальное: ровные ряды дверей, аккуратные белые панели, стерильная тишина. В общем ничего не изменилось с моего последнего визита к Лиаму.       Моя новая дверь, номер 17 и пока ещё без имени, открылась почти беззвучно.       Пространство встретило меня выдержанным интерьером: кровать, шкаф, рабочий стол. Всё рационально, всё на своих местах. Ничего лишнего. И ничего, что напомнило бы о доме.       Я поправила сумку на плече, машинально выпрямившись, словно от этого белые стены станут менее… безразличными. Эван наблюдал молча, давая мне время привыкнуть. Когда я обернулась, он кивнул: — Через пятнадцать минут — встреча с командующим. Генерал Вэйден уже ждёт. И, Айрис… — он сделал короткую паузу, — помни. Ты сама выбираешь, кем быть. Не они.       Дверь закрылась так тихо, что я не сразу заметила это. И комната осталась со мной один на один. Как новый лист бумаги, на который пока никто не сделал ни одной записи.       Я обвела взглядом пространство. Комната оказалась больше, чем казалась с порога.       Высокие потолки тянулись вверх так уверенно, словно пытались задавить меня своим авторитетом. Белые стены сияли той стерильностью, от которой у меня всегда слегка чесались пальцы: непроизвольно тянулись что-нибудь нарисовать, оставить хоть минимальный след, прямо как тогда в кабинете Шедоу. Но сейчас они оставались белыми, как больничные.       Прямо передо мной поднималась небольшая металлическая лестница: она вела на компактный второй уровень, где пряталась кровать — уютный карман под потолком. Её защищал металлический поручень, и сама она казалась чем-то вроде убежища. Напротив был низкий и широкий серый шкаф со строгими линиями.       На нижнем уровне, справа от входа, разместилась рабочая зона: кресло тёмно-стального цвета, гладкий стол со встроенным терминалом, две почти пустые полки. Только воздух слегка дрожал в ожидании, будто мебель готовилась встретить мои вещи, книги, схемы, чертежи, хаос заметок… или, хотя бы, парочку забытых конфет. Ниши под документы аккуратно чертили вокруг них прямоугольники, идеально ровные — настолько, что я даже почувствовала лёгкий дискомфорт.       Слева от меня был массивный шкаф для оружия, встроенный в стену. Уверенный, тяжелый, запертый. Я почему-то ожидала, что он будет именно таким. G.U.N. любил порядок. И доверял ровно настолько, насколько мог проконтролировать, а значит оружие мне просто так не дадут.       За дверью под лестницей скрывалась ванная.       Аккуратная, минималистичная. Душевая, совмещённая с небольшой ванной; светлый кафель, гладкие поверхности, отражающие белые квадраты света. Сантехника блестела так, будто персонал полировал её с религиозным рвением.       Я поставила сумку на пол, на мгновение задержав руку на ремне, не решаясь отпустить напоминание о дороге, о настоящем воздухе, о доме Соника, где пахло пледом, пиццей и живыми голосами. Но глубоко вдохнула и всё же расстегнула молнию.       Сначала самое нужное. Привычные блокноты, ручки, планшет, который Тейлз вчера передал мне… А потом достала мягких зверьков. Чёрный волк, хмуро глядящий на мир, и белый заяц противоположность ему: чуть перекошенный и намного более добродушный.       Я держала их в руках почти бережно — дольше, чем хотела признаться. Они не пахли ничем конкретным, но в голове казалось, что я чувствую дуновение сахарной ваты, ночного воздуха парка развлечений, и того редкого ощущения, что жизнь может быть лёгкой. Хоть иногда.       Остальные вещи я аккуратно выложила на краю кровати, будто пыталась очертить границу между тем, что было моим, и этим пространством, где пока всё оставалось чужим. Пока что моё пространство было слишком маленьким. И только потом достала из пакета свежевыданную форму.       Форма G.U.N.       Чёрная, новая, ещё пахнущая складским воздухом и тем особенным металлическим холодком, который есть у любой вещи, выданной организацией с уставом толще кирпича. Женский боевой тип, похожий на тот, что носил Шедоу, но, когда я его надела поняла, что они отличались.       Верх плотно облегал тело. Эластичная, дышащая ткань, ложащаяся по фигуре, как вторая кожа. Каждый изгиб формы был рассчитан на мобильность: грудь, плечи, талия — всё скроено так, чтобы ничто не мешало движению. Штаны были противоположностью верха: свободные, слегка мешковатые, с усиленными швами на коленях и бёдрах, позволяющими легко переходить от прыжков к ударам без малейшего стеснения.       Я застегнула форму до конца, потянула ткань, проверяя посадку, и, чисто машинально, вскинула ногу в стандартном ударе. Материал мягко пружинил, подстраиваясь под амплитуду, облегал не сковывая, сопровождая движение так, словно знал его заранее.       Я усмехнулась. — Вот почему он всегда дерётся ногами…       Фраза едва тронула воздух, растворяясь в белой тишине, но мысль уже уводила меня куда-то глубже, туда, где память оживляла силуэты чётче любого зеркала.       В памяти всплыл образ Шедоу и его чистая геометрия атаки. Форма на нём никогда не выглядела просто одеждой. Она сидела так, будто была выточена под его мышление, под его манеру двигаться, под саму суть «рывка вперёд».       Плотный, облегающий верх, тактическая куртка поверх, усиленная на плечах и спине и штаны — зауженные, гладкие, обтекаемые. Они будто собирали его силу в одну линию, в один вектор. В них была чистая механика скорости — такая, что, кажется, нарушает пару законов физики просто из уважения к нему.       Скорость. Сила. Удар — как точка в конце короткой фразы, которую он не произносит вслух.       Я перевела взгляд на своё отражение, поправляя горлышко майки, и сравнение вышло почти невинным. Моя форма была другой. Не такой жёсткой и прямолинейной. Она будто дышала — мягко, гибко, подстраиваясь под меня. Там, где его форма была манифестом, моя была скорее вопросом: «Куда ты пойдёшь? Как повернёшь? Что выберешь?»       Линии на ткани были мягче, переходы плавнее. Логика посадки другая: не на удержание удара, а на свободу манёвра. В ней было меньше резкости, но больше… потенциала. И той самой гибкости, что позволяет менять траекторию прямо в воздухе.       Но и до элегантности Руж она не дотягивала. Не нарочно — просто другой мир.       Её форма всегда выглядела так, будто она может выйти в бой и на приём в одном и том же наряде. Тонкие выточки, хитрые линии, легкость ткани, облегающей формы. Она будто под стать своей хозяйке скользила между ролями. Там была и дипломатия, и игра, и острые углы, спрятанные под мягкими изгибами.       А я… где-то между. Не броня, не маска. Не рывок, не танец. Прямота бойца, гибкость разведки. Что-то среднее, ещё не определившееся. Что-то, что, к сожалению или к счастью, выглядело очень… мной.       Я задержала взгляд на отражении чуть дольше, чем хотела. На девушке, которую уже нельзя назвать просто спасённой. На бойце, которому ещё предстоит понять, что он может. На ком-то между двумя точками — прошлым и тем, что ждёт за следующей дверью.       Тихий стук вырвал меня из этой мысли, как зов реальности, которая, в отличие от памяти, не умеет ждать.       Я обернулась. — Входи, — сказала негромко.       Дверь скользнула в сторону, и на пороге появился Эван. С выдержанностью, присущей только людям, которые способны пережить ночную смену аналитиков и при этом выглядеть как реклама дисциплины.       Он скользнул по мне взглядом — слишком быстро для того, чтобы быть личным, но чуть медленнее, чем это бывает, когда эмоции не вовлечены. — Тебе идёт.       Я медленно приподняла бровь. — Эван… — протянула я. — Это что, попытка снова позвать меня на свидание? Похоже ты подаешь какие-то признаки рецидива.       Его дыхание сбилось на долю секунды, и он едва заметно выпрямился, но сразу же собрался и уже через миг был безупречно спокоен. — Нет, — сказал он, мягко отводя взгляд в сторону, — Всего лишь… профессиональная оценка. — Профессиональная? — переспросила я, сдерживая улыбку. — Как интересно.       Он кивнул, уже полностью войдя в рабочий тон. — Исследовательский отдел в этот раз отлично справился. Индивидуальная экипировка для мобианцев — не самый простой процесс. У нас вас… всего ничего. По пальцам пересчитать. Поэтому каждой форме уделяется больше внимания. Учитываются особенности роста, центр тяжести, стиль боя, манера движения…       Он говорил спокойно, уверенно, пока его взгляд совершенно случайно не зацепился за моё плечо. Топ сидел плотно, как и задумано: короткий, гладкий, с высоким горлом, но с этими чересчур широкими, круглыми проймами, из-за которых всё плечо оставалось полностью открытым. И, конечно же, шрам был виден слишком отчётливо.       Не то, чтобы я всё ещё стеснялась его… после всего, что было, стыдно должно быть не мне, но чувствовать ткань на коже всегда проще, чем чувствовать воздух на старых ранах.       Эван быстро отвёл взгляд, возвращаясь к монологу с идеальной невозмутимостью: — И, к счастью, твоя форма работает так, как должна. — Эван, — перебила я мягко. — А можно её… немного изменить?       Он наклонил голову, слушая. — Просто… — я чуть тронула край проймы пальцами. — Плечо остаётся полностью открытым. Мне это… не очень комфортно.       Его реакция была минимальной: одно короткое моргание, потом взгляд — сначала человечный, понимающий, затем — профессиональный, нейтральный. — Теоретически возможно. Но изменения обычно вносят только если форма вызывает технические неудобства: уменьшает эффективность или нарушает защитные параметры.       «То есть — нет».       Я кивнула. Еле заметно, и всё же кивнула. Не трагедия, просто… было неприятно. История моей жизни в двух словах.       «Ну ладно. Привыкну».       В конце концов, я привыкала к вещам и похуже. Чтобы закрыть тему, я потянулась к своей новой гановской куртке. Короче, чем я ожидала, с плотной линией плеч и подкладкой, которая приятно холодила кожу. Чёрная с тонкими металлическими акцентами и серебряной нашивкой G.U.N., которые ловили свет, когда я повернулась.       Я накинула её на себя. Ткань легко закрыла плечо — и шрам — и я сразу легче выдохнула.       «Так. Уже лучше. И, по крайней мере, эта куртка точно не выглядит так, будто её проектировали киборги без чувства вкуса. В отличие от некоторых».       В голове мелькнул образ куртки Шедоу — функциональной, огромной, суровой и абсолютно не дружащей с эстетикой. Губы сами дрогнули в маленькой, скрытой улыбке.       Эван стоял спокойно, но взгляд его мягко сместился на долю секунды к закрытому плечу. Почти незаметное облегчение. Или одобрение. Или то, что он там сам себе внутри чувствовал. — Готова? — спросил он наконец.       Я вдохнула глубоко и кивнула. Эван коротко склонил голову, принимая мой ответ, и отошёл в сторону, давая мне выйти первой. Жест уважения, который в его исполнении выглядел естественно, как дыхание.       Мы двинулись по длинному коридору. Звук шагов тонул в глухом, ровном шуме вентиляции; редкие голоса поодаль растворялись в металлическом воздухе базы. Пространство здесь дышало холодным, строгим ритмом, и с каждым шагом внутри меня натягивалась тонкая нить собранности. Эван шёл рядом, на полшага впереди. Этого странно хватало, чтобы я не чувствовала себя выброшенной в этот механический улей в одиночку.       Коридор закончился высокой двойной дверью из матового металла. Эван жестом попросил подождать, подошёл к терминалу и просканировал свою руку. Электронный звук, проверяющий, заслужили ли мы вообще пройти.       Дверь ушла в стену с шипением, и Эван повернулся ко мне: — Генерал Вэйден ждёт.       Я выдохнула тише, чем вдохнула, и шагнула внутрь. Коридор снова сменился: стены стали стеклянными, за прозрачными перегородками мелькали рабочие зоны — целые соты, наполненные людьми и мерцающими экранами.       Я задержала взгляд на ближайшей секции. Там были три узких белых стола, которые стояли почти впритык. Над каждым висели вертикальные панели с колышущимися голограммами: на одной — энергетические спектры, на другой — карты местности, испещрённые линиями маршрутов, на третьей — таблицы, от которых у нормального человека заболела бы голова.       «Аналитический отдел… наверное».       Слишком много данных, слишком много линий, слишком много людей, которые думают быстрее, чем говорят.       Один сотрудник в форме наклонился к панели, пальцами проводя по потокам диаграмм. Девушка рядом быстро набирала код, и разноцветные сегменты на экране складывались в новую схему. Глаза были уставшие, как у человека, которому приходится целый день за компьютером вычислять угрозы быстрее, чем они успевают сформироваться в реальности.       Ещё один мужчина скользнул по нам коротким, почти профессиональным взглядом и тут же вернулся к своему монитору. Никто не задавал лишних вопросов. Эван молча шёл рядом, но я замечала, как время от времени его взгляд задерживался на отдельных секция, будто проверял, как продвигается работа.       Мы миновали ещё один стеклянный пролёт, где прямо под потолком висели прозрачные панели с текущими операциями: сигнатуры угроз, сигналы перехватов, энергетические пульсы. Короткие пометки [ЗАСЕКРЕЧЕНО] мелькали почти ритмично.       За стеклом сотрудники работали в живом, напряжённом ритме. Кто-то диктовал что-то в гарнитуру быстро, уверенно, словно каждая секунда была на счету: — …подтвердите координаты… — Держите дистанцию…       Другой человек рядом слушал, одновременно перекидывая данные с одной голограммы на другую. Я мельком остановилась взглядом на той панели, на которой он работал. На ней вспыхивали какие-то энергетические пики, и я, конечно же, наклонила голову, пытаясь понять… привычка. Или моя вечная беда — любопытство сильнее инстинкта самосохранения.       В этот момент один из работников, молодой парень в форме, заметил, что я слишком внимательно смотрю на экраны. Он замер, потом быстро обернулся к соседке, та едва заметно кивнула, и через секунду прозрачная стена слегка помутнела, как будто на неё опустили электронную штору. Теперь было видно только отражение света и силуэты.       Я моргнула. Эван бросил на меня короткий взгляд — такой, где смешалось что-то вроде «не обращай внимания» и «да, они параноики, привыкай». И пошёл дальше, чуть замедлив шаг, ожидая, что я тоже двинусь.       Коридор впереди расширился, превращаясь в широкую, почти открывающуюся в разные направления площадку. Здесь пространство было другим: с высоким потолком, пересечёнными линиями световых полос, и несколькими платформами, стоящими по кругу, каждая со своими перилами и тактическими терминалами. Сотрудники подходили к одним, отходили от других, погружаясь в свои задачи так сильно, что было понятно: каждая из них ведёт в собственный отсек или уровень, и никто тут не гуляет просто так.       Эван уверенно направился к одной из платформ. Если быть точной, то третьей справа. Она выглядела как открытая сцена, а не лифт: металлический круг с перилами, подсвеченный мягким белым светом снизу. Казалось, что, встав на неё, неизбежно становишься чьим-то вниманием, даже если никто прямо не смотрит.       Он активировал подъем. Платформа пошла вверх паря с мягкой настойчивостью, которая не спрашивает, готов ты или нет. В груди поднималось ощущение — не страх, не напряжение… скорее понимание и тяжёлое ожидание. Простой факт: поднявшись туда, назад уже не спустишься прежней.       Платформа остановилась почти бесшумно.       Перед нами раскрылся стеклянный зал, похожий на место для совещаний. Холодный, высокий, прозрачный, словно сердце этой базы. В центре медленно вращалась огромная голограмма карты.       За длинным овальным столом сидели люди. В форме. В гражданском. Некоторые с лицами, в которых читалось слишком много опыта, другие — напряжённо молодые, боящиеся сделать неправильный вдох. Но ни один взгляд не был тёплым и ни один не признал меня равной.       Я почувствовала ещё с порога, что это точно не типичное совещание. Это взвешивание. Проверка. Ну или допрос, если назвать вещи своими именами.       Я позволила себе короткий, быстрый осмотр. Лицо за лицом, взгляд за взглядом — чистая рефлексия, от которой я так и не отучилась. В центре стола сидел седой мужчина с чертами лица, будто вырубленными из камня. Глаза — сталь, полированная до холодного блеска.       И он заговорил первым. Не повышая голоса, но по какой-то непонятной причине этот тембр прошёл по моему позвоночнику, как холодный ток. — Значит, вот она. Седьмая.       Он даже не подумал встать. Ему и не нужно было. Шерсть на загривке поднялась сама собой — мгновенно и почти болезненно ни то от страха, ни то от какого-то отвращения или же злости.       «Стоп. Что? Почему?»       Я не помнила этого человека. Не было ни одного воспоминания, где я слышала бы этот голос. — Добровольно решила сотрудничать? — произнёс он также бесстрастно.       Мне показалось, что ответ ему не особо то был нужен, главное — услышать, как я дышу, когда отвечаю.       Я выровняла плечи. Сделала вдох чуть глубже, чем нужно, и шагнула с платформы, чувствуя, как свет голограммы холодит кожу. — Я уже была инструментом, — сказала так спокойно, насколько смогла. — Я пришла по своей воле. Пока это остаётся моим выбором — я остаюсь.       Он не ответил. Только слегка наклонил голову, изучая. И именно эту тишину разрезал хрипловатый, чуть ленивый смех сбоку: — Вот это голос! — знакомая интонация, знакомая добродушная хрипотца. — Наконец-то хоть кто-то не мямлит на первом брифинге.       Я повернулась. Оскар.       Это была всего лишь наша вторая встреча. Первая состоялась в медотсеке, когда меня держали тут после блока B-2. Тогда он показался мне смесью ворчливого дяди и человека, который, вопреки всему, решил не потерять способность улыбаться.       Он сидел на табурете возле стенда, руки в перчатках, в мятой зелёной форме медика в этот раз без халата. Плечи широкие, расслабленная осанка — как у тех, кто устал и «все эти совещания сидят у него в печёнках, но пока начальство не отпустит будет сидеть».       Наши взгляды встретились. Он поднял брови: «Ну здравствуй». Я осторожно кивнула, проверяя, правильно ли реагирую и всё ещё не до конца понимая, почему эта внезапная нормальность меня так зацепила.       Оскар пару секунд всматривался, потом кивнул сам, будто удостоверился, что я не разваливаюсь на части. — Если у тебя что-нибудь отвалится — это ко мне, — сказал он буднично с какой-то лукавинкой в голосе.       Я моргнула. — Не планирую терять части тела в первые же дни, — сказала я, стараясь сохранить лицо серьёзным. — Это было бы слишком непрофессионально.       Его усмешка стала шире. Одобрительная и тёплая. Он махнул рукой, мол «молодец», после чего легко откинулся назад, уступая сцену другим, и понимая, что сейчас всё станет ещё интереснее.       Я повернулась обратно к столу и взгляд зацепился за другого человека. В дальнем конце стола, чуть в тени, сидел пожилой мужчина. На нём был аккуратно подогнанный белый халат поверх гражданской одежды — тот редкий тип одежды, который носят не врачи, а учёные, давно потерявшие счёт сменам. Его седые волосы мягко падали на лоб; очки свисали на тонкой цепочке, поблёскивая в полутьме. Но главным были глаза — серые, мягкие, проникающие так глубоко, как будто он видел больше, чем могут уловить обычные люди.       Я моргнула, осознав, что видела его раньше. Он был тогда, когда меня похитили люди из Чёрной Вдовы.       «Дитя».       Он так меня называл. Только… я до сих пор не знала его имени. Не знала и кем он был в команде — инженером? учёным? Или кем-то между. Сейчас он молчал. Только смотрел с каким-то почти печальным вниманием, и в этом взгляде было что-то, от чего я непроизвольно выпрямилась. Неприятное чувство, как будто он знал слишком много.       Но прежде, чем я успела осознать эту мысль, рядом буквально пронёсся вихрь фиолетовых волос. Девушка вынырнула так близко, что запах свежего маркера и горячего кофе ударил мне в нос. Она едва не ткнула мне в грудь планшетом, а глаза за огромными очками сияли так, будто она только что открыла новую формулу мироздания. — А ты правда стабилизируешь энергию силой воли?! — выпалила она так быстро, что воздух из лёгких едва успевал дойти до конца предложения.       Я инстинктивно сделала шаг назад, пытаясь сохранить границы своего личного пространства хотя бы символически. Но она не дала мне и секунды на ответ. — Это же невероятно! Ты понимаешь?! — продолжал этот фиолетовый вихрь, взгляд метался между мной и своим планшетом. — Это как… чистый энергетический контур! Без буферов! Без ограничителей! Без внешней системы! Ты просто держишь параметры сознанием! Это… это…       Она резко и глубоко вдохнула, как двигатель, которому подали дополнительное топливо. Я послушно ждала момента, когда поток слов притормозит, всё-таки меня, вроде как, оценивали на службу, но он не притормозил. — Подожди, подожди! — девушка снова метнулась ко мне ближе, и я почти почувствовала статическое электричество от её волос. — Если ты можешь стабилизировать энергию так, значит…       Её зрачки расширились — опыт подсказывал мне, что это опасный симптом, когда речь идёт о техническом специалисте. Похоже, я только что стала чьим-то научным откровением. — Значит, ты можешь стабилизировать виспов! — её голос подпрыгнул. — И даже отключать их всплески!       Она подняла палец вверх. — Да у тебя энергии хватит, чтобы удерживать даже нестабильного виспа О-класса! Не то что… ну…       Она фыркнула чуть слишком выразительно.       «Это она сейчас про Лиама?..»       Но фиолетовый вихрь уже несся дальше: — А ты можешь показать? Хотя… стой. Конечно, не сейчас. Но хотя бы принцип! Ты чувствуешь поток? Или видишь? У тебя есть внутренний стабилизатор? Или—       Она наклонилась настолько близко, что я увидела в отражении её очков собственные фиолетовые глаза, и в то же мгновение её голос стал почти благоговейным: — У тебя… случайно… нет автономного энергетического носителя?       Я моргнула. Раз. Потом второй. В голове пронеслось сухо:       «Меня только что спросили, нет ли у меня… батарейки». — Я обычно предпочитаю, чтобы на меня не смотрели как на сборку, — отрезала максимально спокойно, и всё же в голосе проскочила та самая нота, которая появляется у меня, когда я вежливо убеждаю себя не пускать в ход зубы.       Девушка подскочила назад так резко, что планшет пискнул от протеста. — Ой! Прости! — она зажала планшет двумя руками, слегка прикрываясь, будто тот мог скрыть её энтузиазм. — Это профессиональная деформация! Я правда не хотела… Просто… ты такая…       Она закусила губу, глаза снова блеснули. — …крутая. Всё.       Прежде чем я успела что-то ответить, в зал вплыл другой голос: холодный, острый, как лезвие. — Спокойнее, Хенли.       Я повернула голову.       Женщина стояла под голубоватым светом голограммы, и лучи, скользя по фигуре, вырезали её высокий и стройный силуэт удивительно чисто. Ни одной лишней детали. Светлые пряди, были убраны в идеальный хвост, настолько тугой, что казалось: он держит не просто причёску, а всю её дисциплину.       Её глаза… блеснувшие морозом, глубокие, внимательные будто просвечивали меня на слои, аккуратно, профессионально. Эта женщина не спорила с миром. Она приводила его в порядок. — Можешь обращаться ко мне просто Элиан, Айрис, — произнесла она без единой эмоции. — У нас важны данные, корректность и соблюдение протоколов.       Она качнула головой едва заметно, и блондинистая длинна повторила её движение. — Пока параметры твоей энергетики нестабильны, — продолжила она всё тем же спокойным тоном, — ты остаёшься переменной величиной. А переменные требуют наблюдения.       Я сдержанно кивнула: — Я привыкла быть переменной, но если вы дадите шанс — я впишусь.       Где-то в глубине её глаз на мгновение мелькнуло короткое, почти невидимое одобрение. А из дальней части зала раздался голос, сухой и резкий: — Пока не вижу, как.       Я обернулась и мгновенно поняла, что это не тот человек, который просто любит вставлять резкие реплики.       Он стоял у стены так, будто та служила ему не опорой, а стратегической точкой обзора. Мужчина в тёмной тактической куртке, жилистый, высокий, с жёсткой осанкой, которая могла бы служить учебным пособием для новобранцев. Руки были скрещены на груди, а выражение лица было такое, что сразу понятно, что это человек, который привык наблюдать и судить. — Думаешь, если красиво говоришь — уже своя? — бросил он, не меняя позы. — Держи свою силу при себе. Иначе я среагирую.       В его словах не было угрозы, только выученная осторожность. Жёсткая, сухая, как треск вымерзшей ветки, и… уставшая. Усталость тех, кто слишком много раз видел последствия чужих способностей.       Я поймала его взгляд спокойно, почти лениво.       «Да, да, я уже слышала этот тон. Популярный жанр — предубеждение в тактическом исполнении».       Вдохнула ровно настолько, чтобы не выдать раздражение. — Спасибо за предупреждение. Только я иногда действую быстрее, чем успеваю подумать. Надеюсь, наши расписания не совпадут.       Сбоку раздался приглушённый смешок Оскара — хрипловатый, почти как кашель. Хенли тихо выдохнула восторженное «ооо» и тут же сама себе зажала рот.       Этот мужчина коротко кивнул, и в этом было больше чего угодно, чем уважения. Однако я заметила, что в глубине глаз что-то дрогнуло — крошечный, почти неуловимый намёк на понимание. Или на то, что оно когда-нибудь появится. По крайней мере, я надеялась, что начальство не будет смотреть на меня всю жизнь как на ходячее ЧП.       И тут поднялся мужчина в середине стола. Тот самый, что первый заговорил, и который всё это время хранил тотальную, почти демонстративную тишину.       Всё таки, это, должно быть, и был генерал Вэйден. Слишком уверенная посадка, слишком ровная осанка, слишком спокойный взгляд человека, который не спрашивает разрешения командовать — он просто делает это. Да и место, чётко в центре ряда агентов, говорило само за себя.       Он встал медленно, поднимая вместе с собой саму тяжесть служебных приказов, и воздух вокруг словно уплотнился, стал густым. Его массивная фигура отбрасывала на столы тени, похожие на линии приговора. — Хорошо, — произнёс Вэйден, и от его голоса в груди что-то неприятно дрогнуло. — Ты остаёшься, но каждый твой шаг будет отслеживаться. Каждый отчёт — в двух копиях. И никаких отклонений от протокола.       Он повернул голову к двери, туда, где в светлом прямоугольнике стояли Эван и тёмная фигура, которой будто и не существовало, пока он не посмотрел в её сторону.       Шедоу стоял, как статуя в полумраке, но в статуе было слишком много жизни — сдержанной, скрытой. Прямая осанка, никаких лишних движений. Лишь глаза, прищуренные едва заметно, выдавали: он здесь не просто наблюдатель. Он был здесь ради меня. — Мы решим, к кому тебя прикрепить, — продолжил генерал.       Эван шагнул вперёд. — На данный момент в G.U.N. только один мобианец способен нейтрализовать её в случае энергетического срыва, — произнёс он так, что в зале что-то едва заметно сместилось.       Он сделал паузу. Зал затаил дыхание. Я — тем более. — Предлагаю назначить её ассистентом агента специального назначения Шедоу.       Я резко повернулась к нему. Тень от его профиля дрогнула на стене.       Он встретил мой взгляд спокойно. Прямо. И в этом взгляде было самое жёсткое признание: он уже всё знал.       Генерал поставил точку: — Принято. До тех пор, пока ты не докажешь свою полезность, будешь под наблюдением агента Шедоу. После этого рассмотрим вопрос о твоём статусе.       Он уже разворачивался к голограмме, позволив нам исчезнуть из поля своего внимания. Строки данных отражались в его серебряных глазах. Зал начал выдыхать — напряжение спадало, словно кто-то выключил аварийный режим.       Но я осталась стоять. Пальцы сжались в кулак. — Вы забыли кое-что.       Пауза. Он снова посмотрел на меня, слегка приподняв бровь — то ли раздражение, то ли просто зафиксировал факт того, что я заговорила. Остальные замерли. — Когда вы впервые предложили мне сотрудничество, — продолжила я, — вы обещали мне полный доступ к материалам, связанным с проектом моего создания. Я хочу их видеть.       Холод заполз по стенам. Голограмма тихо вращалась, единственное движущееся в комнате. Ответ генерала был тише, чем ожидалось: — Доступ возможен только после того, как ты докажешь свою работоспособность как оперативная единица. G.U.N. не раздаёт секретные материалы просто так. Ты должна заслужить это.       Больно. Слишком ожидаемо, чтобы удивить.       «Не рассчитывала на подарки… но всё равно неприятно».       Я держала его взгляд до последней секунды. — Значит, доверие одностороннее. Я поняла.       Сбоку раздался тонкий щелчок ручки, Элиан поправила ручку в зажиме планшета, даже не взглянув в мою сторону: — Мы не говорим о доверии, Айрис. Мы говорим о контроле. Справишься — получишь доступ. Всё просто.       И всё же, когда она сказала «всё просто», у меня внутри что-то едва заметно дрогнуло от абсурдности момента.       Ну да, что может быть проще?       Мы же всего лишь на военной базе, где половина людей смотрит на меня как на новый тип боевого прототипа — интересный, но потенциально взрывной. Где меня тщательно сравнивают с Шедоу, как будто у нас единая инструкция по сборке: он — завершённый проект, я — эксперимент на испытательном стенде. И пока я не начну работать так же стабильно, хладнокровно и «надёжно», как он, можно даже не мечтать о тех файлах.       Но да, всё «простo». Обожаю, когда сложные вещи объясняют так… утешающе.       Хенли шагнула вперёд, прижимая планшет к груди так крепко, что я услышала, как натянулась пластиковая рамка. — Мы правда не хотим тебя обманывать, Ай… просто… ну, правила… — Не называй меня так.       Это «Ай…» резануло, как будто кто-то забыл, что имена — не ярлыки на коробках. Обрывок, удобное сокращение, тень сущности, а не сущность.       Я медленно шагнула вперёд, обходя её. Почувствовала, как кабель от голограммы под ботинком слегка вибрирует, будто предупреждая: осторожнее. — Хорошо, — сказала я, позволяя паузе медленно осесть. — Я сделаю то, что вы хотите.       Потом чуть приподняла подбородок: — Но если вы нарушите обещание, считайте, что потеряли не оружие, а союзника.       Снова тишина.       Вэйден посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. В нём не было ни угрозы, ни одобрения — только холодная приёмка факта. Его лицо не выдавало вообще ничего, но в этом и был ответ. — Запишите её в расписание, — произнёс он. — Кадет Скай. Специальный режим допуска. Инструктаж через час.       Он перевёл взгляд на тёмную фигуру у стены. — Назначение: ассистент агента Шедоу.       Звучало так, словно ставил точку в этом разговоре. И точка была не моя.       Он развернулся и вышел первым — шаги его были такими же ровными, как и его голос. Остальные тоже начали расходиться: Элиан задержалась у двери, бросив на меня короткий, задумчивый взгляд. Оскар, проходя мимо, кивнул мне своей ворчливой полуулыбкой: «держись, девочка». Фиолетовый вихрь робко помахала, будто извинялась за собственную неловкость.       Я машинально обернулась в сторону транспортной платформы — той самой, что уносит вниз в коридоры, где пахнет холодным металлом и кофе из автомата. И вдруг поймала себя на странной мысли:       «А ведь если все решат ехать на этой штуке вместе… будет как-то нелепо. Стоять плечом к плечу, делать вид, что мы только что чуть не не перегрызли друг другу глотки за правила».       Я оглядела широкие стены, пытаясь понять, есть ли тут альтернативные спуски — лестницы, шахты, отдельные подъемники.       «Ладно. Хуже, чем ехать в лифте с генералом и половиной аналитиков одновременно, уже точно не будет».       Но, к счастью, каждый разошёлся по своим траекториям и платформа осталась почти пустой.       Остались только Эван и мрачный воин. Аналитик подошёл ближе, шаг за шагом стирая напряжение вокруг. Свет голограммы на секунду лег на его щёку голубым отражением. — Это был сильный ход. — Это было необходимо, — сразу же парировала я.       Он улыбнулся одними уголками губ. — Добро пожаловать в настоящую игру.       Он быстро набрал что-то на планшете — несколько коротких движений, подтверждая что-то в системе. — Через час — инструктаж, — повторил он слова Вэйдена. — Я тебя проведу. Покажу, где что.       Я кивнула.       Шум зала исчезал постепенно, как океан, отходящий от берега. Голоса, шаги, хлопки дверей — всё растворилось. И только одна фигура оставалась неподвижной.       Шедоу стоял там, где и прежде — в тени, которая будто сгущалась вокруг его плеч. Стоило мне приблизиться, как воздух между нами тонко дрогнул.       Я прошла мимо него, нарочно непринуждённо, и всё же на полшага замедлилась. Легко, почти невесомо, задела его плечо. Настолько мягко, чтобы это можно было счесть случайностью.       Его мускулы под тактической тканью напряглись мгновенно, как у того, кто привык реагировать раньше мысли. Это было как будто его система просто не рассчитала, что я позволю себе подобную близость. В ту же секунду его рука едва заметно двинулась, но мне не нужно было больше, чтобы почувствовать то движение, которое он позволил себе лишь на долю мгновения.       Я не обернулась. — Увидимся позже, командир, — сказала я, бросив слова через плечо так небрежно, будто это просто рабочая фраза, а не признание, что мой друг внезапно стал моим начальником.       Краем глаза я заметила, как у него поднялся уголок рта в его едва заметной полуулыбке. Пауза повисла в воздухе густо, как дым, а потом он сказал неожиданно мягко: — Не опаздывай.       Я остановилась и обернулась ровно настолько, чтобы он увидел мой взгляд поверх плеча, но не больше. — Даже если приду с кофе? — спросила я, приподнимая бровь. — Только без сахара, — отозвался он, едва заметно склоняя голову. — Знаешь, у тебя серьёзные проблемы со вкусом.       Он не ответил, но в его взгляде промелькнула та самая тяжёлая, молчаливая теплотa, что всегда была с ним — для тех, кому он позволял остаться рядом.       Я развернулась и пошла дальше, позволяя лёгкой, искренней улыбке коснуться губ. На короткий миг я почувствовала, будто оставила все тяжёлые мысли, где-то позади, в этом зале. Здесь и сейчас я могла позволить себе шаг, который не обрушит мир.       Мы с Эваном вышли из аналитического отдела и двинулись по коридору, пока база вокруг постепенно оживала. В переходах мелькали силуэты сотрудников, двери открывались и закрывались с короткими, отрывистыми звуками, глухие голоса доносились из переговорных. Всё это создавало ощущение живого механизма, в который я теперь — нравится мне это или нет — вписана.       Эван убрал планшет за ремень, его шаг был ровным, спокойным. Он не смотрел на меня, но голос звучал теплее чем следовало бы. — У нас почти час, — произнёс он в полоборота. — Хочешь, проведу экскурсию по базе?       Я лишь кивнула.       Он повёл меня без лишних слов. Столовая оказалась почти живой — большое светлое пространство, где огромный экран на стене транслировал морской пейзаж. Волны лениво катились по берегу, и от этого казалось, будто сама база пытается изобразить душевность и почти справляется.       Моё внимание привлёк другой угол помещения: небольшой бар, аккуратно встроенный в стену. Тихая, тёплая кофейня, замаскированная под служебный объект. Металлическая стойка, несколько высоких табуретов, машина с блестящими рычагами, которая при работе издавала мягкое, уютное «ш-ш-ш» вторя волнам на экране, и стойка с бумажными стаканами.       Запах обжаренных зёрен ударил неожиданно ярко — тёплый, насыщенный, почти домашний. Странно было видеть что-то настолько человечно здесь, среди стали, регламентов и людей, которые привыкли не показывать усталость.       Пара агентов в углу стояли с пластиковыми стаканами, делая вид, что обсуждают отчёты, хотя по интонации было ясно, что обсуждали что-то личное. Я невольно улыбнулась краем губ: в любой системе всегда найдётся уголок, где люди пытаются напомнить себе, что они люди.       Эван заметил, куда я смотрю, и улыбнулся. — Бар тут появился, когда один дешифровщик начал падать в обмороки от недосыпа, — сказал он. — Командование сделало выводы. — Как необычно, — отметила я сухо.       Он тихо фыркнул, но промолчал, ведя меня дальше к зоне отдыха. Я уже проходила здесь мельком, но сейчас это ощущалось иначе. Кресла разного уровня потрёпанности и дешёвая кофемашина соседствовали с технологиями, которые выглядели бы уместнее в научно-исследовательском центре, чем в комнате, где люди должны… ну, отдыхать.       В центре комнаты, устроившись на подлокотнике одного из кресел, сидела Руж. Точнее — царила. Она рассказывала что-то группе оперативников, и те слушали её с такой степенью вовлечённости, что я на секунду подумала, не использует ли она тайно какие-то свои шпионские методы, но нет — это была просто Руж, её фирменная уверенность и умение удерживать внимание одним движением ресниц.       Когда она заметила меня, её глаза чуть хитро сощурились. Она не прервала разговор, продолжив фразу так же плавно, как и начала, но едва заметно подмигнула мне. Я ответила ей лёгким движением хвоста. Эван, сдержанно наблюдавший за этой сценой, лишь поднял бровь, однако я его успешно проигнорировала, осматривая пространство.       Первое, что сразу притягивало взгляд, — потолок. В него был встроен проекционный аквариум: прозрачный, светящийся, спокойный. Над нашими головами медленно проплывали голографические медузы и световые рыбы, оставляя за собой мягкие следы голубых всполохов. Они плыли по невидимым течениям, и их свет ложился на кресла и стены холодным, почти морским узором.       «Красиво. Наверное, прикольно вот так сидеть и просто пялиться в потолок».       В прошлый раз я его, на удивление, не заметила. Может, потому что я шла максимально близко к центру, а не к стенам. А может, потому что мой мозг был занят тем, как один из сотрудников с абсолютно серьёзной интонацией назвал Шедоу «ледяным королём». После такого у меня точно не было ни ресурса, ни желания рассматривать интерьер.       Справа от входа располагался стенд личных комм-устройств: металлическая панель с небольшими вертикальными ячейками. Несколько из них мигали зелёным, показывая зарядку, пара — оранжевым, предупреждая о неполадках.       Чуть дальше, у стены, занимал своё место голографический стенд с объявлениями. Он периодически вспыхивал то голубым, то янтарным, выдавая то расписание тренировок, то отчёты о погоде, то какие-то внутренние шутки аналитического отдела. В какой-то момент на экране появилось сообщение:

Просьба: не кормить сервисных дронов. Они не нуждаются в питании.

      Я фыркнула, не удержавшись. Эван заметил мой взгляд, но ничего не сказал — только продолжил идти вперёд, словно всё происходящее было совершенно банальным фоном.       Мы прошли мимо арсенала, и я на секунду замедлила шаг: за прозрачными бронированными перегородками стояли ряды винтовок, бронежилетов, комплектов тактических пластин, дронов и потрёпанного оборудования. Всё выглядело… правильно. Страшно-полезно. — Сюда пока только с допуском и в сопровождении, — заметил Эван почти лениво.       Я кивнула и пошла дальше.       Тренировочный зал встретил нас запахом резины и металла. Мягкий рассеянный свет делал пространство похожим на арену перед боем: маты, полосы препятствий, какой-то инвентарь, сваленный в углу.       Я уже хотела идти дальше, когда боковое движение вдруг зацепило зрение. Открытый проход, и я остановилась в пол-оборота. В глубине коридора, за приоткрытой створкой, я увидела тот самый зал с тренажёрами, куда забрела случайно в прошлый раз. И вот тогда до меня дошло: та комната не была чем-то отдельным, она — часть цепочки.       Я медленно повернула голову и оглядела коридор. Десятки одинаковых дверей. Те же панели, те же крепления, те же, на первый взгляд, ничем не примечательные проёмы. Все эти двери — тренировочные залы. И где-то рядом должен быть кабинет Шедоу.       Эван заметил мою паузу, но не стал мешать. Только чуть замедлил шаг, давая мне время собраться с мыслью. Я молча последовала за ним, впитывая базу не как набор помещений, а как организм. Всё в нём дышало размеренно, строго, функционально.       Наконец, Эван свернул в один из более узких коридоров, куда не доходил общий шум. Тут было тише, почти интимно. Он остановился у массивной металлической двери, и кивнул на неё подбородком: — Здесь будет твой первый инструктаж. Ты в списке, но… отдельно, — сказал он, чуть поворачивая голову ко мне, глядя так внимательно, как будто хотел убедиться, что я понимаю, что это значит. — Не удивляйся, если будут коситься.       Я чуть усмехнулась. Косые взгляды — как дождь. Приятнее, когда сухо, но жить можно. Он на секунду задумался, обдумывая, стоит ли говорить дальше. — Это стандартная процедура для всех новобранцев, — сказал он наконец. — Даже если ты… не совсем стандартная.       Я ответила коротким кивком. — Лучше начать с того, через что проходят все, — продолжил он. — Чтобы понимать, как здесь всё устроено.       Он прищурился, будто хотел добавить ещё что-то, но передумал. Впрочем, я уже знала — Эван редко говорит всё, что думает. Это делает нас немного похожими. — Я вернусь за тобой после. Удачи, Айрис.       Я глубоко вдохнула и шагнула внутрь.       Зал был серым и безликим. Ряды кресел, голографический проектор, мерцающий в центре. Пара новобранцев напряжённо переговаривалась вполголоса, словно студенты перед экзаменом в пустой аудитории. Один парень так нервно щёлкал ручкой, что, казалось, она скоро сбежит.       Я выбрала место сбоку, во втором ряду — то самое, где можно было видеть всё сразу, но при этом казаться просто частью аудитории. И уже через минуту дверь открылась, когда вошёл капитан — высокий, сухощавый, с планшетом и лицом человека, читавшего один и тот же текст столько раз, что мог бы пересказать его даже в коме. Он встал перед нами, активировал панель и заговорил безучастным голосом, граничащим с автоматикой. — Добро пожаловать, — сказал он таким тоном, что слово «добро» показалось мне не слишком подходящим к тому, что тут происходит. — Сейчас вы проходите вводный инструктаж, обязательный для всех, кто получает допуск уровня 1.       Он оглядел зал, как врач осматривает палату пациентов, заранее зная, что некоторые из них не доживут до следующего месяца. — G.U.N. — не армия, мы — сетевая структура, действующая одновременно на аналитическом, научном, техническом и боевом уровнях. Здесь нет единого фронта. Здесь есть задачи. Здесь нет героев. Есть только результат…       Он сделал паузу. — И дисциплина.       Я устроилась удобнее: облокотилась на руку, чуть сдвинула кресло назад, чтобы прожекторный свет не бил прямо в глаза. Почти то же самое Элиан говорила мне час назад, и, кажется, я уже успела не вписаться в их идеальное представление о том, как должен выглядеть кадет уровня 1.       И что теперь? Выгонят? Сомневаюсь. Разве что я случайно разрушу половину базы. И то… кто знает — может, они и это занесут в отчёт как «нестабильный, но перспективный актив».       Капитан продолжал: — Каждый из вас будет закреплён за руководителем. Обязанности кадетов — поддержка команды, своевременная отчётность, выполнение поручений наставника и участие в тренировках. Тренировки обязательны. — Он постучал по планшету. — Физические, тактические, симуляционные.       Я слегка постучала пальцем по щеке, изображая внимательность. Хотя если быть честной — я слушала не содержание, а тон: сухой, обточенный, как будто капитану сами слова надоели ещё лет пять назад.       Зато интереснее было наблюдать за тем, как на меня исподтишка косится парень сбоку. Он сначала просто краем глаза проверял, точно ли я сижу там, где должна, но потом началось то, что я уже знала по опыту: быстрый взгляд, потом второй, потом напряжённое моргание — попытка сопоставить увиденное с внутренним списком возможных сценариев.       Единственный мобианец в комнате — конечно, мощный эффект присутствия. Особенно для тех, кто привык работать исключительно среди людей, роботов и бумажных регламентов.       Я лениво повернула голову на миллиметр — достаточно, чтобы он понял, что я заметила его взгляды. Он тут же уткнулся в свой планшет, усиленно делая вид, что в нем внезапно открылся портал в другой мир. — Кроме того, вы будете нести дежурства. Это часть нашей структуры: наблюдение, контроль, оперативная поддержка. Дежурства не обсуждаются. Расписание формируется автоматически. Игнорирование — нарушение дисциплины.       Дежурства? Прекрасно. Ещё одно слово, которое означает «делай всё, что не хотят делать старшие». — G.U.N. приветствует инициативу, — продолжал он. — Но только если она не идёт вразрез с правилами, не нарушает операционный протокол и не мешает работе других подразделений. Инициатива допустима лишь тогда, когда повышает общую эффективность.       Он произнёс это так серьёзно, что я почти услышала шёпот между строк: думать можно, но тихо; действовать можно, но после разрешения; ошибаться нельзя, никогда.       Капитан сменил вкладку на планшете. — Сейчас — краткое знакомство с одной из активных боевых единиц поддержки, работающей на миссиях особого уровня S и выше. Агент Омега.       Дверь снова разошлась. Звук шагов — тяжёлый, металлический, гулкий — ударил по залу раньше, чем я увидела его.       Омега. Массивный корпус, красно-чёрная броня, угловатые очертания, тяжёлые механические пальцы. Глаза светились холодным алым огнём. Символика G.U.N. поверх старой разметки Эггмана. И этот звук… низкий, вибрирующий, будто у него внутри работал двигатель размером с комнату.       Всё внутри меня мгновенно сжалось. Не страх, нет. Скорее глубокий, звериный инстинкт: опасность. Шерсть на хвосте встала дыбом, уши прижались. Я едва не ощутила запах гари и металла — как во время тех испытаний, тех залов, той боли, от которой у меня всё ещё в теле остались следы.       Создание Эггмана, пусть и переориентированное, навсегда останется созданием Эггмана. Это ощущалось не умом, а телом: как напряжение мышц, которое появляется ещё до того, как успеваешь осознать угрозу.       Омега остановился в центре зала и повернул голову. Сенсоры просканировали зал. Пауза в движении — и я поняла: он увидел меня. Алый свет пересёк пространство и лег на мою фигуру, как прицельная метка. — ОБНАРУЖЕНА ПЕРЕМЕННАЯ, — прогремел его голос, — НЕ ИДЕНТИФИЦИРОВАННАЯ МОДЕЛЬ. НЕСООТВЕТСТВИЕ БАЗЕ ДАННЫХ.       Моё сердце сбилось на удар. Капитан же даже не поднял взгляда — просто стоял, упираясь ладонью в край голографического стола. — Агент Омега выполняет функции сопровождения и уничтожения вражеской техники, — произнёс он спокойно. — Его опыт признан на уровне 5. Эффективность — выше среднего по боевым единицам.       Омега повернулся ко всем сразу одним рывком корпуса. — УНИЧТОЖЕНИЕ — МОЯ ЦЕЛЬ, — отчеканил он. — СОЮЗ С ОРГАНИЧЕСКИМИ — ВРЕМЕННОЕ СРЕДСТВО. Я ОЦЕНИВАЮ ЭФФЕКТИВНОСТЬ. НЕ ЭМОЦИОНАЛЬНУЮ СВЯЗЬ.       Я почувствовала, как пальцы на коленях сами собой сжались в том странном, холодном рефлексе, который приходит, когда сталкиваешься с чем-то слишком знакомым, хоть и совсем иного происхождения.       Он не был врагом, но и союзником — тоже. Омега существовал в той серой зоне, где «опасность» и «поддержка» различались лишь выводами программы его искусственного интеллекта. Он — программа, которую научили принимать решения, а я — человек, которого однажды попытались прописать как программу.       Его голова снова повернулась в мою сторону. Алый свет чуть усилился. — ОБНАРУЖЕНЫ НЕСТАБИЛЬНЫЕ ПАРАМЕТРЫ. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПОСТОЯННОЕ НАБЛЮДЕНИЕ.       Я ответила спокойно, тонко выгнув в улыбке только один уголок губ: — Спасибо за заботу, но наблюдение уже назначено.       Капитан чуть повернул голову, проверяя, не устрою ли я театр. Затем отдал короткий жест Омеге: — Этого достаточно.       Гигант развернулся, и пол дрогнул под весом его брони. Он остановился у стены, замер, превращаясь в идеальную неподвижную угрозу.       Капитан поднял руку, и голограмма за его спиной ожила резким всплеском синего света.       На экране возникла схема — многоуровневая, жесткая, выверенная: блоки департаментов, вертикали командования, иерархии допусков. — Это — структура G.U.N., — произнёс капитан отрывисто. — Каждый сектор отвечает за свою линию работы. Разведка. Тактика. Лаборатории. Боевые единицы.       Схема разделилась на звенья; линии тонко проследили связи между ними, и каждый фрагмент вспыхивал своей меткой. Я смотрела… или делала вид, что смотрю. На самом деле внимание постоянно соскальзывало — чуть в сторону.       Омега стоял у стены так неподвижно, будто был частью архитектуры, будто делал вид, что его тут и не было вовсе. Красный визор медленно осветил зал, чуть задержавшись на моей стороне.       Капитан перевёл палец на самый верх светящейся схемы, и голограмма ответила резким всполохом синего. — Приказы идут отсюда. Исполнение — отсюда.       На экране сменялись блоки: структура отделов, уровни допуска, протоколы эвакуации. Всё было создано так, чтобы подавлять индивидуальность. Никакой красоты. Только функциональность. — Здесь не оценивают ваши чувства. Только действия, — продолжал капитан. — Эмоции полезны лишь в личное время, на миссиях ваш единственный приоритет — выполнение приказа. Самоуправство, отказ от приказа, применение силы без допуска — фиксируются и имеют последствия. Но если вы справляетесь — вы получаете доступ и право говорить.       По залу прошла едва слышная волна напряжения. Хоть большинство остались спокойны, кто-то сглотнул, кто-то попытался спрятаться в собственной тени. Парень сзади меня нервно грыз ноготь — настолько, что, кажется, уже чувствовал вкус крови. Девушка слева от меня укрывала рот ладонями, пытаясь выровнять дыхание.       Капитан переключил слайд, и зал осветился новой решёткой подразделений — строгой, будто она могла поставить каждого из нас по местам одним взглядом. — Большинство из вас будет распределено по линиям поддержки, разведки или логистики. Небольшая часть попадёт в активные группы. Сейчас мы назначим инструкторов, которые проведут вас через базовые этапы обучения: физическая подготовка, владение оружием, поведенческие протоколы.       Он прокашлялся, поднял взгляд: — Отказы не принимаются. В случае сомнений — разбираемся позже.       И вот теперь, когда у всех уже слегка гудели головы, когда дисциплина будто впиталась в стены, он поднял планшет повыше и начал зачитывать: — Рами и Корас — инструктор Хилл. Медицинская подготовка, ориентирование. Оба показали высокий базовый уровень реагирования на стресс и закончили Военную Академию Западного Округа Объединённой Федерации по био-химической специальности… — сухо пояснял капитан.       Он продолжал так какое-то время, пока, наконец, не дошёл до моего имени: — И… Айрис Скай.       Я сразу выпрямилась, а пальцы чуть сильнее сжали подлокотники. Капитан продолжил без эмоций, даже не удостоив мой ряд взглядом: — По распоряжению внутреннего отдела и на основе отчётов агента Шедоу, вам назначен инструктор по боевой подготовке: агент Омега. Направление — тяжёлое вооружение, огнестрельное тактическое снаряжение, сценарии боя поддержки.       Повисла секундная тишина — настолько плотная, что слышно было, как кто-то тихо удивлённо выдохнул через зубы. Пара новичков повернулись ко мне, словно ждали, что я сейчас либо сорвусь и сбегу, либо начну истерически смеяться. Я не сделала ни того, ни другого.       «Ну конечно. Всё же не может стать ещё хуже».       Омега, до этого стоявший у стены в своей стоической тишине, повернул ко мне корпус целиком, будто поворачивать только голову было недостаточно уважительным жестом. Визор вспыхнул ярче, и алый свет на долю секунды лёг на мои плечи. — ПОДТВЕРЖДЕНО. ИНСТРУКТОРСКАЯ ПРОГРАММА АКТИВИРОВАНА. ЦЕЛЬ: ОБУЧЕНИЕ. ОЦЕНКА ПРИГОДНОСТИ.       Капитан пролистнул данные на планшете, словно Омеги не существовало вовсе. — Причина назначения: наличие естественной склонности к обращению с оружием, — Он чуть повернул планшет, сверяясь со строками. — Документально подтверждено агентом Шедоу: «Сосредоточенность под давлением, адаптивная координация, инстинктивный отклик. Это делает кандидатку потенциально эффективной в роли поддержки без применения нестабильных сил.»       Внутри меня что-то тихо щёлкнуло. Это было логично. Это было объяснимо. Это… бесило. Не потому что Омега опасен (его опасность была очевидна), а потому что именно он должен был учить меня держать оружие. Металлическая машина, созданная человеком, который когда-то разрушал мой мир.       Я не возразила. Просто слегка кивнула — по инерции, принимая правила игры, в которую меня никто не спрашивал, хочу ли я играть.       Омега уловил движение. — ПОДГОТОВКА НАЧНЁТСЯ В 06:00. УЧЕБНЫЙ ПОЛИГОН НОМЕР 12. ПРИБУДЬ ВОВРЕМЯ. ОПАЗДЫВАЮЩИЕ — НЕЭФФЕКТИВНЫ. — Достаточно, Омега, — произнёс капитан всё тем же ровным тоном со знаком «свободен», который был одновременно и властью, и данным заранее кодом       Омега развернулся и вышел. — Остальные — получите инструкции в личный терминал. Инструктаж завершён.       Зал ожил сразу: металл дрогнул от звука стульев, кто-то потягивался, как будто вставал после двухлетнего сна, кто-то уже торопливо вбивал запросы в коммуникатор.       Я осталась сидеть на пару ударов сердца дольше, чтобы собрать себя и свои мысли.       Омега. Инструктор по оружию. Робот, построенный Эггманом, механизм, чья логика «устранение», и теперь он — мой учитель. Если бы кто-то рассказал это мне неделю назад, я бы рассмеялась или спросила, сколько он выпил.       Тренироваться у машины Эггмана, чтобы стать надёжной для людей… Это действительно звучало как ирония. Хотя, возможно, именно такие парадоксы и создают новые пути.       Коридор встретил меня мягким гулом вентиляции и ровным светом, который всё ещё был слишком холодным, чтобы называться «уютным». Я вышла последней. Дверь за спиной закрылась, и будто часть напряжения осталась внутри.       Эван ждал чуть поодаль, прислонившись к стене. При виде меня он оттолкнулся, сделал пару шагов и остановился рядом. — Ну? — спросил он негромко, всматриваясь в моё лицо. — Всё прошло… ровно?       Я выдохнула. — Если «ровно» — это когда тебе назначают в инструкторы боевую машину, у которой в профиле стоит «уничтожение», — я слегка наклонила голову, рассматривая новую абсурдность под другим углом, — то да. Идеально ровно. Как асфальт после катка.       Эван усмехнулся, светлый отблеск в глазах, и сразу же лёгкое сожаление, будто он заранее понимал, что шутка — это просто способ держаться. — Он эффективен, — сказал он тихо. — И… не перегрузит тебя чужими эмоциями. В этом есть польза.       Я уже открыла рот, чтобы возразить, но взгляд Эвана скользнул куда-то за моё плечо. — Твой новый начальник.       Я обернулась.       Шедоу шёл по коридору так, будто свет расступался перед ним сам. Чёткие шаги, ровное дыхание, взгляд — прямой, облечённый в ту самую тишину, которой от него всегда больше, чем слов.       «Я что, всё-таки опоздала?»       Он остановился прямо передо мной, не удостоив взглядом ни Эвана, ни пространство вокруг. Только меня. — Скай, — сказал он сухо. — Со мной.       Я приподняла бровь. Ну да, вот он — уровень максимальной вежливости от мистера «предельно чётко». — Так официально? Даже без «привет»?       Он не ответил, но и не проигнорировал. Его взгляд сменился: стал пристальнее, внимательнее, словно он сверял то, что видит, с чем-то внутри себя. И в этой лишней секунде, в том, как он смотрел, уже был его привычный ответ на невысказанное.       Он знал. Конечно знал. Поэтому я просто оформила мысль вслух: — Ты знал, что мне назначат Омегу.       Эван слегка повёл головой, будто фиксируя, что разговор перешёл в плоскость, где ему лучше не вмешиваться. Едва заметное движение бровей со стороны Шедоу. Ни удивления, ни попытки отрицать. Он даже не стал уточнять, о чём речь. — Я не просто знал. Я настоял.       Я медленно выдохнула. — Почему?       Он отвёл взгляд вниз, как будто действительно взвешивал каждое слово. Не отступал, а именно выбирал формулировку, которая никому из нас не навредит. — Потому что тебе нужно учиться контролировать не силу, — прозвучало наконец, — А себя. Омега этому подходит. Он не давит, не делает выводов за тебя, не путает инструкции с участием…       Он задержался на полудыхании. — И его нельзя склонить к ошибке эмоциями.       Рядом Эван слегка качнул головой, наверно, мысленно соглашаясь: да, Омега — идеальный выбор. И да… он всё это понял ещё до того, как услышал, и да, он бы сделал также.       Я слегка склонила голову, позволяя себе ту самую иронию, что всегда служила мне бронёй. — То есть ты решил доверить меня машине, потому что я… плохо переношу сочувствие?       На этот раз он всё-таки поднял взгляд и сразу встретил мой. — Потому что ты будешь под присмотром. Постоянно, — и после паузы уже добавил, — И потому что, если что-то пойдёт не так… — он едва заметно сжал пальцы, — …я узнаю об этом первым.       Фраза прозвучала слишком лично. В его голосе не было мягкости, но была… осторожная нежность. Сдержанная, как и он сам. От неё у меня едва не подвело дыхание.       Я едва успела выдохнуть, как рядом Эван на это чуть отвёл глаза, деликатно сделал шаг в сторону и, почти невесомо, качнул ладонью у моего локтя, лёгким, едва ощутимым движением. Я уловила его жест периферическим зрением, и он исчез, растворяясь в коридоре профессиональной тенью.       Я снова вернула взгляд на Шедоу. — Ты волнуешься, — сказала я почти шёпотом, стараясь не звучать насмешливо.       Он не подтвердил, но и не отверг. Шедоу вообще редко врёт. Да что там — он редко говорит. Ну… а молчание — тоже ответ.       Он лишь развернулся, коротко, будто знал: я пойду за ним без дополнительных команд. — За мной.       И я пошла.       Мы двинулись по длинному коридору, где свет ложился ровными, холодными полосами. Ни одного моргания ламп, ни теней, ни звуков — только наши шаги, два параллельных ритма, которые научились не спорить друг с другом.       Во мне тянулось напряжение от усталой неизбежности. От всего нового, что наваливалось сразу, слоями. Но рядом шагал он. И почему-то это делало воздух вокруг плотнее, теплее. Меньше одиночества. Меньше пустоты.       Мы свернули в правое крыло. Металлическая дверь впереди была уже мне знакома. Шедоу подошёл первым, приложил ладонь к сенсору. Раздался короткий щелчок, замок уступил. Он открыл дверь и, не оглядываясь, произнёс: — Проходи.       Дверь мягко щёлкнула за моей спиной, отсекая всё, что было снаружи.       Внутри всё оказалось точно так, как я и запомнила. Тот же строгий холод интерьера: прямые линии, безукоризненно ровные углы, матовый металл, который поглощал свет так же молча, как и сам хозяин этой комнаты. Чёрный стол напротив, чуть ближе к окну — всё такой же монолит, словно выросший из теней, а не был поставлен вручную. Потушенный терминал дремал на поверхности стола, как зверь, укрывшийся в полусне.       Справа — полки с документами. Папки стояли в идеальной линии, словно выстроенные на плацу по цветам… и, зная Шедоу, я бы не удивилась, если и по смыслу тоже. Каждая крайняя кромка совпадала, как будто кто-то проверял их линейкой. Иногда казалось, если одну чуть сдвинуть, то в комнате зазвенит сигнал тревоги.       И в этом почти стерильном порядке, в этой неподвижной выверенности, было его отражение. Почти до смешного похожее.       Только я обвела шкафы взглядом, как заметила кое-что в стороне — у окна, на стыке света и тени. Маленький горшок с кактусом. Он стоял точно там, где и в прошлый раз. Неизменный страж подоконника.       Я моргнула. Потом снова посмотрела — но нет, он не исчез.       «Да ладно… он всё ещё жив?»       Честно говоря, удивительно. Как он вообще не засох? От одной только суровости этой комнаты растения должны были бы исчезать сами, не дожидаясь полива. Хотя… может, иногда он всё-таки поливает.       Взгляд пошёл дальше и я поняла, что что-то всё же изменилось. Слева от его стола стоял второй. Меньше размером, абсолютно пустой — настолько, что казался почти неуместным в пространстве, где всё функционально и давно занято смыслом. Рядом — небольшой шкаф с пустыми открытыми полками.       Я медленно переводила взгляд от стола к столу, чувствуя, как внутри поднимается то ли вопрос, то ли непонимание, то ли… что-то тёплое, но упорно не называемое.       Шедоу прошёл вперёд так, будто всё происходящее находится строго в рамках плана, и сел на своё место. — Это что? — вырвалось у меня шёпотом.       Он не поднял головы, намеренно удерживая меня в полсекунды ожидания. — Твой. Пока ты здесь.       Слова повисли между нами.       Он отвёл мне место… здесь. Где ничего лишнего быть не должно, где порядок важнее тепла, где он работает, живёт и думает. И это было намного больше, чем я ожидала. Намного более лично, чем он, наверное, хотел показать.       Шедоу коротко кивнул в сторону стола: — Это не твой кабинет, но ты можешь здесь работать.       Я вдохнула, уже раскрывая рот, уже готовая вставить что-нибудь вроде: «Ну конечно, иначе я тут всё переверну». Или хотя бы поднять бровь так, чтобы он счёл это вызовом. Но Шедоу опередил. Словно заранее слышал иронию, которая вот-вот прорвётся у меня на языке. — При условии соблюдения трёх правил, — произнёс он, намеренно оставляя мне ровно ноль шансов на провокацию.       Я тут же закрыла рот, потому что чувствовала: щас точно будет что-то особенное, в его стиле. Он поднял палец, перечисляя без спешки: — Первое: не трогать мои данные. Даже если тебе кажется, что ты помогаешь.       Он бросил на меня достаточно внимательный взгляд, чтобы я поняла: это не бюрократия. Это он про мои привычки. Или про Соника. Хотя… зная Шедоу, Соника он сюда бы и на метр не подпустил. Так что — да, точно мне.       Я сделала вид, что ничего такого не уловила. Даже моргнула невинно. — Второе: никаких напитков, еды и странных амулетов на рабочем столе.       Короткий прямой взгляд — и вот я уже чувствовала, как внутренне напряглась.       Откуда вообще это про амулеты?.. Погоди… Это из-за моей любви к безделушкам? Он заметил? Правда заметил?       Это почему-то приятно кольнуло.       Шедоу тем временем поднял третий палец. — И третье, — сказал он, чуть понижая голос, — порядок. Этот кабинет — не зона творчества. Не рисовать схемы на стенах. Не украшать ничего стикерами.       Я тихо, почти музыкально, фыркнула. Он прищурился, мгновенно распознав, что я мысленно нарушила как минимум два правила ещё до того, как он их озвучил. И этот прищур был настолько его, что хотелось рассмеяться. Шедоу в такие моменты был не ледяным, а правда живым. Чуть раздражённым, чуть слишком искренним… и оттого ещё более дорогим.       Я состроила самую невинную улыбку, какую могла выдать моя физиономия: — А ты как думал?       Он поднялся. Подошёл ближе — настолько, что тепло его тела коснулось воздуха вокруг меня. Но границу не пересёк. Не позволил себе этого. — Я думал, — произнёс с той точностью, которой у него хватило бы, чтобы разрезать туман, — что ты хотя бы попробуешь быть серьёзной.       Я пожала плечами, уже чувствуя, как уголки губ сами поднимаются: — А я думала, что здесь будет кофе.       Он на мгновение прикрыл глаза от усталости. Или… терпел. Или прятал реакцию, которая могла бы выдать слишком многое. И когда он снова посмотрел, во взгляде мелькнуло нечто, от чего захотелось не говорить, а просто стоять и смотреть.       Он отвернулся первым. Вернулся к своему столу, где эмоции снова можно спрятать между страниц документов. — Форму не порвала — уже достижение, — сухо заметил он, перебирая папку. — Через десять минут тренировка. И пожалуйста… — он бросил взгляд через монитор, — не садись на стол. Это не твой трон.       И, разумеется, я села на стол. Медленно. Продуманно. С тем самым выражением: невинная-как-облако, которое вечно сводит его с ума. — Хорошо, командир, — протянула я. — Начнём с правил… а потом посмотрим.       Он не обернулся. Не бросил резкий комментарий, не обрубил меня взглядом — что для него уже было почти нарушением собственных законов природы.       Вместо этого он замер, и я была почти уверена, что он улыбнулся своей призрачной, микроскопической улыбкой. Очень тихий выдох сорвался с губ — тот самый, который у него заменял половину эмоционального спектра. — Не рассчитывай, — произнёс он, листая документы. — Правила работают всегда.       Я задержала взгляд на его спине. На линии лопаток, вечно напряжённой, будто он всегда стоит между мной и опасностью — даже здесь, в собственном кабинете. И эта линия вдруг… смягчилась. Совсем чуть-чуть, но мне хватило. Хватило, чтобы понять: он услышал, принял и, возможно… возможно, наслаждается этим так же, как и я.

***

      Мы покинули кабинет и свернули в один из боковых коридоров. Наши шаги отдавались глухим эхом, прилипали к стенам, исчезали в поворотах. Приглушённые голоса за закрытыми дверями, едва слышные сигналы терминалов, тёплый запах металла, спрятанный под хирургической чистотой. Шедоу шёл впереди, как всегда прямой, сосредоточенный. Он не оглядывался, но я чувствовала, как он прислушивается к моим шагам. Сверял мой ритм со своим, держа какую-то незримую линию между нами.       Мы подошли к тренировочному залу. Дверь открылась автоматически — резкий шорох, вспышка сенсора — и в лицо ударил знакомый тяжёлый воздух.       Запах металла, пластика, выжженной резины. Пол слегка отдавал теплом, будто не успел остыть после предыдущей смены. Зал выглядел чисто, но стоило присмотреться, и виднелись следы прошлого: едва заметные вмятины в плитке, прожжённые точки, тонкие трещины, словно карта чужих ошибок.       Шедоу остановился у панели управления. Лёгкое синее сияние монитора освещало его профиль: острые линии, спокойная концентрация. На дисплее вспыхнули списки режимов: от обычных спаррингов до симуляций с переменной реальностью, списки последних тренировок.       Я невольно отметила: его имя там мелькало чаще других. — Зал работает в двух режимах, — коротко сказал он, не отвлекаясь от панели. — Свободная тренировка и симуляция.       Он переключил вкладку. Мне в лицо ударил поток информации: схемы построения, траектории движения агентов из прошлых тренировок, временные окна реакции. — Здесь мы сами задаём дистанцию и импровизацию.       Потом остановился на полуслове. Мгновение тишины, в котором он бросил на меня короткий, угловатый взгляд с тончайшей искоркой иронии. — И сами отвечаем, — добавил он тихо, — если пропустим удар под неправильным углом.       «Мило».       Шедоу переключил меню. Экран потемнел, затем на нём проявились новые настройки: атмосферные фильтры, симулятор препятствий, голографические модели. — Симуляция — это другое.       Пояснил он, будто это слово само по себе объясняло достаточно, но, видимо, всё-таки решил снизойти и расшифровать. — Система подстраивается под твой уровень. Считывает стиль, скорость, траекторию атак. Формирует окружение.       Он листнул вниз — скорость у него была такая, что текст почти распадался в поток: «плотная застройка», «туннели», «лесной рельеф», «узкие коридоры»… А дальше я не успела уловить и слова. — Пока ты дерёшься, программа меняет сценарий.       С каждой строчкой менялась и комната: лёгкая вибрация пола, колебание света, которые начинали складываться в новое окружение, но не успевали. — Меняет? То есть… — То есть, — перебил он спокойно, — Стены могут смещаться, покрытие — менять сцепление, враги — появляться из мёртвых зон.       Он поднял глаза на меня чуть дольше, чем требовал инструктаж. — На пятом уровне задержка реакции должна быть меньше восьми десятых. Иначе — вылет из программы.       «То есть «падаешь лицом в пол», которое он внезапно решил выразить красиво». — Уровни один-четыре? — спросила я, чтобы отвлечься от нервов.       Шедоу посмотрел на панель, хотя всё и так знал наизусть, я уверена. — Первый — ознакомительный. Второй — стандарт подготовки. Третий — допускается для оперативников. Четвёртый — для тех, кто уже пережил что-то подобное в реальности.       Пауза. Он добавил тише: — А пятый — допуск спецотрядов.       Я вздохнула.       «Значит, мне — ну минимум два с половиной. Или четыре, если мы считаем то, что было в блоке B-2».       Информация спокойно укладывалась в голове. Даже слишком спокойно, что немного настораживало. Он обернулся через плечо, проверяя: действительно ли я всё поняла. — Сегодня — без симуляции. Спарринг. Только ты и я. — Что? Я думала… будет фиксация потоков. Или что-то… такое. Как в прошлый раз.       Он покачал головой почти равнодушно. — Это G.U.N. Здесь не проверяют, что ты можешь ощутить. Здесь проверяют, что ты можешь выдержать.       Он сделал несколько шагов в центр зала, как будто возвращался туда, где гравитация работала только на него, и сразу же взялся за край тактической куртки. Неторопливо, почти лениво… но за этой кажущейся простотой всегда пряталось то самое хищное спокойствие, которое делает его таким опасным. И… таким завораживающим.       Он расстегнул застёжку, стянул куртку одним движением, как скидывают лишний вес, лишние мысли, всё, что может помешать скорости, и положил на пол. Аккуратно. Я закатила глаза: ну конечно аккуратно. — С сегодняшнего дня тренировки веду я, — произнёс он так же спокойно, пока поправлял белые перчатки. — Официально ты прикреплена ко мне. Я — ответственное лицо.       Затем подтянул длинные тактические манжеты, уходящие выше локтя, закрыл крепления, и на секунду замер. Повернул кисти, едва сжав пальцы в кулаки, слушая, как мышцы и ткань входят в резонанс. — Значит, твоя реакция, готовность и состояние — на мне. И G.U.N. интересует только то, что ты сделаешь в первые три секунды атаки.       Он чуть склонил голову, и в тени ресниц вспыхнул красный отблеск рубинов. — А я научу тебя этому. Быстро.       Он не стал объяснять, почему это его вообще так волнует. Не стал говорить, что беспокоится — он бы скорее откусил себе язык. Вместо этого просто сделал шаг назад, расправил плечи и сказал: — Не сдерживайся. — Как-будто я собиралась, — фыркнула я себе под нос, и тоже скинула куртку, бросив куда-то ближе к стене.       Он двинулся первым.       Не шаг. Не рывок. Импульс. Я моргнула — и вот он уже передо мной.       Я знала его стиль, раз за разом прокручивала в памяти нашу тренировку на острове Ангела и тот день, когда мы поменялись телами, его ускорения, его странное умение быть всегда ближе, чем кажется. Но всё равно он оказался быстрее, чем я ожидала.       И всё же успела поймать его удар в последний момент: вспышка фиксации в локте смягчила толчок. Его удар встретил барьер, короткий грохот воздуха, будто ударили по металлической балке. Плечо обожгло вибрацией, пальцы на миг онемели, но я устояла.       Развернувшись на полуобороте, я скользнула вдоль его траектории под рукой, ощущая, как он буквально разрезает пространство по резкой дуге. Я сдвинулась вправо, и в ладони вспыхнуло энергетическое лезвие: удар пришёлся по диагонали — снизу вверх, точно под его поднятую руку.       Но он, как всегда, почувствовал намерение раньше, чем движение, и ушёл назад, как тень, меняющая форму. Упруго, хищно-точно.       Скатился со своей старой траектории и тут же вписался в новую: уже в следующее мгновение оказался ближе, чем должен быть. Настолько близко, что его тень прошла вдоль моей щеки. И когда его ладонь прошла рядом, только воздухом зацепив кожу, сердце пропустило удар, потому что он всегда так делает: подходит ближе, чем позволяет здравый смысл.       Я шагнула в сторону — да, почти танцевальным шагом, чертовски грациозным, если уж честно — и ушла из-под его линии атаки. Позволила себе скользнуть ему за спину, и на секунду… уловила запах металла от его манжет и лёгкий, едва уловимый шлейф табака, от которого у меня внутри что-то странно перевернулось.       Хотелось мысленно рявкнуть на собственные чувства, но времени не было. Потому что он уже разворачивался на пятке, голова немного наклонена, гранатовый взгляд блеснул от холода ламп сверху. — Лучше, — бросил он коротко. И почему-то это звучало как похвала, хоть он наверняка так не думал. — Ты запоминаешь. — Я не повторяю ошибки, — процедила я, чувствуя, как под кожей вспыхивает тепло силы, расходясь тонкими нитями под кожей.       Это, конечно, было моей ошибкой — говорить, пока мы тренируемся, потому что он уже атаковал снова. Колено снизу, в диафрагму. Я едва успела отвести корпус, почувствовав поток воздуха от удара в сантиметре от рёбер и на секунду даже испугавшись, думая что было бы если он попал…       Потом — двойная связка: кулак в мою ключицу, локоть — точно в мягкое место под рёбрами. Всё это было рассчитано до сантиметра: быстрый, безжалостный алгоритм боя, который он запускал так же легко, как дышал. Но я тоже, всё-таки, была не вчера создана.       Я парировала оба удара — смещением корпуса, короткой фиксацией пространства вокруг запястья на мгновение притормозив воздух, заставляя инерцию дрогнуть. Чувствовала, как воздух дрожит между нашими ударами. Сдвинула центр тяжести вниз, почти касаясь пола. И… ударила в ответ.       Он поймал моё запястье, я — его. Движения сомкнулись в единый захват, переплетённый дыханием и напряжением. И нас… будто замкнуло. На миг мир сузился — до жара под пальцами, до рубинового блика в его глаз, до того, как его дыхание едва коснулось моей скулы.       «Да что вообще…», — успела подумать я, прежде, чем инстинкт вернул контроль.       Я сорвала хватку первой — почти рывком, сбрасывая с себя чужое магнитное поле. Ушла в сторону резким смещением, сбивая дистанцию, делая воздух между нами снова прохладным и безопасным. Настолько безопасным, насколько это возможно с ним.       А потом снова атаковала. Темп нарастал, минуты растягивались, словно в расплавленном металле. Я превращалась в движение — в дыхание, в импульс, в свет. Прыжки. Выпады. Срывы фиксации. Лезвие резало воздух тонкими линиями.       Он всё ещё был быстрее. Сильнее. Идеальнее в технике — до неприличия. Каждый его шаг, каждый поворот корпуса был будто выточен кем-то, кто держал в руках лекало скорости. И это… до невозможности бесило. Приятно бесило, что ещё хуже. Он не давал мне ни шанса расслабиться, ни одной лишней секунды. Он провоцировал. Заставлял дотягиваться. Почти… танцевать.       Мы двигались в ритме, который понимали только вдвоём. Удары и уклоны складывались в хищное равновесие, где каждая пауза была опаснее атаки. И именно в этот момент, когда движения стали слишком точными, слишком слаженными, чтобы их можно было назвать простым тренировочным боем, я почувствовала взгляды.       Холодные. Оценивающие.       Я посмотрела наверх и заметила наблюдательную галерею над залом. За толстым стеклом, залитым тусклым светом, стояли фигуры, а ближе всего к нам стояли трое: Элиан — неподвижная, словно статуя из льда, мужчина, который так и не назвал своё имя, и Вэйден — тяжёлый, как неизбежность, судящий прежде, чем ты успеваешь вдохнуть. Они смотрели на нас, ведя свою тихую, сухую дискуссию о том, что именно перед ними.       Мир словно застыл. Я остановилась, тяжело дыша, ощущая, как лёгкие едва успевают догонять ритм боя. Пальцы дрожали от напряжения, от силы, от адреналина, от того, что мне вдруг стало не всё равно, как они смотрят. — Они… смотрят, — выдохнула я, быстро глянув на Шедоу.       Он тоже это заметил. Бросил короткий холодный взгляд наверх и шагнул ко мне ближе. — Именно.       Он уверено поймал мои глаза и произнёс: — Так покажи им, на что способна. Чтобы они даже не подумали тебя контролировать.       Эти слова вошли в грудь как удар так, что я на секунду потеряла внутреннее равновесие. Сила и адреналин разливались по крови так уверенно, как будто всё это время ждали, когда их позовут. Я выдохнула и ощутила, как мир вокруг стал тише. И, может даже правильнее.       «Так вот для чего был весь спектакль с «я за неё ответственен»».       Я подняла подбородок. Теперь это был не просто спарринг, это действительно стало заявлением. Моим.       Гул вентиляторов наверху стал зловещим аккомпанементом, а фигуры за стеклом всё ещё наблюдали, но я уже не смотрела на них.       Только на него.       Ёж вновь принял боевую стойку. Его движения были точны до миллиметра, и казалось, он управлял не просто своим телом, но и вообще воздухом вокруг. Я напрягла пальцы, а под кожей пробежала тонкая сеть энергии, снова разогревая мышцы и делая движения чуть быстрее. — Начинай, — бросил он.       Я рванулась вперёд. Под ногами вспыхнул мощный импульс энергии, словно порыв ветра, который подхватил меня с намерением унести выше, чем нужно. Мышцы откликнулись мгновенно, тело стало легче, резче.       Я вспоминала всё, что знала о его стиле: он уклоняется в последний момент, читает движения до того, как они рождаются; он заманивает — и обрушивает удар без предупреждения.       «Хорошо. Играем».       Я телепортировалась вправо прямо в воздухе и немного выше, чем следовало бы. Абсолютно не по правилам классической школы боя, но, как однажды сказал Наклз: «Если это даёт преимущество, хоть прыгай в небо и падай лицом вниз».       Падать лицом вниз я не собиралась, но идея была шикарная. Я появилась в воздухе на полметра выше его линии плеч. Поворот корпуса, чтобы вложить весь вес в удар в его плечевой сустав, туда, где можно было выбить ему стойку.       Но он уже был там. Предплечье поднялось в идеальном чистом блоке, даже на секунду не опустившись. Отдача прошла от моего запястья вверх до локтя, хрустящим потоком силы, пробирая до костей. — Хорошо, — коротко бросил он внешне равнодушно, но в нём впервые за всё время появилась едва уловимое движение, будто он тоже вошёл во вкус.       Это «хорошо» прозвучало так, словно что-то подожгло внутри него тонкую нить хищного спокойствия, которое редко получало возможность выйти наружу. Было ощущение, что он постепенно перестаёт двигаться просто по правилам и начинает двигаться по желанию — чуть свободнее, чуть быстрее, так, как двигается тот, кто наконец встретил достойное сопротивление.       И, хотя на его лице не появилось ни намёка на улыбку, в пластике тела происходила перемена: шаги стали острее, развороты — точнее, а в каждом движении появилась та глубина, которая возникает, когда он по-настоящему включается в бой. Он наслаждался ритмом, сопротивлением. И, что меня раздражало и странно радовало одновременно, — моим сопротивлением.       Я не остановилась. Не из упрямства, а потому что это состояние странного восторга и адреналина тянуло вперёд, как поток.       Следующий удар я нанесла энергетическим клинком. Лезвие вспыхнуло холодным светом, прорезало воздух плавной дугой, и в это мгновение его силуэт оказался освещён так резко, что напоминал кадр, пойманный вспышкой камеры: чёрная форма, напряжённые линии плеч, взгляд, который фиксирует каждую мою деталь. Но он поймал моё запястье ладонью так уверенно, будто заранее знал, где окажется мой удар, и лезвие, потеряв направление, сорвалось в сторону и исчезло, глухо врезавшись в стену.       Разворот корпуса — и я почувствовала, как мир наклоняется. Он лишил меня опоры одним движением, сместив центр тяжести. И именно в этот момент, среди этого перевёрнутого мира, меня догнало позднее понимание: какой бы сильной я ни была, под его хваткой я всё равно сорвусь вниз. Что-то во мне наконец признало то, что я давно старалась не формулировать: он никогда не использовал свою силу всерьёз. А если бы он хоть раз ударил так, как способен… Да, я бы не устояла. Никто бы не устоял.       Иронично, конечно. Осознать свои границы именно в то мгновение, когда падаешь. Но… Это не значило, что я собиралась упасть.       Я опустила вторую руку вниз, ударив ладонью по полу энергией. Импульс прошёл в плитку под нужным углом, развернулся и вышел обратно, как отражённая волна. Земля дрогнула — и нас отбросило в разные стороны.       Шедоу приземлился по-кошачьи легко, будто просто шагнул на новое место; его корпус даже не дрогнул. Я же скользнула по полу на колене, поймала упор руками, выпрямилась, сжав пальцы в кулаки — дыхание рвалось из лёгких тёплыми рывками, а сердце билось так громко, что заменило собой весь звук в зале.       Следующие пять минут превратились в бой с тенью, в той странной форме, которая рождается только тогда, когда двое слишком хорошо читают движения друг друга. Моё тело двигалось волнами: быстрые выпады, подкаты вдоль пола, вспышки клинков, прыжки с подрезанием гравитации, телепортации, которые едва успевали срабатывать — всё превращалось в непрерывное, почти световое движение.       И всю эту хаотичную красоту он встречал удивительно спокойно.       Шедоу отвечал точно так, как я боялась бы ожидать: видел траекторию моей атаки ещё до того, как я решалась на неё, даже несмотря на мои попытки импровизировать. Его движения были расслабленными. Не вялые, а именно хищные, почти с ленивым спокойствием, которое появляется только у тех, кто чувствует ситуацию полностью своей. Он распределял вес легко, ноги сами находили нужную точку опоры. Он уходил с линии удара так естественно, словно просто делал шаг вперёд по знакомой дороге.       Я бросалась в атаку снова и снова, и он отвечал так, будто проверял глубину моего упрямства, а не силу ударов. Он явно не бил всерьёз: сила в его связках была дозированной, экономной, точной. Он оценивал, взвешивал, сравнивал рефлексы с тем, что я показывала на прошлых тренировках, только на этот раз… с интересом что ли.       Один раз я всё-таки почти задела его лёгким касанием клинка по плечу. На долю секунды я почувствовала внутри себя крошечную, нелепую, но всё-таки победу.       Но он исчез.       Просто исчез из моего поля зрения — и уже через удар сердца оказался у меня за спиной. Чёткий удар прямо в центр тяжести, и я отлетела вперед, скользя по полу метра три, прежде чем сумела остановиться.       Боль вспыхнула в груди резкой искрой, рот заполнил металлический привкус. Но я поднялась, развернувшись, на упрямстве, которое держало меня не хуже любой способности. Тыльной стороной перчатки стёрла кровь с губы; она липла к шерсти на лице, тягучая, почти горячая. Я выдохнула и посмотрела вверх — туда, где он стоял.       Шедоу спокойно встретил мой взгляд. — Это всё, что у тебя есть? — тихо спросил он.       Такая фраза могла бы обидеть, но от него она звучала не как вызов. Скорее как… приглашение.       Я встретила его взгляд, и перед глазами стояли они: Вэйден, оценивающий меня как материал, Элиан, которая могла бы разобрать меня на детали одним словом, и того мужчину настороженно рассматривающего меня через слой стекла, как опасное оружие.       «Нет. Это не всё».       Я шагнула вперёд и увидела то, чего от него никогда раньше не видела: он отступил. Всего на полшага. Оставил мне пространство, для того чтобы показать, что я умею.       Пульс бил в висках тяжёлым барабаном, будто мир решил подыграть моему упрямству. Я чувствовала, как энергия внутри меня вскипает.       Я вспомнила тот момент в бою — когда он, находясь в моём теле, удерживал мир на грани оразрушения, а роботы останавливались, без лишних усилий. Тогда энергия подчинялась ему, становилась точной, как выстрел, как линейка, проведённая по небу, а теперь… теперь всё было на мне.       Я подняла руку. Пальцы дрожали — ненавижу, когда дрожат, это всегда выглядит как драматический перебор, — но поле держалось. Реальность натягивалась, как тонкая струна, которую я обычно боюсь тронуть лишний раз, потому что она всегда кажется слишком хрупкой.       Шедоу двинулся отточенным быстрым рывком, и в следующее же мгновение замер, как кадр, намертво зажатый между щелчками старого кинопроектора. Не просто остановился — застыл.       Тонкие, почти невидимые серебряные нити энергии вспыхивали вокруг его фигуры, словно реальность сама ткала из света и тьмы узор, пытаясь стянуть его, удержать, затормозить каждое движение. Эти сети опутывали его плечи, скользили по рукам, обхватывали грудь, распадаясь и складываясь заново, как живые. Он шагнул вперёд, точнее попытался, и сети натянулись вместе с ним, треща на грани разрыва.       Реальность под этим давлением вибрировала, дрожала, жалобно стонала, словно я заставляла её делать то, к чему она не была готова. И на миг я увидела, как алое пламя его силы сталкивается с моими холодными нитями порядка — две противоположные структуры, две системы, которые не должны были существовать в одном пространстве, но всё же сталкивались, сцеплялись, давили друг на друга.       И всё равно он оставался внутри. Внутри моих сетей. Дольше, чем я рассчитывала. И судя по тому, как напряглись его плечи, дольше, чем он допустил бы в любом ином бою.       Он поднял точный, колющий взгляд, и в нём я увидела одновременно злость, азарт… и то тихое доверие, о котором он никогда не скажет вслух.       Я держала поле всеми силами. Чувствовала, как оно хрустит на грани, и это ощущалось, как будто я пыталась удержать снежную лавину одной рукой, надеясь, что чудом она решит не сметать меня. Но лавина была упрямая и гордая, и конечно, она не передумала.       Всё дрогнуло. Воздух потемнел, оставив блеклые тени вместо цветов. Потом пол под ногами едва заметно качнулся, как если бы массивная бетонная плита где-то внизу внезапно решила зажить своей жизнью. Стены задребезжали, панели на потолке дрогнули, и на долю секунды наступила абсолютная тишина. Такая, что даже собственное сердце забыло, как должно стучать.       И мир… схлопнулся. Сначала исчез звук. Он как будто ушёл внутрь, провалился в точку между нами, оставив глухой вакуум. Воздух сжался так резко, что я ощутила его телом — словно что-то пролётело сквозь меня, собирая мир в одну невидимую точку между мной и Шедоу. И всё это разорвалось наружу волной.       Невидимый полукруг, оттолкнул меня назад, подбрасывая в воздух, как лёгкий листок бумаги, сорванный нескромным ветром. Земля встретила жёстко. Колени вспыхнули огнём, ладони — болью, воздух вырвался из грудной клетки, а мир поплыл, блеснув, как неисправная проекция на дешёвом экране.       Я услышала его шаги ещё до того, как смогла поднять голову. Слишком быстрые для «всё под контролем», за которое он обычно прятался. — Айрис! — его голос теперь был другим. Низким, жестким… и с тонкой, почти спрятанной тревогой, которую он явно предпочёл бы скрыть даже от самого себя.       Руки аккуратно подхватили меня под локти. Я попыталась сделать вид, что могу сама, встать, но этот упрямый ёж не дал мне даже попробовать. Странно спокойно, без тени сомнений, он держал мой вес, как если бы я была котёнком. Словно держать на весу прототипа, который минуту назад устроил энергетический фейерверк, это стандартная служебная процедура, а вся эта катастрофа масштаба мини-взрыва не выбила его из внутреннего ритма. — Ты пыталась применить фиксатор, — сказал он твёрдо, усаживая меня к стене так, чтобы я не рухнула обратно на пол. — И едва не сорвала себе потоки.       «Я едва не что?..»       «М-м. Прекрасно. Ещё одно слово в моём внутреннем словаре «как я едва не умерла сегодня».       Он опустился на корточки рядом, так близко, что я могла различить в его глазах даже те тонкие линии перелива оранжевого среди красного, из-за которых она казались почти лавовыми. Его взгляд был спокойным, настороженным, профессионально точным — и от этого становилось ещё хуже. — Ты почувствовала структуру?       Я кивнула, прикусив дыхание, чтобы оно не дрогнуло вслух. — Она не горячая, — пробормотала я, стараясь оформить словами то, что до сих пор было только у меня в голове. — Это как будто внутри вспыхнули тонкие нити, переплелись в узор и на миг… зафиксировали в одном месте.       Он кивнул так, будто именно этого и ожидал. — Значит, ты ближе, чем думала. Но… — он задержал взгляд, проверяя мое состояние, — не пробуй это сделать когда одна.       Я сжала губы, чувствуя, как поднимается привычное упрямство. — Тогда почему ты не остановил меня, — сказала я тихо, почти раздражённо. — Потому что хотел понять, сможешь ли. И чтобы они увидели.       Он повернул голову — коротким, точным движением, от которого тень от его ресниц скользнула по щеке. Я последовала его взгляду.       За стеклом наблюдательной галереи творилось что-то очень далёкое от спокойствия. Лица светились смесью испуга и научного экстаза.       Элиан стояла ближе всех к стеклу — вытянутая, как стрелка прибора, застывшая в той идеальной неподвижности, но пальцы двигались почти нервно, по невидимому интерфейсу. Она увеличивала изображение, делая какие-то комментарии, восстанавливала кадры, приближала.       Вэйден, наоборот, не мог стоять спокойно ни секунды: широкие, рубленые жесты рук, резкие повороты корпуса. Он то показывал куда-то в сторону поля, то указывал на меня, то бросал короткий взгляд в сторону выхода. Его губы отрывисто бегали, в каком-то споре с тем третьим мужчиной, который выглядел самым растерянным. Тот держался за край панели обеими руками, как за что-то ощутимо надёжное, а взгляд был расфокусирован, будто пытался осознать, что именно увидел.       Но ярче всех была девушка, которую назвали Хенли, которую я до этого вовсе не видела в галерее.       Она буквально прилипла к стеклу ладонями, локтями, да почти всем телом, что уж там, как ребёнок, увидевший рождественский салют. Глаза горели настолько, что свет от экранов казался тусклым на их фоне. Она произносила что-то стремительным, восторженным шёпотом, слова срывались, перескакивали и каждый её вдох звучал так, будто она наблюдает чудо, не вполне уверенная: стоит ли молиться или разбирать на винтики.       Рядом с ней какой-то техник осторожно пытался оттянуть её за воротник формы — безуспешно. Фиолетовый вихрь наклонялась ещё ближе, будто стекло может вдруг раствориться, впуская её внутрь.       Я выдохнула и позволила себе слабую, усталую улыбку. — Похоже, теперь у них будет, о чём поговорить.       В его взгляде мелькнуло что-то вроде сухой насмешки. — Пусть ломают головы. Тебя это не тронет.       Зал постепенно возвращал свою форму: воздух успокаивался, свет перестал мерцать, а пульсация в стенах сходила на нет, и сама архитектура вспоминала, как быть неподвижной.       Я сидела на полу, пытаясь поймать собственное тело обратно — ощущая дрожь в руках, гул в ушах, странную ломоту под рёбрами, словно там тоже что-то сдвинулось. Он всё ещё был рядом. Просто встал с лицом, совершенно не выражающее ничего лишнего, будто часть стены решила подойти и проверить, целы ли мои кости.       Я вдохнула глубже, ощутив, как дрожь в пальцах постепенно отступает. Мышцы снова слушались, хоть и нехотя. Я аккуратно выпрямилась, удобнее облокотившись на холодную стену, подняла взгляд к потолку — гладкому, безмолвному, снова неподвижному, и позволила себе едва заметную улыбку. — Я думала, что снова сорвалась, — призналась я больше себе, чем ему. — Ты начала управлять. Это уже не вспышка, а выбор. Пусть слабый, пусть неустойчивый, но уже твой. — С каких пор ты так щедро меня хвалишь? Что-то случилось?       На его лице мелькнула тень усмешки. Она исчезла так же быстро, как появилась — уступив место привычной серьёзности. — В следующий раз постарайся остановить поток раньше, — сказал он уже строже. — Не жди, пока тело скажет «хватит».       Я подняла на него взгляд, в котором теплилась слабая ирония: — А если не скажет?       Он повернулся ко мне, чуть склонил голову и ответил с той уверенностью, в которой не было места для сомнений: — Тогда скажу я.       И мы замолчали.       Тишина опустилась мягко, как покрывало.       За стеклом галереи кто-то продолжал спорить, жестикулировать, показывать графики. Где-то в системе фиксировались цифры, удары, колебания сил. Кто-то там, в другом конце базы, наверняка уже писал отчёт о нарушениях параметров безопасности.       А я… просто сидела. Сидела и смотрела в ровный потолок и мне хотелось улыбаться от того крошечного спокойствия, которое бывает после шторма, когда понимаешь: ты дошла до края и ничего не разрушила. А его почти нечеловечески спокойные слова, которые это подтверждали, всё ещё звенели во мне как отголосок пульса.       Щелчок. Дверь открылась.       Я вздрогнула и медленно повернула голову.       Вошёл Оскар. Хмурый, как будто у него врождённая аллергия на любые проявления радости, но в этот раз в его взгляде мелькала другая нота, что-то… тёплое. Настоящее. Как будто он видел, как я упала, и радуется, что всё-таки поднялась. — Ну вот и звезда дня, — пробурчал он, объявляя победителя конкурса «Кто сегодня выжил на тренировке».       Я выдохнула. Просто чтобы убедиться, что у меня ещё есть лёгкие. Оскар перевёл взгляд на Шедоу и позволил себе короткую, почти дружескую насмешку: — Как я и думал. Ты довёл её до полуобморока. Поздравляю.       Тот даже не шелохнулся. — Она справилась.       Я закрыла глаза на мгновение. Просто чтобы впитать эти слова.       «Справилась».       Когда я снова их открыла, Оскар уже протягивал мне руку. Я взглянула на неё… и встала сама. С лёгкой дрожью, с качнувшимся горизонтом, но сама.       Оскар хмыкнул, будто ожидал именно этого: — Пошли, хулиганка. Проверим, не сбил ли он тебе половину показателей. — Только без уколов, — попросила я уставшим голосом. — Только шприцы, — парировал он сухо, и я поймала себя на кривой улыбке.       Перед тем как выйти, я бросила быстрый взгляд на Шедоу. Он стоял чуть в стороне, в привычной своей неподвижности — как вырезанная из ночи фигура. И только в его взгляде было что-то большее, чем простая констатация факта. Что-то вроде непроизнесённого «молодец».       Я отвернулась, и мы с Оскаром вышли в коридор.       Пол устало тонул под шагами, металлические панели отдавали глухим эхом. Я шла медленно — тело вибрировало изнутри, повторяя ритм той волны, что мы вызвали. Свет над головой всё ещё был белоснежным, но после тренировки казался теплым. Ну или это я просто утратила способность различать.       Оскар шагал рядом: лениво, развалисто, с кейсом, который стучал о его колено. Видимость абсолютной расслабленности. Но я чувствовала, как он отслеживает каждый мой вдох, каждое неловкое движение, чтобы убедиться, что я не упаду на ровном месте. — Знаешь, тебе повезло, — заметил он между двух шагов.       Я приподняла бровь. — Это с чем же? — С наставником, — усмехнулся он однобоко. — Шедоу может быть мудаком, но если что — этот мудак за тебя встанет. А у кого-то вместо этого протокол и три страницы заключений.       Я фыркнула. — Он действительно не щадит. — А и не должен. Щадят только тех, кто уже сломан.       Он скользнул по мне цепким взглядом, на секунду остановившись на плече. — А ты… да, потрескалась. Но пока не развалилась.       Пауза. — Трещины — это нормально, — добавил он уже тише. — Они означают, что ты живёшь.       Я сморщилась. — Поэтично. Я даже растерялась. — Между прочим, — произнёс он, вздохнув драматично, — у меня диплом по биомедицинской поэзии. Только никому не говори.       Он понизил голос, словно говорил мне какой-то секрет. — А то опять попросят читать у костра.       Я выдохнула с хриплым смешком, который уже не могла сдерживать.       Мы свернули к медицинскому блоку. Тут пахло чем-то металлическим и хвоей. Очень странная смесь, но почему то именно так мне показалось. Колени подгибались сильнее; шаги становились мягкими, будто я шла не по полу, а по поверхности воды. Но я продолжала идти.       Оскар уловил это раньше, чем я успела сделать вид, что всё в порядке. Кивнул самому себе, ставя галочку в какой-то своей внутренней таблице. — Ладно, — пробормотал он, бегло сканируя меня взглядом. — Без серьёзных повреждений. Перенапряжение мышц… микроперелом в правом локте от отдачи, да. И…       Он сузил глаза, всматриваясь в данные на планшете так, будто тот пытался ему дерзить. — …удивительно стабильный энергетический фон. — Что? — Ты не просто сорвала поток, — произнёс он, поднимая на меня взгляд, — ты его настроила. Хоть и в максимуме. После выброса твоя энергетика осталась в балансе.       Он щёлкнул пальцем по экрану, качнув головой. — Даже Шедоу не всегда так выходит из пикового режима.       Я замерла. Внутри что-то тихо сдвинулось. — Ты что… впечатлён? — спросила я, аккуратно. Чтобы не спугнуть, вдруг он делает комплимент случайно. — Напротив, пугает, — буркнул он. — В следующий раз поставим барьеры потолще. Или… заставлю подписать бумагу, что не сожжёшь мне оборудование. Предпочту остаться живым, знаешь ли.       Я парировала взглядом: «очень смешно», наблюдая, как он открывает дверь.       Мы вошли в медотсек: белые лампы, стерильные поверхности, тихий гул аппаратов. Я свалилась на койку и не смогла сдержать лёгкого стона. Усталость накрыла меня сверху, как тёплое одеяло, и я ощутила, как по позвоночнику прошёл приятный холодок облегчения: «да… можно хотя бы минуту не держать спину прямой».       Оскар активировал панель рядом со мной, и приборы загудели, медленно просыпаясь. — Руку, — скомандовал он кивком. — Правую. Не дёргайся.       Мне и дёрнуться бы не получилось — мышца откликалась ноющей тягучей болью. Я просто положила предплечье на металлическую подставку. Короткий рукав формы уже обнажал всю нужную область, так что ворчун лишь двигал мою руку двумя пальцами, точно выставляя угол.       Он работал аккуратно, почти бережно — странный контраст с его вечными ворчливыми репликами. Сканер прошёл вдоль моей кожи тихими щелчками. — Так… ткань цела… волокна натянуты… — пробормотал он, проводя датчиком ещё раз. — Нет, не перелом. Трещина. Восстановится.       Он поднял на меня глаза. — Повезло, что не разворотило сустав. После таких «спаррингов» всё обычно… хуже.       Я слегка усмехнулась, чувствуя, как в груди всё ещё вибрирует остаток напряжения. — Я вообще удивительно везучая. — Это не везение, — отрезал он, возвращаясь к планшету. — Это ты. Или… — он качнул головой, будто признавая нехотя, — то, что из тебя сделали.       В этот момент в нём исчезла вся насмешка, вся ворчливость. Осталась только чистая профессиональная правда: — Айрис. Ты понимаешь, что сделать то, что ты сегодня сделала… никто из нас бы просто так не рискнул? — Я не могла иначе, — сказала тихо. — Потому что они смотрели? — уточнил он, едва кивнув в сторону того, что было за дверью.       Я покачала головой. — Потому что я тоже смотрела. На себя. На то, кем хочу быть.       Он кивнул коротко — не то чтобы согласился, скорее… принял тот факт, который я для себя озвучила вслух. — Ладно, — сказал он уже деловито, потянувшись к металлическому шкафу у стены. — Тогда давай сделаем так, чтобы твоя «новая версия себя» не раскрошилась ночью.       Изнутри он достал тонкую, свернутую в компактную спираль, полоску матово-чёрного материала. На первый взгляд — просто гибкая лента, но стоило ему коснуться боковой кромки, как по поверхности прошла мягкая голубоватая рябь и она мягко развернулась, словно живая. — Это что, местные экспериментальные игрушки? — спросила я, наблюдая, как он примеряет её к моему предплечью. — Не игрушки, — буркнул он, не поднимая взгляда. — Облегчённая фиксирующая шина. Новая партия. Если порвёшь, Вера мне голову свернёт, поэтому… постарайся не ворочаться во сне.       Я фыркнула — почти от удивления. Он сказал это так буднично, будто речь шла не о том, что я могу сломаться пополам во сне, а о недостатке сахара в кофе.       Он аккуратно взял мою руку, двумя пальцами повернув запястье чуть наружу — и я почти удивилась тому, насколько осторожным, даже мягким, может быть этот постоянно ворчащий человек. — Расслабь, — сказал он тихо, даже ни капли не ворча. — Ты зажалась так, будто я собираюсь отрезать тебе что-то важное. — Ну… у тебя голос такой, — пробормотала я, стараясь не смотреть слишком долго туда, где его ладонь касалась моей кожи.       Он вскинул бровь. — Голос у меня нормальный. Это ты нервничаешь.       Шина легла холодом на кожу. Сначала подстроился под форму предплечья, потом слегка сжался, распределяя давление. Я почувствовала, как микропульсации внутри неё считывают напряжение в мышцах и выравнивают локоть. Почти… комфортно. Слишком комфортно, чтобы это была военная разработка. — Держать будет до утра, — сказал Оскар, наклоняясь, чтобы проверить индикаторы. Синие точки на корпусе мигнули ровным светом. — Во сне ты можешь дёрнуться, удариться, лечь на руку. Трещина потом будет ныть неделю. Мне это не надо. Тебе — тем более.       Он отодвинулся назад, собираясь закрыть кейс и выгнать меня отдыхать — но вдруг его взгляд снова задержался на моём плече. На том самом участке кожи, где был старый ожог. Взгляд у него стал другим… слишком внимательным. — Ожог? — пробормотал он, чуть прищурившись.       Я моргнула — без стыда, без попытки прикрыть. Уже устала прятать что-то. Целый день, кажется, устала. — Да, — ответила спокойно.       Он подошёл ближе, не касаясь, просто оценивая взглядом. — Глубокий. Третья степень на части участка. Заживало без корректной терапии? — Можно и так сказать. — Остаточная боль? Когда поднимаешь руку. Или когда нагружаешь мышцы?       Я привычно пошевелила плечом. — Иногда тянет, — призналась я. — Если не разогрелась. Или если… — я чуть задержала дыхание, — вспоминаю.       Оскар кивнул — это был кивок врача, который услышал всё, что нужно. И ни на секунду не сделал шаг в сторону чужой интимности. — Хм. В принципе, жить можно, — резюмировал он наконец. — Но если начнёт отдавать в ключицу или лопатку — скажи. Есть процедуры, которые смягчают старую рубцовую ткань. Не косметика, — он сразу поднял палец, увидев мой взгляд, — функциональное восстановление. Улучшают мобильность.       Я честно не ожидала, что он вообще скажет что-то такое. — Можешь сделать?       Он пожал плечами, как будто речь шла о смене батареек: — Могу. Или Вера сможет. Она любит такое ковыряние в деталях: что-то дочистить, доделать, подлатать — её стихия.       Он заметил, как я чуть напряглась — и добавил, уже спокойнее: — Не сейчас. Позже. Когда поймём твою норму нагрузок.       Я отвела взгляд, чувствуя, как в груди что-то коротко сверкнуло раздражением. — Я уже говорила… — сказала медленно, стараясь держать голос без эмоций. — Мне не нравится, когда на меня смотрят как на «сборку».       Он закатил глаза так выразительно, что даже лампы над головой будто на миг приглушились. — Айрис, — начал он усталым, слегка ворчливым тоном, — если бы я смотрел на тебя как на сборку, я бы уже тебя разобрал.       Он ткнул в сторону шины: — А я чиню. Лечу. Это разное.       Я моргнула. Он продолжил, уже мягче, но всё также прямолинейно: — Ты человек. Ну… — взгляд скользнул по моим ушам, хвосту, серебристому пушку на шее, — мобианец. Кошка? Или кто ты там была.       Я тихо выдохнула. — Ладно. Принято.       Он кивнул, как будто поставил в голове галочку: «пациент адекватный, диалоги понимает». И прежде чем я успела что-то добавить, неожиданно протянул руку и слегка потрепал меня по волосам. — Ну всё, — произнёс Оскар. — Фиксация стоит как надо.       Он щёлкнул боковой защёлкой на кейсе, пряча приборы. — Раз жива — значит, крепче, чем я думал.       Я осталась сидеть на краю койки с лёгкой дрожью в пальцах, оперлась ладонью о колено, чувствуя, как усталость плавно тянет мышцы вниз, к земле. — Спасибо, Оскар. И… — я чуть усмехнулась, — не только за уколы без уколов.       Он поджал губы, будто хотел что-то отрезать резкостью, но вместо этого фыркнул, отгоняя слишком серьёзное: — У нас тут негласное правило: если пациент благодарит, значит, готов к следующей тренировке.       Он махнул рукой в воздухе: — Завтра? Снова к Шедоу?       Я бесслышно рассмеялась. — Завтра. Но только если ты сам потом зашьёшь стены, когда я их пробью. — Сделка, — ответил он, вставая. — Но с условием: ты принесёшь мне кофе. Без сахара. И два пончика.       Он поднял два пальца: — Один — для меня. Второй — чтобы видеть, как ты пытаешься не съесть оба. — Это угроза или медицинская рекомендация? — Это забота, — буркнул он, театрально обижаясь на сам факт уточнения. — В моём исполнении она такая. Привыкай.       Он не стал прощаться. Просто прошёл мимо меня, чуть сдаваясь свету ламп над головой, и на пороге бросил через плечо: — Спи. Сегодня ты это заслужила.       Дверь закрылась мягко — как будто комната сама решила дать мне тишину.       Медотсек погрузился в тишину, нарушаемую лишь ровным, убаюкивающим гулом аппаратов. Я осталась сидеть на краю койки, ощущая, как шина мягко удерживает руку, а организм постепенно понимает, что можно отдохнуть.       Я легла на бок, закрыла глаза. И с кривой усмешкой подумала:       «А в остальные дни… значит, не заслуживаю?»