Алые розы

Алые розы. Они везде, всюду, куда не посмотри. Букеты словно множатся, один не успевает завясть, как тут же появляется второй. Цветы преследуют его взгляд, на что бы он ни пал, рядом окажется красный лепесток. Мазолят глаза, воспоминания, что нельзя назвать приятными. Чувства, что приносят не удовольствие, а боль. Алые розы значат так много. Их запахом пропитана квартира вся насквозь. Навязчивый аромат оседает глубоко в лёгких, остаётся на одежде, даже на языке этот привкус с лёгкой горечью. Преследует по пятам, не отступает ни на шаг, так и клубится вокруг, сливаясь с воздухом воедино. Они не делимы. Он и аромат алых роз. Хён всегда галантен до невозможности. Это читается в каждом взгляде, действии, жесте. Его походка воплощение элегантности, он сам живой её синоним. Одно его существование делает весь этот мир чуточку краше и куда изящнее. Шанс с ним общаться был счастливым билетом, дружба ещё более драгоценна. Присутствие его в маленьком мирке Джисона вновь и вновь переворачивает всё с ног на голову. Появление, будь то оно на подиуме или же в его квартире, выбивало землю из под ног и воздух из лёгких. Голова шла кругом от плавной походки, очаровательной улыбки. Он вызывал восторг, восхищение, всем своим видом кричал о том, что королевских кровей, не иначе. Именно он день за днём дарит алые розы. В тот вечер он и сам был как прекрасный бутон цвета крови, сияя в свете софитов, словно от капель росы на нежных лепестках. Не шел, парил по подиуму, в своем невыносимо красивом пиджаке. Уничтожая взглядом, которым одарил его во время проходки. Изучающим, полным интереса и сияющего восторга. Точно таким же, каким на него смотрел Хан с первой секунды, чувствуя, как чужая красота сводит его в могилу. Не теряет Хвана из виду даже по окончанию дефиле, потому что иначе не может. Поражен красотой и грацией, впервые так восхищён тем, кого видит вживую. И сердце под землю проваливается, когда он сам подходит, признаваясь, что без ума от музыки юного артиста. Притяжение. Лишь так можно назвать то, что возникает между ними в одночасье. Искренний интерес, тяга к друг другу, окутывающая с ног до головы, такая пьяняще приятная. Скромные улыбки, неловкие взгляды, алкоголь в крови не раскрепощает, сегодня он наоборот сковывает цепями волнения. Встреча, которой оба так давно жаждали, закончилась с рассветом и обещанием возобновить её как можно скорее. Хёнджин оказывается хорошим собеседником, а он без ума только от осознания факта их общения наедине. Хёнджин оказывается хорошим другом, а он счастлив просто иметь такого друга. Хёнджин оказывается частью его жизни, а его откровенно ведёт с этого. Неисчислимые секунды, проведенные рядом с ним, по-прежнему казались младшему таинственным наваждением, загадочным сном о единении душ, но точно не его реальностью. С ним спокойно и хорошо, одновременно ещё и до дрожи волнительно. Трепет внутри это не любовь, нет, не наивные чувства, восторг моделью, очарование плавной походкой, понимание его запутанного внутреннего мира. Гордость за их дружбу, за его достижения, за своё творчество, привлекшее внимание того, кто словно вышел из полотна руки самого искусного художника. Брюнета действительно писал некто гениальный, чужие мысли были столь же красивы, как и внешность. Хрупкий бутон, истинная красота которого скрыта от глаз посторонних, не каждый сумеет лицезреть то, как он распускается в прекрасный цветок. Куда лучше тех, что он в какой-то момент начал дарить. Всё началось с малого. С одного цветка и бутылки вина холодным февральским вечером. Встреча, каких уже сотни, но всё же слегка иная. Об этом кричало всё, с первых же мгновений сама атмосфера открыто заявляла, сегодня всё иначе. Год со дня знакомства, год необычайной дружбы, сокровенной, бесценной, бриллианта, среди стекляшек. Особый день, что приобрёл ещё один смысл. Они перешли грань дозволенного. Уничтожили её и всё остальное. Превратили драгоценный камень в пыль. В тот самый вечер, допив бутылку вина. Тогда им так не казалось, наоборот, их связь становилась крепче. Грани начинали сиять ярче прежнего, стоило только поменять освещение. А чужая красота становилась ещё более пленительной, стоило взяться за вторую. Бордовое пятно на светлом ковре в гостиной, разбитая вдребезги дорогая бутылка алкоголя и настоящее безумие, читаемое в одном взгляде. Вино впитывается в ткань, наполняет комнату характерным ароматом, но в лёгких Хвана оседает совершенно другой. Тот, что он навечно запечатлит в своей памяти, вдохнув лишь единожды. Дорогой парфюм, некогда подаренный им же, совсем скоро он будет одиноко стоять на полке, потому что запах роз победит и поглотит его. Терпкий привкус всё же остаётся, ощущается на чужих губах в тот момент, когда они спешно сталкиваются с собственными. Голодный поцелуй моментально нагревает не только комнату, но и их тела, перечёркивает те отношения, что были ранее. Нечто сгорело в них в ту секунду, стало пеплом от неожиданных мыслей, возникших в голове и полярно сменивших восприятие того, кто ещё полчаса назад был "лучшим другом". Хаотичные касания на теле, что буквально пылает от этой неизведанной страсти, влечения, заставляющего невольно поддаться навстречу рукам, скользящим по талии с уверенной настойчивостью. С ней же юркий язык проникает в приоткрытый рот, углубляя поцелуй и четко давая понять, это конец. Их дружбе, Джисону, обезумевшему от происходящего. Ни шанса бежать. Смысл в том даже не видят. Хватаются друг за друга, словно надеются спастись из той пучины, в которой тонут по доброй воле. Поцелуи становятся развязнее, бесстыднее, откровеннее, они борются за главенство в каждом из них, делая каждый новый ещё более мокрым. Бедра шатена оказываются на чужих, на собственных ощущаются ладони, что ещё пару минут назад гуляли по пылающей коже под футболкой. На шее расцветают алые бутоны, краше любой розы для Хёна, комната наполняется тяжёлым дыханием, едва слышными стонами, умудряющимися заглушить музыку. Одержимость. В голове только он, затуманенный рассудок хочет, требует, попробовать на вкус каждый сантиметр разгоряченного тела, жаждущего новых касаний и поцелуев. От них младший буквально плавится, разрушается с каждым новым засосом, успевшими перейти уже на ключицы и плечи. Футболка и черная рубашка уже давно валяются на полу, он и не заметил, как вещи там оказались. Время теряет смысл, утекает в никуда, а он только и может, что беспорядочно изучать руками невыносимо изящный торс. Совершенно не думает, не в состоянии ни о чем, кроме душащего влечения к нему. Касается, плавно пробегает пальцами вдоль пресса, накрывая грудь. Кусает, шею, ключицы, губы, стремится так же оставить своих отметен. Стонет несдержанно, от чужих прикосновений и поцелуев, что заставляют медленно разрушатся изнутри. Хочет, продолжения, большего, его всего без остатка, сам отдавшийся ещё на первом столкновении их губ. Любуется, теряясь в своем же желании и кружащих голову ощущениях, до сумасшествия приятных, противоречивых тем, что были до сегодняшнего вечера. Где-то расцветают яркие следы страсти, где-то они невидимы для глаз, но любые отзываются во всем теле приятным теплом, подливают керосина в полыхающее пламя. И они не оставляют после себя и пепла. Горят без остатка. Не могут оторваться друг от друга целую вечность, медленно приближаясь к точке невозврата, с каждым новым действием. Ослеплены. Страстью, желанием, смешавшимися воедино и одержавшими над ними победу. Это им неподконтрольно, они безвольно подчиняются самым извращённым мыслям, так и не в силах остановиться хоть на мгновение. Вино пропитывает серые джинсы, что улетели вслед за всей остальной одеждой. Хан застывает на минуту, проваливаясь ещё глубже в беспамятство, паралельно тому как раскалённая кожа сталкивается с прохладой обивочной ткани. Смотрит на него из под полуприкрытых век, не в силах оторвать взгляд от самой неописуемо развратной и элегантно прекрасной картины, что довелось лицезреть. Поцелуи на обнаженных бедрах, тихий шепот, громкие стоны. Его мольбы взять его прямо здесь и сейчас, возбуждение накрыло с головой. Усмешка Хёнджина, испытывающего не меньшее удовольствие от того, что открывается с его ракурса. Ему определенно нравилось дразнить, растягивать наслаждение, делать всё нарочито медленно. Джи определенно нравилось сходить с ума от этого, слышать восторженные комплименты, невольно двигать бедрами навстречу. Им обоим нравилось происходящее, до дрожи и жара во всем теле, до затуманенного взгляда, сорванного голоса и прерывистого дыхания. Ночь остаётся четким отпечатком в памяти. Безумие слепой страсти. Хан старается запомнить увиденное, испытанное, лучшее из возможного за свою жизнь. Отчаянно жаждет сохранить в памяти такого Джина. Никогда не забудет, не позволит себе забыть. Не позволят забыть и засосы, алеющие по всему телу. Рассматривает их на утро пред зеркалом, словно требуя доказательства того, что случилось. Хоть спящий в кровати парень и бардак в гостиной говорят куда красноречивее. Он уже не в силах оторваться, ныряет в произошедшее с головой, обводит пальцами каждый след на своей коже. Боится вернуться в реальность, задать себе вопрос о том, что будет дальше. Они не обсуждали это. Не в тот день, ни в один из следующих. Немой разговор взглядов сделал всё сам за себя, молча привел к пониманию, согласию. Относится к произошедшему так, словно это обыденность, было странно, от чего-то невыносимо правильно. Прибранная комната, чистая одежда, ковер, ждущий поездки в химчистку, уборка, сопровождаемая шутками и разговорами. Если бы не одинокая роза в вазе, он и вовсе бы не заметил изменений. Всё было на своих местах. Десятки багряных следов тоже были на своих местах, смотрелись до жути хорошо. Очередная переглядка, это не требовало подтверждения, им обоим нравилось чертовски. Из огня страсти тогда зародилась традиция. Он дарит алые розы. По букету на каждую их "встречу". Знает, совсем не обязан, но иначе на может. Если в дверном проёме оказывается старший с букетом в руках, Джисон понимает, чего от него хотят. Его самого. Нередко цветы и вовсе не оказываются в вазе, ведь жаждят слишком сильно. Налетают с поцелуями, стоит закончить с приветствием, нередко ещё раньше. Попробовав однажды эти губы на вкус, для него стали они вкуснее вина, пьянили куда сильнее. Манили, завораживали, так приятно ощущались на своих. Заставляли отсчитывать часы до возможности их ощутить вновь. Сам он манил весь, как магнит притягивал, очаровывал, заползал глубоко в голову, отказываясь оттуда уходить. Все мысли о нем, о том, сколь же он сексуален. Вся галантность Хёнджина куда-то исчезает, стоит им оказаться вплотную друг к другу, а в его лёгкие попасть аромату алых роз и медовой кожи. Она тает на глазах, так же, как и сам Хан, когда на шее ощущаются пухлые губы. Он ухаживает красиво, внимателен, заботлив. Трахает его он тоже красиво до безумия. Весь в его поцелуях, с каплями пота на лбу и крепкой груди, пухлые губы приоткрыты в тихих стонах, нависает над ним или же лежит под, не важно, одно изменить невозможно, во время секса брюнет настоящее произведение искусства. Соблазнительный, пленительно сексуальный, ужасно развратный. Такой, что шепчет пошлые комплименты на ухо, терзая мочку, сжимает его ягодицы до синяков, берет его грубо, так, как он просит. Такой, что он задыхается от переизбытка чувств, сливаясь с ним в поцелуе, несдержанно ерзает на его коленях, молит быть быстрее. Такой, что у них обоих разум сгорает бесследно, вытесненный страстью и возбуждением. Хорош чертовски. Успел изучить слабые места, понять, что младшему нравится. Пользовался этим бесстыдно, превращая в бездумное нечто, желающее его так нестерпимо сильно. Дразнил. Обожал это. Наслаждался по-настоящему телом, что так трепетно отзывалось на любое его действие и слово. Руководил, умудряясь ещё больше возбуждать, даже тогда, когда кажется, что больше уже нельзя. Дальше лишь бездумье, пустота, выжженная возбуждением. Остаются там как можно дольше, не просто секс, нечто возвышенное, божественное. Необходимое с первых секунд и до конца. Их всё устраивало. Прежние уютные вечера, ночные прогулки, посещение мероприятий. Тайные встречи, десятки алых букетов и звонки ночами. Джи мог заявится молча. Без предупреждения, вопросов и сообщений, просто прийти к нему, воспользовавшись кодом, выученным наизусть. Дождаться после показа или присоединиться к отдыху. Хён был в восторге от решимости, немого вожделения и горящих возбуждением глаз. Но сам всегда приходил лишь с разрешения и с цветами в руках, хранил то изящество, с которым впервые встретил его. Даже если рядом с ним это всё уже не имеет смысла, ведь они оба знают истинную натуру старшего. В какой-то момент всё сломалось. Рабочая схема дала сбой. Он с ужасом осознал, что-то не так. То, что стало привычным, частью их жизней, неожиданно пробудило нежеланные чувства. Не головокружительное желание, не безудержная страсть, нечто доселе не испытанное. И вовсе, шатен сомневался, чувства ли это или иллюзия, нахлынувшая столь неожиданно. Отрицал, уверял, это временное. Они же друзья. Только друзья и не больше. Так было всегда и не могло измениться. Оба лгали друг другу и самим себе, ведь это далеко не так. Друзья не дарят друг другу букеты. Друзья не целуются до недостатка кислорода в лёгких. Друзья не шепчут на ухо пошлые комплименты, не срывают голос в стонах. Уж точно, друзья не трахаются. Почему? Как сильно и долго вопрос мучает Хана. Никак он не мог понять, в какой момент, когда, черт его дери, что-то так кардинально изменилось. Всё же всегда было предельно ясно. Секс по дружбе и ни больше. Так думали оба, согласились с этим, когда после первого раза Хёнджин заявился с цветами вновь. Не скрывали, насколько сумасшедшими становились в присутствии друг друга, сколь глубоко тонули в желании. Маленький секрет, сделавший их лишь ближе. А потом сердце ёкнуло. И стало ёкать от одной только мысли о нем, от взгляда на красные цветы. Как в ту ночь, это было неподконтрольно ему, собственное сердце не советовалось с разумом. Просто билось быстрее из-за него, делая своим безвольным рабом, продолжающим бороться с ним. Тайна, что он унесет в могилу, что не готов признать и не озвучит никогда. Терзается уже который месяц, не хочет с этим мириться. Знает, для Джина лишь друг, умопомрачительно красивый, пьяняще желанный, невыносимо сексуальный, но лишь друг. Любимый, близкий, не так, как хочет. Ведь мечтает быть единственным, тем, в кого он будет влюблен, так же мучительно сильно, как сам Джисон в него. Не может думать больше ни о чем, все мысли о нём, о своих чувствах, которых и быть не должно. Возникшие на пустом месте, они вспыхнули как лесной пожар. Если огонь страсти был красив невероятно, согревал его, соединяя их воедино, то этот разрушал, пожирая всё на своём пути, уничтожая его по-настоящему. Нельзя. Нельзя было любить. Хотеть во владение не только его тело, но и сердце. Часами любоваться новым букетом, совершенно не отличающимся от прежних, с нежностью касаться хрупких бутонов, борясь с желанием всё испортить. Он будет молчать, бороться с чувствами до последнего, даже если сам уже проиграл и давно. Смотреть на опавшие лепестки роз, вспоминать их ночи, его руки на своем теле, приятное ощущение наполненности, кусачие поцелуи. Наслаждается каждой секундой и боится их лишиться. Если бы только мог, избавился от мешающей влюбленности, убил её, спрятав тело куда подальше. Самый страшный секрет, скелет в шкафу, который хочется сжечь и развеять пепел где подальше. Иначе только пепел останется от него самого. Аромат алых роз для него как наркотик. Как наркотик для него и Хёнджин. Он нуждается в этом больше, чем в кислороде. Сдерживает слезы, оставшись наедине с мыслями, слишком сложно. Всё было так просто, зачем он начал испытывать нечто большее? Усложняет их отношения, сам страдает от бессмысленной любви. Ловит каждое слово, каждый жест, ищет в них особый смысл, тешит себя пустыми надеждами. Бессмысленно. Это делает лишь больнее. Когда наваждение проходит, понимает, всё в его голове, в ней проблема и в сердце, решившим, что влюбиться в друга стоящая идея. Недосказанность разъедает, подобно ядовитой кислоте, убивает. А старший и не знает. Он делает для этого всё, что бы тот не замечал, не видел. Да и нечего. Хан не намекает, не говорит, делает вид, словно ничего не менялось, по-прежнему хорошо. Пусть в душе это приносит боль, ломает всего изнутри. Потерять его будет ещё больнее. Слишком дорожит этим человеком, их странной дружбой, что бы усложнять все и для него. Думал, будет легче скрываться, на деле с ума сходит от желания коснуться нежно, целовать любовно, не так, как сейчас, кричать о любви через любое движение. Чувства превращаются в одержимость, преследуют его всюду, тревожные, такие приятные мысли не покидают ни на мгновение. Он больше не может, не хочет быть с ними наедине. Но встречается вновь, стоит вдохнуть в лёгкие запах его цветов. Аромат их становится хуже аллергена. Им по прежнему пропитана одежда, квартира, он сам до костей. Каждый вздох напоминает, глупая влюбленность преследует его, бежит по пятам. Жить становится невозможно, слишком мучительно тяжело. Прятаться от навязчивого желания признаться, открыть величайшую тайну и разрушить всё, что у них есть. Топит свою болезненную любовь в музыке и алкоголе, мешает воздух с привкусом роз с сигаретным дымом, ставит букеты куда подальше. Не может от них отказаться, сказать, что бы Хван не приносил цветы, что бы вовсе не приходил. Потому что зависим. От него, от этих гербанных роз, от их дружбы, от страстного секса, от вида красных бутонов. Джисону нельзя пить вино. Оно не надолго дурманит ещё больше, чем алые розы. Раскрепощает. Отключает все мысли. В последнее время оно необходимо. Только с ним можно побыть в тишине, скрыться от биения сердца. Оно же все портит. Делает его ещё более зависимым, нуждающимся, чувственным. Выводит на слезы, заставляет опять испортить ковер пролитой жидкостью и осколками бутылки. Он в ловушке, в клетке, из которой не выбрать, спутан оковами чувств, которые не сломать и не разорвать, они сковывают, тянут на дно бездны безнадёжности, насильно топят в том, что он отрицает. В голове лишь одно, его образ, потребность вновь увидеть, услышать, коснуться. Тоска сменяется желанием, даже если разум кричит, что идея не из лучших. Он опять здесь. Приехал посреди ночи с розами. Знает, его ждут. Ждут всегда, в любое время дня и ночи, готовы поговорить, выслушать, поцеловать, отдаться. Достаточно попросить и младший сделает всё, что тот захочет. Любит, зависит, жаждет. Хоть что-то взаимно. Человека лучше Хвана он не встречал и не встретит никогда, таких попросту не существует. От того и не хочет, что бы он покидал его жизнь, словно блаженная иллюзия, загадочный сон. Слишком ему необходим. Сдерживается, наблюдая за тем, как он изящно проходит в квартиру, достает новую вазу, уже запомнил, где они, относит цветы в спальню. Улыбается так, что у него внутри всё замирает, от этой улыбки весь мир плывет, переставая существовать. Сам снимает с него пиджак, сбрасывает его на пол, опережая Джина. Ничего не говорит, молча целует, страстно, горячо, проникает в рот, сплетаясь с чужим языком воедино. Кусает губы, оттягивает, растворяется в нем. Ладони на талии ощущаются правильно, на своем месте, гладят нежно, пробираясь под домашнюю толстовку. Где проходятся пальцы, всё вновь пылает, они проделывают уже изученную дорогу, стаскивают одежду, накрывают чувствительные соски, выбивая всхлип прямо в поцелуй. По-прежнему остро реагирует на каждое действие, подталкивая его всё ближе к кровати, роняет на неё. Спешка парня вызывает смешок, он с удовольствием отдаст контроль в руки Джи, без ума от него вот такого. А он медленно умирает от каждой секунды рядом, торопится, спешит, слишком увлечен им. Одежды словно и не было, обнаженные тела соприкасаются, горят. Бегло осыпает шею влажными следами от своих губ, прижимаясь к нему в плотную, чувствует, как тело дрожит под его руками, гуляющими хорошо изведанными маршрутами. Превращается в глину, из которой можно лепить, что вздумается, возносится в иной мир. Всё по новой, процесс разрушения окончательно запускается в ту секунду, когда он оказывается на его бедрах. Смотрит сверху вниз, блядски красивый. Темные волосы теряются в белых простынях, грудь быстро вздымается, манит к себе, губы краснеют от укусов, растягиваются в той убийственной ухмылке. Засматривается, готов любоваться вечность. Длинные пальцы сжимаются на ягодицах, оставляют очередные следы их безумства. Проникают внутрь него, выбивают громкий стон. Тяжело дышит, ищет губами чужие, сталкиваясь своим языком с его, двигает бедрами навстречу, дразнит, тонет в неге, растворяясь в моменте без остатка. Стремительно быстро возбуждение концентрируется внизу живота, догоняет окончательно, не даёт думать или жалеть о чем-либо, пока Хёнджин рядом, мучительно медленно растягивает. Вынуждает сгорать от нетерпения, молить быть быстрее. А взгляд падает на новый букет на прикроватной тумбе. Дух перехватывает, вовсе не от возбуждения и ощущений. Пальцами впивается в плечи, оставляя после себя следы, глаза закрывает, отключая мысли. В глубине души, он ненавидит алые розы. Ненавидит, потому что невольно слишком больно делает тот, кто их дарит. Ненавидит, потому что они напоминание о том, чему суждено остаться лишь одинокой мечтой.