Его Высочество теряет терпение перед лицом небесного суда

      Мягкие зубья гребня скользили между пушистых каштановых волос, распутывая редкие узелки, которые затерялись в прядях. Се Лянь непроизвольно крутил в руках белоснежную хлопковую ленту, которая обычно удерживала на затылке мешавшую часть волос. Равномерные, повторяющиеся движения вверх-вниз от головы до поясницы действовали на него как колыбельная матушки: успокаивали, усыпляли.        В последний раз кто-то изъявлял желание позаботиться о его волосах ещё во дворце — как же давно это было. Се Лянь мысленно улыбнулся, понимая, что прикосновения Хуа Чэна преисполнены не меньшим трепетом, чем прикосновения императорских лиогунянь. Хотя, может, он и надумывает лишнего, всё же принцу казалось, что руки Саньлана чересчур бережны.        Как же он скучал по ласке.       Костный гребень с характерным стуком упал на постеленную циновку. Хуа Чэн пару раз играючи процедил пальцами отдельные локоны, прежде чем откупорить склянку с маслом, разнося по волосам лёгкие нотки иссопа. Увлажнённые кончики волос ластились и вились навстречу его рукам, как сотни миниатюрных змеек.        Се Лянь увидел, что несколько палочек благовоний уже успело потухнуть. Разочарование больно кольнуло его сердце: впервые хотелось, чтобы время тянулось дольше, чтобы эта случайная просьба не прекращалась.        Когда Хуа Чэн снова взял в руки гребень, чтобы провести по идеально расчёсанным волосам, Се Ляню показалось, что он погружается в медитацию.        — Может, Саньлан хочет чего-то особенного на ужин? — принц обернулся через плечо, чтобы взглянуть на Хуа Чэна.       Формулировка показалась Се Ляню немного странной, стоило ей только вылететь из уст. Что по-настоящему особенное может дать посмешище трёх миров великому Князю Демонов? Хуачэновские столы всегда ломились от вкусных явств; на золотых менажницах подносили только строго выдержанное вино; демонские алтари полнились монетами и свежими фруктами — пожалуй, с таким богатством мог соперничать Наследный принц лет, эдак, восемьсот назад.       — Любая еда с рук Его Высочества станет для этого недостойного особенной.        — Не вижу в этой комнате никого недостойного,— понизив тон до шёпота, произнёс Се Лянь, смутившись от внезапной похвалы.        — Хорошо, как скажешь, — Хуа Чэн на это лишь пожал плечами. — Я могу помочь гэгэ с ужином?        — Нет нужды, ты сегодня много всего сделал. Я хочу, чтобы ты отдохнул. — Принц улыбнулся, — И спасибо за то, что помог с волосами.        — Пустяки, мне было в радость.        У Се Ляня было около трех секунд чтобы передумать и около двух, чтобы понять, что ни одна глава «Дао дэ Цзин» мистическим образом не может вспомниться. Собравшись с духом, но перед этим всё же зажмурившись, принц оставил на щеке демона мимолётный поцелуй.       Хуа Чэн застыл, словно каменное изваяние; на бледных скулах проступил еле заметный румянец — Се Лянь готов поклясться, что успел это заметить, прежде чем Саньлан опустил голову, закрывая лицо черными, вороными волосами.          — Я, наверное, приготовлю нам рис, ты же не против? — как ни в чём не бывало, подскочил и затараторил принц, суетясь у кухонной утвари. — Я помню, что кто-то из прихожан утром любезно оставил корзинку с овощами и фасолью, так что этого вполне хватит на гарнир... А ты как считаешь, Саньлан?        Се Лянь всячески разбавлял неловкую тишину своим голосом, который звучал неестественно бодро. Должно быть — нет, определённо — Хуа Чэн уловил эту напускность, но продолжал молчать. Принц ловко нарезал вымытые и почищенные редис и морковь, отчего кусочки получались разного размера и выглядели грубоватыми и неаккуратными. Неожиданно лезвие ножа прошлось чуть дальше положенного, задевая тонкую кожу на безымянном пальце — выступило несколько ярких капель крови.        Се Лянь даже не успел заметить, как Саньлан подошёл к нему со спины, мягко отводя «раненную» руку в сторону.        — Это просто ссадина, не стоит…       — Подожди, — тихо, но уверенно перебил принца демон. На тонкий порез опустилась изящная полупрозрачная бабочка, вылетевшая из серебряного наруча. Се Лянь как завороженный наблюдал за ней, пока на пальце не осталось ни намёка на царапину.       — Я закончу с овощами, не волнуйся, — Хуа Чэн взял со стола нож, продолжая работу небожителя; Се Лянь с некоторым смущением отметил, что нарезка Саньлана выглядит куда педантичнее его собственной.        Безмолвие нарушалось монотонным тихим стуком стального лезвия о деревянную дощечку. Се Лянь наблюдал за тем, как Хуа Чэн складывает в чукадон идеальные ломтики, словно драгоценные камни, и невольно задался вопросом: сколько времени он потратил, чтобы научиться так искусно готовить?        — Саньлан, это нечестно, я хотел приготовить нам ужин, — напомнил принц, слегка прищуриваясь — но на его губах играла счастливая улыбка.        Хуа Чэн усмехнулся, его глаз блеснул лукавым огоньком.       — Гэгэ, — протянул он, — неужели ты не хочешь посмотреть, на что способен этот скромный повар?       Се Лянь вздохнул, но не стал спорить. Он знал, что Хуа Чэн не изменит своего решения. Вместо этого он решил воспользоваться моментом, наблюдая за тем, как демон ловко расставляет блюда на столе. Неужели этот Князь Демонов, чьё имя внушало ужас Трём Мирам, так заботливо приготовил в его доме ужин?       Ароматы пряностей и свежих овощей наполнили комнату, пробуждая аппетит. Се Лянь почувствовал, как его желудок нетерпеливо урчит. Хуа Чэн, словно прочитав его мысли, подтолкнул к нему тарелку с манящим рисом и овощным рагу.       — Попробуй, гэгэ, — тихо произнес он, — надеюсь, тебе понравится.       Се Лянь взял палочки и попробовал первый кусочек. Его глаза расширились от удивления: это было восхитительно! В меру клейкий рис, разваренный до нежной мягкости, и тушенные овощи таяли на кончике языка, отдаваясь пряной сладкостью. За годы королевской жизни и за восемьсот лет странствий Се Ляню пришлось отведать немало кулинарных творений, но еда, приготовленная Саньланом, не шла ни в какое сравнение: она была совершенна.        — Саньлан, — прошептал он, его голос был полон восхищения, — это… это невероятно!       — Неправда, еда Его Высочества будет во сто крат лучше моей стряпни.        — Лукавишь.        — Ничуть, гэгэ.        Се Лянь улыбался часто: он приподнимал уголки губ, когда было одиноко или когда он был виноват, а это, по его мнению, за последние восемь веков случалось как минимум через день; он почти безумно, заливисто смеялся в лицо настигшим его неудачам — кто б увидел, то непременно заявил бы, что Его Высочество Наследный принц сошёл с ума от своей бессмертной жизни, но Се Лянь был не согласен — неужели стало бы лучше, если бы над любой невзгодой он безудержно рыдал навзрыд? Не хватило бы слёз. В любом случае, Се Лянь редко улыбался настолько искренне — так, чтобы появлялись шаловливые блики в глазах и счастливые морщинки вокруг.       Рядом с Хуа Чэном оказалось легко жить.       Се Лянь, не выдержав долгого зрительного контакта, зардевшись, почему-то посмотрел в окно, словно наблюдать за пейзажем (которого уж почти не было видно из-за сгущающихся сумерек) было гораздо интереснее, чем за Саньланом. Улыбка никуда не делась, да и Се Ляня не волновало, что теперь она, возможно, выглядит глупо.        За ужином мужчины обсуждали бытовые мелочи:       — Ты не против сходить завтра на местный рынок?  У меня заканчиваются целебные травы, да и по мелочи не помешает сходить…       — У меня не было планов на завтрашний день, поэтому я с удовольствием составлю гэгэ компанию.        — Тогда на рассвете мы отправимся туда, — подытожил Се Лянь, откладывая палочки.        — Как скажешь, — Хуа Чэн подорвался, чтобы собрать грязные миски, но принц быстро перехватил его руку.       — Я помою посуду, — настоял тот. — Приготовься ко сну, я скоро вернусь.        Когда небожитель вышел на крыльцо, то с лёгким удивлением обнаружил, что уже давно стемнело: они явно засиделись, но что поделать — в компании Саньлана Се Лянь забывает о таких мелочах: разве рядом с таким надёжным человеком это важно?        Прохладный воздух слишком уж по-собственнически пробирался под льняные одежды, вызывая дрожь. Се Лянь метадично черпал ковшиком по дну соснового таза, наблюдая, как неизбежно скатываются по фарфору мелкие рисинки — то, что не удалось захватить палочками; от холодной воды  приятно покалывало в кончиках пальцев.       Вернувшись в храм, он обнаружил, что Саньлан  уже лежал на циновке, подложив обе руки под голову. Задумчиво смотрел на цзаоцзин, словно там было что-то донельзя любопытное. Се Лянь тоже бросил мимолётный взгляд — мало ли — но увидел лишь незамысловатый узор из липовых досок, который когда-то так профессионально отреставрировал сам Саньлан — крыша больше не протекала под натиском сильных ливней.       Принц опустился на край; сначала снял обувь, а затем слой бинтов с шеи: своих канг он не стеснялся (да и перед Хуа Чэном ли?), а вот спать в этом было жутко некомфортно и чревато кошмарами — долгая история.        — Ты не замёрзнешь ночью? — интересуется демон, поворачивая голову в бок, чтобы заглянуть в медово-янтарные глаза.        — Почему ты спрашиваешь? — внезапно хмурится Се Лянь. — Тебе, наверное, холодно спать так? — он встревоженно приподнимается на локтях.        — Гэгэ, ты неправильно…       — Мы могли бы лечь ещё ближе, чтобы было теплее, — Принц виновато опустил голову; всё еще распущенные волосы прикрыли его лицо. — прости, но, боюсь, в храме не найдется одеяла.        И чтобы там не хотел сказать Хуа Чэн — всё стало неважным. Его кадык дернулся: голос неимоверно подвёл и предательски дрогнул на последних словах:        — Мы можем лечь близко, если Его Высочество того желает.       — А ты желаешь?        — Желаю, — поспешно слетело с губ демона: он даже не успел подумать о том, что это могло показаться оскорбительным для небожителя, но тот неуслышал ничего предосудительного, что явно успел надумать Хуа Чэн.       Се Лянь придвинулся близко-близко и положил свою ладонь чуть выше талии Саньлана: носом уткнулся куда-то ему в грудь, вдыхая ставший ему родным запах. Пряный перец, смола, кедр и клёновый сироп. Ещё совершенно точно что-то цветочное, неуловимое — так должно пахнуть дома.       Се Лянь не помнит, когда в послений раз спал также спокойно.

***

      — Саньлан, как ты себя чувствуешь? — Мужчина обеспокоенно опустил ладонь на чужой лоб, проверяя температуру. Он ожидал почувствовать почти мертвецкий холод, а не разгорячённую кожу — Хуа Чэн был теплее него!        Всё дело в том, что от вчерашней прохлады на утро не осталось и следа. Солнце палило без пощады и норовилось закатиться в зенит. Демонам такая температура не шла в прок как успел выяснить Се Лянь — с каждой пройденной ли* Саньлан выглядел более уставшим и становился менее разговорчивым.        Принц смочил водой из глиняной бутыли свою ладонь и пару раз брызнул на Хуа Чэна — тот забавно сморщил лицо. Се Лянь развязал тесёмки своей доули и покрыл ею голову Саньлана, по-доброму усмехнувшись, вспомнив кое-что:        — Только не вздумай возвращать, пока не доберёмся.        — А разве гэгэ не станет худо от такой жары?       — До недавнего вознесения я часто бывал в этих землях, — поведал мужчина. — Я знаком с этим климатом, он мне привычен.       — Выдержка Его Высочества вызывает восхищение, — участливо прокомментировал Хуа Чэн. — Я тоже часто странствовал здесь, но такой же терпимостью к солнцу похвастаться не могу.        — Надо же! — изумился Се Лянь. — И что же забыл Князь Демонов в землях Цзусян?        — Да так, — отмахнулся Саньлан. — Были некоторые дела.        Се Лянь скромно улыбнулся и больше вопросов не задавал, поняв, что эту тему Хуа Чэн не желает обсуждать.        — Если мы пойдём отсюда, — пройдя ещё какое-то расстояние, демон указал на тропу, чуть вдали от каменистой дороги, по которой они шли. — то дойдём до селения гораздо быстрее.        — Как скажешь, я тебе верю.       Спустя примерно час они, наконец, перешагнули небольшую девевянную ограду и спустились по устью реки к первым домам. Для небольшой с виду деревушки здесь было очень шумно — маленькие вихри с развивающимися непослушными волосами сновали туда-сюда по лужайке, заливисто смеясь и играя. Детские возгласы доносились из каждого угла и коряги были им саблями, а камни — золотом и нефритом.        Рынок находился немного дальше: шатры пестрели фонарями, а лавки демонстрировали товары самого разного содержания. Двое мужчин, облаченные в лёгкие даосские ткани, бродили вдоль хаотичных рядов, приобрая то, что на самом деле им не было необходимо (за счёт Хуа Чэна, конечно же, что порядком смущало Се Ляня). Таким образом, к полудню у них появились новая корзина, в которой находились хлипкие амулеты с изображением цапли, небольшой брусок туши из сосновой копоти, глиняная курильница для благовоний и где-то на дне всего прочего лежал кулёк с травами, за которыми и пришёл Се Лянь. Собственно, если быть честным, Саньлан сам настаивал на покупке любых предметов, к которым принц проявлял хоть малейший интерес.       — Не хочешь перекусить? — поинтересовался Саньлан.        — Да, было бы неплохо, — отозвался принц, копошась в корзине. Подняв голову и осмотревшись, небожитель кивнул в сторону открытого ларька. — Кажется, тот торговец продает маньтоу и что-то ещё. Пойдем посмотрим?        Они двинулись вперед, ненароком задевая рукой или плечом людей, что шли в ту же сторону. Саньлан шел перед Се Лянем, держа его за руку, чтобы не потеряться в толпе. Почему-то становилось громче: принц расслышал ругань старика и ребенка. Се Лянь привстал на цыпочки, чтобы увидеть, что происходит.        Пожилой купец держал под локоть мальчишку лет девяти-десяти, который отчаянно брыкался. Из его большого рукава на землю выкатилось несколько персиков.        — Ах ты ж негодник! — бранился мужчина. —Воровать вздумал?       — Я не вор! Это для сестры, отпустите!        — Знаем мы таких! Три дня не бить — уже лезет на крышу черепицу срывать! Паршивая порода! — сетовала женщина откуда-то из толпы.        Многие утвердительно, с видом мудрых, просвещенных монахов, закивали головами.        В душе Се Ляня поднялась волна негодования: с десяток взрослых людей окружили бедного ребенка и стояли глумились над ним!        Принц сжал в ладони несколько медняков и решительно выступил вперед.        — Прошу вас проявить милость. Всё, что утрачено, я возмещу!       Торговец скользнул взглядом: густые, каштановые волосы, полная корзина с тяжёлым свежим товаром, халат — хоть и прост, но без единого пятна. Мысль родилась сама собой: перед ним не бедняк, хоть и выглядит скромно — даос явно не из простых.       Се Лянь выложил на кассу несколько скромных монет и в ожидании выдохнул, наблюдая за тем как старик пересчитывал его весьма скудное добро.        — Здесь не хватает, даочжан, — пробурчал старик, едва подняв глаза.       Принц неловко улыбнулся. Его пальцы чуть дёрнулись, будто собираясь что-то сказать или достать из рукава то, чего там не было. Щёки предательски вспыхнули, и румянец пополз к ушам.       И в эту тишину вдруг раздался звук.        Звон золота.       Глухой, тяжёлый и резкий, будто по прилавку обрушился целый горстень золотых монет.       — Надеюсь, этого будет достаточно? — раздался голос за спиной у принца.       Купец вздрогнул, поднимая голову. Перед ним стоял высокий мужчина в таких же легких одеждах как и у даоса рядом — отличие лишь было в шелковом ярко-алом поясе и тонких браслетах с бабочками на запястье. Его правый глаз был скрыт повязкой, а левый горел пронзительным огнем.        Торговец, до этого хмурый и неприветливый, вдруг расплылся в широкой улыбке, обнажая желтые, редкие зубы. Его взгляд метнулся от сияющей кучки золота к лицу Хуа Чэна, и на нем тут же отразились угодливость.       — Ох, господин! — зачастил он, поспешно собирая монеты в ладонь. — Конечно, конечно, более чем достаточно! Прошу прощения за мою невнимательность! Мальчишка свободен, свободен! Возьмите хоть все персики, что здесь есть, господин, клянусь, они самые спелые!       Он низко поклонился Хуа Чэну, затем бросил быстрый, робкий взгляд на Се Ляня. Тот в свою очередь взял из ящика несколько груш и повернулся к ребенку, который подбирал упавшие персики.        Мальчик ни на кого не смотрел и принц прекрасно понимал почему. Его лицо пылало от унижения, а плечи были сгорблены, словно он мечтал провалиться сквозь землю сию же секунду. Наверняка он чувствовал себя пойманным с поличным, выставленным на всеобщее обозрение, и эти чувства были Се Ляню слишком хорошо знакомы. Ребёнок оторвался от персиков, вытер нос рукавом и робко, но цепко, схватил протянутую грушу. Затем, не отрывая взгляда от Се Ляня, он тихо прошептал слова благодарности.       Толпа, собравшаяся вокруг, чтобы поглазеть на чужое несчастье, начала расходиться так же быстро, как и собралась. Поняв, что зрелище закончилось, зеваки бормотали что-то себе под нос, отворачиваясь и растворяясь в шумном потоке рынка. Торговец, продолжая суетиться, пытался предложить Хуа Чэну ещё фруктов, но Се Лянь, с легким, почти незаметным выражением превосходства на лице, просто отвернулся от старика, сосредоточив всё внимание на мальчике. Он мягко взял его за плечо и кивком указал Хуа Чэну, что пора уходить.       — Как тебя зовут, сяо пэнъю? — ласковым тоном спросил Се Лянь, словно говоря с диким зверьком.        — Фан Чэнь.        — У тебя нет детского имени? — удивлённо вскинул брови принц.        — Я его не люблю, — Фан Чэнь поморщился, словно Се Лянь произнес что-то совсем ужасное.        — Ладно, — согласился Се Лянь. — Меня зовут Се Лянь, а это мой младший брат Сяо Хуа. Мы проводим тебя до твоего дома, хорошо?       — Вы все расскажете? — совсем поник мальчик.        Се Лянь задумался.        Фан Чэнь не воровал со злым умыслом или забавы ради, а просто хотел помочь своим близким. Во многом Се Лянь видел в этом мальчике себя. Обстоятельства вынуждают совершать «плохие» поступки. Они не одобряемы, но настолько ли они плохие, когда речь идет о спасении родного человека?       «Так кому правда принесёт пользу?»       — Нет, — ответил Се Лянь, его голос был мягким, но твердым. — Каждый из нас совершает ошибки. Я думаю, что ты уже достаточно взрослый, чтобы понять, что это не совсем правильно. Я уверен, что ты сделаешь правильный выбор в следующий раз и, какой бы он ни был, я не вижу смысла расстраивать твоих родителей.       Фан Чэнь кивнул, но больше ничего не ответил.        — Где находится твой дом?        — На окраине села, здесь недалеко.       Мальчик пошел к деревянным воротам, где шума рынка становилось меньше, уступая место неторопливой сельской жизни: скрипу телег, шелесту листьев и отдаленному мычанию скота.       Фан Чэнь шёл чуть впереди, его маленькие плечи казались еще более ссутуленными, чем раньше. Он изредка бросал быстрые взгляды на Се Ляня и Хуа Чэна, словно проверяя, не передумали ли они рассказать о его проступке. Се Лянь чувствовал его напряжение и старался идти неспешно, чтобы не давить на мальчика. Хуа Чэн же весь путь не проронил ни слова, иногда обмениваясь с принцем понимающими улыбками за спиной Фан Чэня.        Дорога заняла немного времени. Вскоре перед ними показались несколько невзрачных фанз, притулившихся среди невысоких скрученных деревьев. Одна из них, с покосившимся забором и небольшим огородом, была, судя по всему, домом Фан Чэня. Мальчик замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, словно не решаясь войти.       В этот момент дверь фанзы распахнулась, и на пороге появилась женщина средних лет с черными, где только начинала прослеживаться седина, волосами, собранными в растрепавшийся пучок. В руках она держала деревянное корыто. Её лицо было бледным, немного опухшим — Се Лянь сразу понял, что судьба у неё нелегка.       — Фан Чэнь! — выдохнула она, заметив сына. Корыто с легким стуком опустилось на землю, и женщина бросилась к мальчику. Она крепко обняла его, прижимая к себе, словно проверяя, что он цел и невредим.       — Где ты был? Я так волновалась! Ушёл утром, никого не предупредив. А это что такое? — её голос дрожал, когда она указала на фрукты, которые всё еще держал в руке мальчик. Затем она подняла взгляд на Се Ляня и Хуа Чэна, и её брови удивленно приподнялись — она явно не ожидала увидеть чужих людей рядом со своим сыном.       — Добрый день, госпожа. Не волнуйтесь, это мы угостили его фруктами, — сказал Хуа Чэн с лёгкой улыбкой.       — Господа, вы оказали слишком много чести… не стоило беспокоиться, — женщина суетливо огляделась вокруг, а потом словно опомнилась и продолжила. — Может, вы зайдёте в нашу скромную обитель на обед? Боюсь, мне больше не чем вас отблагодарить.        В желудке у Се Ляня предательски заурчало, напоминая о несостоявшихся маньтоу.        — Да, мы не откажемся, — Се Лянь скромно улыбнулся, сложив руки перед собой. — Надеюсь, мы не доставим вам хлопот.       — Что вы, что вы, — задумчиво отмахнулась женщина, подхватывая тазик и унося его на другой конец двора. — Фан Чэнь, чего застыл, как журавль под дождем, проводи гостей в дом.        Внутри было светло и убрано: солнечный свет пробирался сквозь бумажные окна и ложился мягкими пятнами на глиняный пол. Фан Чэнь провёл мужчин мимо очага в другое помещение с канами. В углу стоял низкий стол, рядом лежали подушки, похожие на бесформенные мешки, на полке у стены аккуратно расставлена посуда. Краешек циновки на деревянной возвышенности выглядывал из-под занавески. Мальчик направился прямо туда и заговорил с кем-то, кто находился по ту сторону самодельной ширмы.        — Как ты себя чувствуешь, цзецзе?        — Всё утро была сама не своя, мы с матушкой переживали за тебя, — донесся до них спокойный девичий голос.        — Прости, цзецзе, — виновато опустил голову Фан Чэнь.        — Ничего, просто не делай так больше.        Мальчик кивнул и вытер нос большим рукавом.       — Ты привел в дом гостей? — спросила девочка.        — Да… хочешь, я их позову? Ты познакомишься с ними? Они очень хорошие, настоящие даочжаны, — оживился он и бросил быстрый взгляд туда, где неловко притихли Се Лянь и Хуа Чэн, словно застигнутые за подслушиванием.       — Я сама выйду, — худенькая ладошка отодвинула полог из пеньковой ткани, и девочка аккуратно поднялась с циновки.        Она была больна.        Худенькая, тоненькая — высушенный ветром росток — ей, казалось, не могло быть больше тринадцати. Высокий лоб был скрыт выцветшим платком, но по всему было видно: волосы она потеряла. Лицо бледное, какое бывает у нездоровых людей; щеки впали, губы бескровны, но черты, особенно карие глаза, удивительно ясные. Слишком взрослые для ребёнка.        — Даочжаны, — девочка остановилась, сложив руки перед собой. — Простите, что не вышла сразу. Мое имя Фан Чжу.       Се Лянь поднялся, приветливо склонив голову. В такие моменты ему всегда казалось, что вся его бессмертная жизнь стоит меньше, чем шаг слабого ребёнка. На самом деле, он не знал, что ответить, но Хуа Чэн заговорил первым:       — Ты не обязана просить прощения, Фан Чжу, — сказал он тихо, — и уж точно не перед нами.       — Спасибо, что вышла. Мы не задержим тебя надолго, — добавил он после короткой паузы.       Женщина вернулась в комнату с большим подносом, на котором располагалось четыре миски с лапшой. Она поставила обед на стол и, поклонившись, произнесла:        — Прошу, угощайтесь, — женщина легко улыбнулась, вытирая руки о фартук.        Рядом с детьми она не села и вовсе отошла к двери, будто не заметив, что для себя миски не поставила вовсе.        Се Лянь, опустив взгляд на расставленные миски, тут же заметил несоответствие. Он поднял глаза на женщину, вежливо, но настойчиво проговорив:       — Госпожа, пожалуйста, присоединяйтесь. Нам с Сань… Сяо Хуа хватит одной порции, мы не сильно голодны.        Женщина замялась, внутренне борясь с желанием уступить и не доедать, но взгляд Се Ляня был слишком понимающий, так что отказать было невозможно.        — В таком случае… благодарю, даочжаны, — сдержанно склонилась она и села на край циновки, аккуратно поджав ноги под себя.       — Не стоит благодарности, — мягко отозвался Се Лянь, подвигая ближнюю к ней миску. — Пища вкуснее, когда за столом сидят вместе.       Фан Чэнь уже уселся рядом и принялся с энтузиазмом зачерпывать лапшу, иногда поглядывая за тем, как сестра принимает пищу. Девочка сидела около Се Ляня и не произнесла ни слова.        Се Лянь опустил взгляд в миску,  перемешивая палочками бульон, наблюдая, как гипнотизирующе вращается длинная лапша. Он почти не чувствовал вкуса — нет, это вовсе не потому что еда была невкусной!        Се Лянь поставил порцию на стол и, не оборачиваясь, заметил на себе цепкий взгляд сбоку. Фан Чжу не ела. Заметив, что ее уличили, она устало выдохнула:       — У даочжана очень красивые волосы, — с печальной улыбкой сказала та, — когда-то и у меня такие были.        Се Лянь не смог ничего ответить.       Матушка Фан, сидевшая чуть поодаль, тихо вздохнула и, словно извиняясь за слова дочери, заговорила:       — Даочжан, не серчайте на мою девочку, — её голос был усталым, но мягким. — Она иногда говорит не к месту. Но… что с неё взять? Мы тут все такие.       Она поправила платок на плечах, отвела взгляд в сторону и добавила чуть тише, будто боясь, что стены услышат:       — Мы столько раз молились. И всё твердим, твердим… А боги будто и не слышат нас. Наверное, наши голоса слишком слабы для них.       Се Лянь поднял глаза и встретился с её взглядом. В её чертах не было ни злости, ни укора — только утомлённость и странная обречённость, к которой он никак не мог привыкнуть.       Матушка Фан тяжело вздохнула, отвела взгляд и повторила:       — Мы молимся, молимся… а будто в пустоту. Никто нас не слышит.       Се Лянь снова опустил глаза в бульон. Ответить он не успел: за него заговорил Хуа Чэн.       — Неправда, тётушка, — с лёгкой улыбкой сказал он, облокотившись на стол. — Есть боги, которые слышат. Просто их слишком мало. И когда молитв становится слишком много, одному такому не справиться.       Он сделал паузу, и почти небрежно добавил:       — Потому что большинству других и вправду всё равно.

***

      Их слова не выходили из головы небожителя уже три дня.        После того, как они вернулись обратно в храм Водяных Каштанов, Хуа Чэн был вынужден вернуться в Призрачный Город — какие-то срочные дела, которые не терпели отлагательств. Перед тем как уйти, Саньлан сказал, что будет рад, если в ближайшие дни гэгэ навестит его в резиденции.        А сейчас перед мужчиной лежал остро заточенный кинжал; Се Лянь прожигал его недоверчивым взглядом несколько минут.        «Тело, волосы и кожа даны нам от родителей — повредить их значит нарушить сыновнюю почтительность. С этого начинается почтительность».       Се Лянь поежился и уверенно схватил кинжал: вот же глупость! Почтение измеряется не длиной волос, а глубиной сердца.       Храм был тих без Хуа Чэна. Сквозь щели в ставнях пробивался холодный свет, а в углу алтаря чадила тонкая одинокая палочка благовоний.        Чужие слова эхом отозвались в голове:        «...Когда-то и у меня такие были».       Се Лянь закрыл глаза.        Как же хорошо он знал каково это — смотреть в зеркало, не узнавая себя; каково это — терять что-то родное и ценное, когда вдруг кто-то может назвать это пустяком. А Фан Чжу всего лишь ребенок.        Он вздохнул и, не давая себе времени передумать, взял прядь чуть выше плеча. Кинжал прошел по волосам мягко и гладко, как по шёлку. Ну надо же, оказалось совсем не так страшно, как далёкие восемьсот лет назад его запугивал Му Цин, найдя Наследного Принца в купальне с неровно обрезанными передними прядями.        Се Лянь улыбнулся уголками губ, представив ужас на лицах друзей, когда они увидят его в следующий раз.        Но когда он вспомнил, как всего пару дней назад его волосы заботливо расчесывал Хуа Чэн, улыбка угасла. Он мог предугадать реакцию многих: Линвэнь или Фэн Синь наверняка прочли бы длинную лекцию о предосудительном поступке, даже Цзюнь У, пожалуй, приподнял бы бровь.       Но вот чья реакция действительно волновала — так это Хуа Чэна.       Саньлан был непредсказуем. Се Лянь совершил слишком много поступков, за которые мог бы заслужить гнев или презрение демона, но так и не встретил их — хотя поводов было более чем достаточно.       Когда все было кончено, он аккуратно связал срезанные пряди лентой, которой раньше заплетал волосы в пучок, и убрал в подготовленный мешочек.       Цирюльник из Се Ляня получился примерно такой же, как и повар — отдельные пряди были неровными и торчали в разные стороны. Се Лянь попытался пригладить их рукой, но, судя по отражению в зеркале, стало только хуже.        На следующий день Се Лянь отнёс волосы мастеру-постижеру. Тот, поколебавшись, взялся за работу и сделал прекрасный, добротный парик, взяв всего-то небольшую плату.       Сегодня на землях Цзусян было прохладнее, чем когда они посещали их вместе с Хуа Чэном в последний раз. Идти к домам снова пришлось через оживленный рынок, но благодаря некоторым изменениям во внешности, принца, что устроил здесь некий переполох пару дней назад, никто не узнал. Не то чтобы это беспокоило Се Ляня, но ни с кем контактировать ему особо не хотелось.        Когда он подошёл к фанзе семьи Фан, то задумался: будет ли уместно, если он вот так прямо вручит свой подарок Фан Чжу? Это могло выглядеть как жалость, жертвенность (хотя это было его твердое решение) или, хуже того, подачка.       Принц тихонько прошмыгнул внутрь двора, больше походя на воришку, чем на благочестивого монаха. Окно оказалось приоткрытым; к своему счастью, Се Лянь там никого не увидел и выдохнул с облегчением, а затем оставил шелковый мешок с париком на подоконнике. Уже собравшись уйти, принц вспомнил про записку, сочиненную утром наспех, которую положил в рукав. Достав немного помявшийся свиток, Се Лянь развернул его и оставил рядом, а затем тихо ушёл.       «Фан Чжу, Ты слышала, как люди восхваляют богов. Говорят, они мудрые, всемогущие, хранят справедливость и заботятся о каждом, но знай: это пустые слова. На деле мы не умеем ничего — ни лечить боль, ни утолять голод, ни сохранять то, что по-настоящему важно. Мы умеем лишь принимать подношения, улыбаться и прятать собственные пороки за вычурными ритуалами. Ты думаешь, я несправедлив? Но я знаю это лучше, чем кто-либо. Я сам бог — и худший из них. Я видел, как люди погибали прямо у меня на глазах, и не смог сделать ничего. В этом всё наше «всемогущество». И всё же люди продолжают кланяться, будто это что-то меняет. Но разве кому-то из них от этого становилось легче? Разве хоть один бог сумел по-настоящему разделить чужую боль? Иногда я встречал демонов, и от них было больше тепла и честности, чем от небес. Те хотя бы не притворяются, что выше людей. Они не обещают невозможного и не требуют благодарности за пустоту. Поэтому не верь, что твоя ценность зависит от милости богов. Не нужно им поклоняться, чтобы быть живой. Забота, здоровье, жизнь — это всё зависит лишь от нас самих и от тех, кто рядом. Тебе может казаться, что ты потеряла что-то, без чего не сможешь жить, — но это не так. Потерянное можно заменить, иногда даже обрести заново, пусть и в иной форме. Я оставляю тебе этот подарок. Это часть меня, которую я отдал добровольно. Прими её так же спокойно, как приняла бы руку друга, протянутую в трудный час. Мне очень жаль, но будучи Богом, это почти единственное, что я могу для тебя сделать.  Я надеюсь, он поможет тебе улыбнуться перед зеркалом и вспомнить: красота — не только во внешности, но и в том, что мы решаем сохранить в себе, несмотря ни на что».

***

      Небесная канцелярия сегодняшним днём была не на шутку взбудораженной; каждый небожитель между собой судачил об одном и том же, Се Лянь лишь вздохнул с нарастающим раздражением — и почему конкретно эта весть добралась до их божественных ушей так скоро?        Несколько минут ранее по духовной сети с ним связалась Линвэнь, попросив подойти к её дворцу, дабы обсудить один серьезный вопрос. Именно чего-то такого и ожидал Се Лянь со вчерашнего утра.        Ступив на паркет, выложенный белым нефритом, каждый шаг принца сопровождался осуждающим взглядом последней степени и неприятными шепотками. Что ж, стабильность — вещь надёжная, Се Лянь её любил.        В зале Наньгун Цзе собралось немало небесных чиновников, многих Се Лянь видел впервые. Вперочем, и знакомые боги были: Генерал Мингуан сдержанно кивнул в знак приветствия, Фэн Синь, услышав шаги принца, обернулся так яро, что едва не свернул себе шею, и лицо его тут же покрылось пятнами от возмущения, ровно как и у рядом стоящего Му Цина — бедняги похоже находились в полуобморочном состоянии. Се Лянь на секунду задумался, будет ли вежливо поздороваться и поинтересоваться их самочувствием, но его отвлёк вкрадчивый кашель.        Линвэнь сидела на возвышении с видом человека, которому пришлось проглотить таракана и изобразить, что это деликатес.       — Похоже, слухи не лгут, Ваше Высочество, — с язвительным тоном лениво протянул Пэй Мин.        Се Лянь, сделав вид, что вовсе не заметил ехидства, поклонился и с самым безмятежным выражением лица прошёл ближе к возвышению.       — Его Высочеству уже известно, для чего мы собрались здесь? — холодно произнесла Линвэнь. Ее голос отстукивал каждое слово так чётко, что начинал напоминать удар молотка в зале суда.       — Хм… — Се Лянь задумчиво поднял глаза к потолку, словно там могла оказаться подсказка к её вопросу. — Не имею ни малейшего представления... Недавно я возместил все убытки, нанесенные мною во время вознесения, вы решили меня поздравить с этим?        В зале раздался смешок — короткий, неловкий, явно сорвавшийся случайно. Се Лянь повернул голову, но никто, разумеется, не признался.       — Ваше Высочество, — на лице Линвэнь не дрогнул ни один мускул, — у нас, увы, нет поводов для поздравлений. Напротив.        — Ах... жаль, — с самым искренним выражением лица произнес принц.        Линвэнь наклонилась впёред, разворачивая перед Се Лянем несколько сложно задокументированных свитков.        — Может быть, вы объясните нам, что именно вы делали в земном царстве, оставляя… подарки в доме смертной девочки? — слово «подарки», было выделено с таким тоном, словно являлось ужаснейшим оскорблением для всех присутствующих.        Се Лянь на секунду прижал палец к губам, как бы обдумывая, а потом просиял:       — А, вы об этом! Я всего лишь исполнил свой долг.       — Ваш долг не заключается в том, чтобы… — Линвэнь начала зачитывать со свитка подготовленную информацию, но Се Лянь мягко перебил:       — …делать то, что вы не сделали?       В зале воцарилась гробовая тишина.       Некоторые боги шумно втянули воздух, кто-то подавился, но большинство богов выглядели так, как будто Се Лянь собственноручно влил им в рот уксуса.       Линвэнь побледнела, но быстро взяла себя в руки и произнесла с ледяным спокойствием:       — Ваши слова звучат дерзко.       — Простите, — Се Лянь сложил руки и поклонился. — Наверное, я снова сказал вслух то, что обычно предпочитают думать про себя.       — Ваше Высочество! — воскликнул голос, который был принцу незнаком. — Хватит валять дурака! Помимо того, что Вы осквернили память о своих родителях, Вы так же написали оскорбительное для Небес письмо и чуть ли не сравнили нас с демонами!        Кто-то с согласием загалдел, а Се Лянь невинно моргнул:        — Сравнивать? Простите, Генерал, но, насколько я помню, сравнение подразумевает, что стороны примерно равны. А вы же и близко не дотягиваете.       В зале словно поднялся рой пчёл  — боги загалдели: кто в возмущении, кто в растерянности. Одни прикрывали рты ладонями, не сдерживая возгласы, другие переглядывались и косились на принца, как на безумца. Кто-то «бранил» небожителя так громко, что эхо прокатилось под сводами зала.       Линвэнь резко ударила ладонью по столу, чтобы прекратить это безобразие.       — Довольно! Ваше Высочество, вы понимаете, какие последствия может иметь ваш проступок?       Принц легко развел руками:        — Думаю, я смогу понять, если вы объясните, в чём я провинился.        — Вы дерзнули нарушить порядок! — выкрикнул кто-то из младших чиновников.       — Вы ставите под сомнение авторитет небес! — добавил другой.       — Вы, по сути, признали демонов более достойными! — почти прорычал какой-то Бог Войны.       — Более того, Вы срезали свои волосы, что также является проявлением неуважения не только к небесам, но и к вашим предкам, —  завершила этот гвалт Богиня Литературы.       Се Лянь терпеливо выслушал каждое обвинение, слегка покачивая головой, будто считал услышанное пересказом скучнейшего в своей жизни доклада. Когда Линвэнь закончила, он мягко улыбнулся и заговорил с тем самым спокойствием, от которого у многих в зале уже дергался глаз:       — И вы вправду думаете, что честь небес и предков может пошатнуть несколько прядей волос? — спросил Се Лянь, обращаясь ко всем присутствующим, — Моё почтение к родителям нисколько не уменьшилось. Если же ваш авторитет так хрупок, что рушится от ножниц… возможно, вам стоит задуматься, чего он вообще стоит.       — Кощунство! — выкрикнул один из богов, так громко, что эхо отразилось от мраморных стен.       Некоторые младшие чиновники в ужасе прикрыли рты рукавами, будто это могло уберечь их от молнии, которая вот-вот должна была ударить в их место. Верховные Боги же сохраняли внешнее спокойствие, но скулы у многих ходили от сдерживаемой ярости.       Му Цин фыркнул, скрестив руки на груди:       — Ну вот, теперь волосы у Его Высочества стали благом для смертных. Осталось только разобрать его на части, и небесам будет чем гордиться.       Фэн Синь резко обернулся, глаза вспыхнули:       — Му Цин! Следи за словами! — он шагнул вперёд. — Ты снова несёшь чушь. Он сделал доброе дело, чего ты сам в жизни не смог бы!       — Доброе дело? — Му Цин почти рассмеялся. — Разве жертвовать собой без головы и толку — это добро? Это лишь очередная самоуверенная выходка, и ты прекрасно знаешь это!       — Лучше так, чем вечно поучать других с видом, будто сам можешь лучше! Ты превосходно с этом справляешься! — рявкнул Фэн Синь.       — Попробуй сказать это ещё раз! — сорвался Му Цин.        Се Лянь не знал, смеяться ему или плакать. Он только тяжело выдохнул и потер виски, как человек, который прекрасно знал, чем всё это закончится.       И тут очередной удар ладони Линвэнь по столу прервал всё разом:       — Хватит! — её голос был холоден, как лёд. — Если вы двое жаждете устроить драку, делайте это не в моём дворце.       Генералы действительно замолчали, хотя из их глаз, казалось, уже вылитали искры.        Один из малоизвестных небесных чиновников, которого прежде принц почти не замечал, наконец, нарушил молчание и вышел вперёд:       — Я думаю, что Ваше следующее низвержение — это лишь вопрос времени.       — Благодарю за столь прямолинейное предупреждение, — учтиво поклонился Се Лянь. — Позвольте мне лишь уточнить: а кто решает, что именно такое решение будет справедливым?        — Вы намекаете на Владыку? Снова хотите, чтобы он огордил Ваше Королевское Высочество от всех созданных Вами же бед? — с насмешкой вымолвил этот же мужчина. — Ни для кого не секрет, что Вы, Ваше Высочество, порядком одичали, находясь в изгнании последние восемьсот лет. Я уж не говорю о том, что за нашими спинами вы явно плетете интриги с Собирателем цветов под кровавым дождем. Или я не прав?        У Се Ляня разве что зубы не скрипели от злости; незаметно выдохнув он произнес следующее:        — Хватит! — Се Лянь выпрямился, взгляд стал холоден. — Я больше не намерен отчитываться перед кем-либо. Если уж хотите, пусть моё низвержение будет решением небес.       Вопреки ожиданиям принца, слова возымели обратный эффект: собравшиеся снова начали яростно спорить и смотреть с неприкрытым возмущением. Се Лянь мысленно порадовался, что у них в руках не было тухлых помидоров или сырых яиц, настолько эти люди были вовлечены в судебный процесс.        Он спокойно поднял руки, словно пытаясь усмирить бурю:       — Я больше не намерен оправдываться перед каждым, кто пришел сюда со своими догмами. Если решение было принято заранее, то прошу сослать меня на землю. Я готов принять последствия, но больше не буду слушать эти сплетни и угрозы, которые затрагивают невинных людей.       — Такие серьёзные решения не могут быть приняты без присутствия Владыки, — ответила Линвэнь, делая пометки с одном из свитков.        — Хорошо, — кивнул Се Лянь так спокойно, что кто-то в зале даже нахмурился. — Тогда сообщите Владыке о моём желании. Пусть мой запрос пройдёт через все ваши бесконечные бюрократические круги, а потом просто озвучьте мне результат. Я могу идти?       — Нет, Ваше Высочество, — голос Линвэнь был строг и деловит, словно она зачитывала доклад, — этот совет создан для того, чтобы рассмотреть ваш проступок и совместно определить справедливую меру взыскания…       — Линвэнь, подождите, — нетерпеливо перебил богиню тот же небесный чиновник, что выдвинул против Се Ляня обвинения. — Возвожно, я ослушался, но мне необходимо прояснить один момент: Ваше Высочество, — он повернулся к принцу. — Кого вы имели в виду, сказав, что мы затрагиваем в суде невинных? Не Собирателя Цветов ли?        — Да, именно его я и имел в виду.        — Значит, вы прилюдно выгораживаете перед небесами демона, несмотря на все ужасные поступки, которые он совершил?! Поверить не могу, что…        — Назовите мне хоть один ужасный поступок, который совершил Хуа Чэн! — громко прервал его Се Лянь, впервые за долгое время чувствуя невероятную злость и жажду ударить этого неугомонного небожителя.        Глаза мужчины округлились, словно он был в предсмертной агонии. Он решительно направился в центр зала, где стоял принц, указывая на него пальцем.       — Это я вам должен перечислять, что же такого ужасного совершил Непревзойденный Князь Демонов? Он убийца и душегуб, кем ещё он может быть! — всплеснул руками чиновник. — Вспомнить только как он безжалостно уничтожил тридцать три небожителя, это ли не ужасный поступок по отношению к нашим друзьям?!        — Вы не привели ни одного конкретного примера, — отрезал Се Лянь, — Поединок с небожителями был на равных условиях, которые были обговорены заранее, ваших товарищей никто не принуждал принимать вызов. Вызванных на дуэль небожителей было тридцать пять, из которых двое благоразумно отказались участвовать в той авантюре, почём и остались нетронутыми. Разве Его Превосходительство Собиратель Цветов не сдержал своё слово?        — Так вот оно что! — взгляд небожителя внезапно озарился безумным пониманием. — Вы с самого начала были с ним в сговоре! Решили так отомстить за изгнание?!        — Вы бредите. Неужели вы настолько слепы, что готовы оправдывать чужое поражение заговором?       — Слеп? — чиновник нервно рассмеялся, в голосе просквозила истерика. — Нет, Ваше Высочество, слепы вы! Демон остаётся демоном, а тот, кто его защищает — ничем не лучше! У вас были идеальные мотивы, чтобы приложить руку к тому, что случилось с бедными небожителями!        — Осторожнее в выражениях, — вмешалась Линвэнь, подняв глаза от свитка. — Совет ещё не вынес решение, и вы не имеете права обвинять Его Высочество в сговоре без доказательств.       — Доказательства? — чиновник на секунду обернулся к ней, — Да они у нас перед глазами! Он называет Непревзойденного демона невиновным — как это назвать иначе?        Се Лянь усмехнулся.        — Забавно. Значит, если назвать невиновного невиновным — это союз с врагом? Тогда выходит, что вы жаждете не справедливости, а козла отпущения.       — Умолкните! — взвыл чиновник, багровея, — Всё ясно: Его Высочество утратил рассудок, он под демоническим влиянием и не достоин более оставаться в наших рядах!       — Совет сам решит, достоин ли Его Высочество оставаться на небесах, — отрезала Линвэнь. — Не вам одному вершить приговор.       — Я требую провести голосование! — воскликнул мужчина, обращаясь ко всем, — чтобы вынести предварительное решение, нам не нужно присутствие Владыки!       Линвэнь приподняла бровь, но не стала спорить, лишь отметила что-то в свитке.        — По правилам вы имеете право вынести предложение на общее обсуждение.       С десяток чиновников, склонились друг к другу, перешёптываясь.        — Кто за то, чтобы низвегнуть Его Высочество с Небес за нарушение небесного порядка?        Несколько рук поднялись моментально, включая, разумеется, руку того небожителя, который увязался за принцем. Спустя пару секунд, кое-кто добавил свой голос. Около четырнадцати богов, включая Линвэнь, Фэн Синя, Му Цина и Пэй Мина, остались сидеть неподвижно.        — Решение совета разделилось. Без присутствия Владыки дальнейшие обсуждения теряют силу. Голосование отменяется.       — Предлагаю заключить Его Высочество под стражу до окончательного решения, — не унимался небожитель.       — Хо-хо, боюсь, это бесполезно, уважаемый Жэньгуан, — отозвался Пэй Мин, обращая на себя внимание присутствующих. — Господа, право, неужели вы забыли, что произошло в прошлый раз, когда Его Высочество оказался под домашним арестом? Думаю, и в этот раз Собиратель Цветов просто явится на небеса и заберет своего друга к себе.        — Вот мы и вернулись к истокам, Генерал Мингуан! — голос Жэньгуана дрожал от ярости. — Вот почему Его Высочество так стремительно выбеляет перед нами репутацию Собирателя Цветов, будто речь идет о… любовнике! — с желчью он выплюнул последнее слово.        Се Лянь молчал.        Жэньгуан, почуяв, что задел, с торжеством добил:       — Да, может, в этом и кроется правда? Что Непревзойденный Князь утоляет свои мерзкие прихоти с бывшим принцем Сяньлэ! Вот откуда такая преданность!       Договорить он не успел.       Резкий звук пощёчины оглушил тишину зала, прозвучав громче стального визга от вынимаемого меча из ножен.       Се Лянь всё еще стоял с поднятой рукой, сверху вниз глядя на попятившего Жэньгуана, на щеке которого проступал темный бордовый след.  Он глупо открывал рот, не в силах вымолвить ни звука от шока, словно рыба, выброшенная на берег.        Се Лянь опустил веки, вдохнул, медленно выдохнул, снова вдохнул. Сосчитал про себя до десяти. Потом открыл глаза и улыбнулся так миролюбиво, как только позволяли слегка защемившие нервы.       — Идите к чёрту, — объявил он мягким и будничным тоном.        Гул прокатился по залу. Му Цин, Фэн Синь и ещё несколько богов одновременно вскрикнули: «Ваше Высочество!» — их голоса слились в единый дрожащий аккорд. Некоторые пораженно застыли, другие, отступив назад, хватались за сердце и спотыкались об незенькие скамьи       Но Се Лянь уже развернулся и шагнул к выходу.       Когда спустя пару мгновений за ним выскочили Фэн Синь и Му Цин, в коридоре уже было пусто. Принц исчез.

***

      — Дядюшка Се, вот, возьмите!        Се Лянь был настолько погружен в свои мысли, что незаметил, как со всех сторон его окружили маленькие призраки. Они всегда чувствовали, когда Се Лянь возвращается в Призрачный Город и, как по сигналу, сразу появлялись рядом. Один из них протянул принцу самодельную бамбуковую шпильку с тонкой алой ленточкой на конце. Незаметно сморгнув подступившие слёзы Се Лянь прошептал:        — Очень красиво, спасибо большое.        — Дядюшке Се грустно? Ему не понравился наш подарок?        Призраки еще плотнее облепили одежды Се Ляня, стремясь пролезть даже под просторные рукава — это вызвало на лице мужчины улыбку, поэтому он посмеявшись, ответил:       — Ну что вы, заколка замечательная. Лучшая из тех, что когда-либо была у меня, — огоньки засияли ярче, — Вы сами сделали? — они радостно закивали, ластясь в ладонях принца.        Призраки всё кружили и кружили вокруг, щебеча обо всём, что случилось в Призрачном Городе с того момента, как Се Лянь в последний раз был здесь. Они медленно двинулись вдоль длинных ядрено-красных, разбросанных сикось-накось, улиц, провожая принца до самых врат Дома Блаженства.       Прощаясь, они разлетались в разные стороны — чем дальше они становились, тем больше напоминали светлячков.       Се Лянь перешагнул через порог и тревожно провел рукой по непривычно коротким волосам. Только он успел глубже вдохнуть знакомый запах кедра и пряностей, как за его спиной раздался голос:       — Приветствую, Ваше Высочество.        Се Лянь обернулся встречаясь лицом к лицу — точнее, лицом с маской — с Инь Юем, который держал в руках гору запакованных свёртков.        — Градоначальник ждёт вас в своём кабинете, — сказал он, чуть склонив голову, — если позволите, я вас проведу.       Се Лянь кивнул, но тут же спохватился, видя как свертки опасливо кланятся в бок.       — Давайте я помогу!       — Благодарю, Ваше Высочество, но в этом нет необходимости, — сухо отозвался Инь Юй, даже не сбившись с шага  — У нас есть те, кто справится.              В этот момент мимо вихрем пронеслись два мелких демонёнка, похожих друг на друга, как две тени одного фонаря, словно при жизни они определенно были близнецами — смех, шелест хвостов, звонкий топот босых белых ног. Инь Юй в два движения скинул на них свою ношу: свёртки мягко осели в их руки, и малыши, согнувшись под весом, галопом унеслись прочь, радостно горланя.       Инь Юй двинулся вперёд уверенной, отмеренной походкой, а Се Лянь последовал за ним по коридорам Дома Блаженства. Красные занавеси слегка колыхались от тянувшегося сквозняка, на полу тихо отзванивали хрустальные подвески., напоминавшие принцу звон цепочек на сапогах Саньлана.        Наконец, Посланник Убывающей Луны остановился перед массивной дверью, украшенной резьбой в виде витых облаков.       — Прошу, — сказал он и широким жестом распахнул створку.       Се Лянь сделал шаг вперёд. Едва он успел переступить порог, дверь закрылась за его спиной. Пальцы вновь потянулись к коротким прядям у виска, и Се Ляня эта непривычная легкость стала раздражать.        В кабинете было достаточно светло, чтобы разглядеть силуэт Хуа Чэна, который, на первый взгляд, небрежно малевал кистью по бумаге. Се Лянь, несмотря на тяжесть в груди, всё же не удержался от внутреннего возмущённого вздоха. Если бы ему не было сейчас так плохо, он бы непременно сделал нестрогое замечание (но отнюдь не одно) о том, с каким пренебрежением демон держит кисть для каллиграфии. Словно это не тонкий инструмент для искусства, а простая палочка для помешивания похлёбки в уличном котле!        Се Лянь скривил губы в молчаливом осуждении. Такой человек, с бесчисленными талантами, с руками, что могли бы создавать чудеса, а почерк у него… на редкость своеобразный. Он скорее напоминает отпечатки пьяного журавля, бегущего по снегу. Линии то слишком широкие, то прерывающиеся; слева в иероглифе словно бы выпадала половина черт, справа они вытягивались в беспорядочные хвосты.       «Если бы его посадили за экзаменационный стол с таким письмом, — с грустью подумал Се Лянь, — его бы выгнали ещё до того, как он напишет имя».       Почему-то сознание Се Ляня очень плотно зацепилось за одну деталь: у Саньлана была привычка крутить меж пальцев кончик косички с алой бусиной, когда он был сосредоточен. В этом было столько мягкости и рассеянности, что секундное негодование принца как рукой сняло.        Спустя минуту, когда Хуа Чэн тоже с интересом начал рассматривать гостя, Се Лянь осознал, что глупо и бесстыдно пялится на демона, поэтому поспешил отвести взгляд.        К великой радости принца, Хуа Чэн всё-таки отложил несчастную кисть и поднялся со своего места.        — Я скучал по гэгэ.        Се Лянь хотел ответить тем же, но внутри что-то переклинило и слова встали комом в горле. В памяти всплыло перекошенное злобой лицо Жэньгуана, его неприятный и звонкий голос, ядовито выплюнутые оскорбления в сторону Хуа Чэна. Щеки Се Ляня предательски вспыхнули от постыдного ощущения, что именно он сам втянул Хуа Чэна в эти мерзкие пересуды. Демон не заслуживал, чтобы его имя портили на небесном совете и смешивали с чьими-то ядовитыми домыслами.       — Пожалуйста, прости меня, — резко склонился перед Хуа Чэном Се Лянь, заставив его на мгновение замереть в ступоре, — сегодня на небесах о тебе говорили много ужасных и несправедливых вещей по моей вине. Они абсолютно всё переврали и выставили тебя в отвратительном свете. Прости… Я позволил им втянуть тебя в свои мелочные разборки, и мне стыдно, что твоё имя оказалось на их языках. Я не хочу, чтобы хоть одно их слово тронуло тебя.       У Хуа Чэна на лице отразился сложный спектр эмоций: смесь недоумения, приподнятая бровь, неозвученный вопрос в отражении зрачка и, кажется, паника.       — Гэгэ, пожалуйста, встань, — прошептал Хуа Чэн, резко опускаясь следом, чтобы перехватить его за плечи, — ты не должен кланяться мне или кому-то другому.        Се Лянь почувствовал, как ему жарко, душно, а грудь будто сдавило изнутри медным обручем. Он хотел возразить, объяснить, что имел в виду, но язык словно прилип к нёбу.       Он поднялся, ведомый Хуа Чэном, отвёл глаза, и только сейчас осознал, насколько сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони.       — Гэгэ, — сказал он мягко, — Что бы они там ни плели, это ничего не значит. У тебя и в мыслях не должно возникать извиняться передо мной, особенно за чужие пересуды.        И только теперь Се Лянь понял, что по щекам текут слёзы.       — Ты больше ничего не хочешь сказать?        Хуа Чэн внимательно пробежался взглядом по лицу Се Ляня, задержавшись на непривычно коротких волосах.       — Гэгэ очень идёт.       Се Лянь растерялся. Это было совсем не то, чего он ожидал услышать. Хуа Чэн, наблюдая за резкой и забавной сменой эмоций на лице принца, рассмеялся.       — Хорошо, прости, я буду серьёзнее. Я привык видеть гэгэ с длинными волосами, но с короткими он всё также прекрасен.       Принц смутился ещё сильнее и, чуть опустив голову, прошептал:       — Речь не совсем об этом… Разве ты не будешь… — он отвёл взгляд в сторону, подбирая слова. Свисающая с рамы медная статуя горгульи одобрительно сверкнула глазами-яшмами, — осуждать меня за то, что я осквернил честь своей семьи и небес?       Хуа Чэн прищурился.       — Это их формулировка, я прав? — спокойно уточнил он. — Гэгэ вернулся в плохом настроении, я сразу понял, что случилось что-то на небесах.       Се Лянь неуверенно коснулся шеи, чуть прикусывая изнутри щёку.       — Его Высочеству интересно моё мнение?       — Да.       Хуа Чэн склонил голову и сказал предельно просто:       — Хорошо. Вот моё мнение: гэгэ не должен слушать стадо этих дуралеев.       Се Лянь не удержался — он прикрыл рот рукой и прыснул от смеха.       — Саньлан, это было не серьёзно, — признался он сквозь улыбку и слёзы.       — Ты так думаешь? — в голосе Хуа Чэна проскользнуло искреннее сожаление. — Этот поступок — выбор гэгэ. И раз гэгэ уже совершил этот поступок, значит он и есть правильный. Я просто считаю, что гэгэ хороший человек, но он никогда не думает о себе. Вот это мне не нравится.       Он сделал паузу, и теперь уже без тени улыбки спросил:       — На этот раз серьёзно?       Се Лянь кивнул, утирая слёзы краешком рукава.        — Я тоже скучал по Саньлану.        Хуа Чэн со всей галантностью взял принца под локоть и провел по заставленной причудами комнате прямо к зеркалу. Он остановился позади Се Ляня, гладя на него с чистой нежностью.        — Ваше Высочество, хотите услышать сказку?       Ледянящее дыхание демона опалило чувствительную кожу за ухом, и по телу Се Ляня прошлась приятная дрожь.        — Жила одна принцесса, — начал Хуа Чэн, — во всех трёх мирах не найти никого смелее и красивее. И вот однажды ей пришлось расстаться с частью себя, чтобы спасти одного грустного и одинокого человека… Она срезала свои волосы, чтобы подарить их этому человеку. Все считали, что это принесёт ей лишь беды, многие начали её порицать.       Он сделал небольшую паузу, чтобы убедиться, что Се Лянь слушает, затем продолжил:       — Но в конце всё оказалось иначе. Она нашла силы быть собой, вскоре её волосы вновь отросли, но только те, кто ценил её по-настоящему, остались рядом.       Хуа Чэн наклонился ещё ближе, почти касаясь своей головой плеча принца.       — Ты понимаешь, о чём я? — тихо спросил он. — волосы можно состричь, волосы можно отрастить, но люди, любящие тебя всем сердцем, пройдут этот путь от начала до конца. Это очень похоже на то, что я когда-то услышал от тебя, гэгэ.        — Не думай, что я жалею из-за того, как поступил, — дослушав демона, покачал головой Се Лянь. — Мне лишь стало неприятно, что они так отзывались о Саньлане, хотя он был не при чём…       Повернувшись лицом к Хуа Чэну, принц произнёс:       —…и боюсь, мои волосы уже не отрастут. Мои проклятые оковы могут этому помешать.        Се Лянь внезапно ощутил себя жутко нелепым, занимая свои мысли такой мелочью. Неловко улыбнувшись, он поспешил опустить голову вниз, чтобы спрятать свои опухшие и покрасневшие глаза, но чужие прохладные пальцы на подбородке не дали ему это сделать.        — Гэгэ позволит мне сделать кое-что? Если тебе будет неприятно, то оттолкни меня, хорошо?        Совсем не понимая, что от него хотят, Се Лянь рассеянно кивнул и в ту же секунду почувствовал настойчивое прикосновение к своим губам.        Его глаза широко распахнулись. Он почувствовал, как чужая ладонь уверенно легла ему на затылок, чуть массируя кожу и не позволяя отстраниться от неожиданности. Язык Хуа Чэна осторожно скользнул меж губ принца и коснулся нёба. У Се Ляня закружилась голова. Он хотел что-то сказать, но вместо слов из груди вырвался только сбивчивый вздох.        Поток духовной энергии хлынул в его горло, холодный и горячий одновременно — он равномерно растекался по мередианам Се Ляня. Он, сам не заметив, крепко сжал ткань одежды Саньлана, держась за неё, чтобы не упасть, хотя руки Саньлана на собственном теле казались ему гораздо надежнеё.       Губы горели и, отдаваясь в мучительные и почему-то сладкие терзания демонических уст и заострённых клычков, Се Лянь на время позабыл о потребности дышать, пока судорожно не втянул воздух прямо с чужих губ. Принц приоткрыл рот шире, пропуская внутрь весь напор темной Ци, от которой подкашивались ноги.        Поцелуй становился требовательнее, глубже: их языки сталкивались и переплетались, оставляя за собой вязкий, тянущийся след слюны. Пальцы Хуа Чэна скользнули к линии шеи, оставив лёгкое давление у основания волос, и принц непроизвольно издал тихий, сдавленный звук.       Он был так взбудоражен, что когда поцелуй закончился, первым делом поднял ладонь к губам, тронул их кончиками пальцев и ошарашенно уставился на Хуа Чэна.       Демон мягко перехватил руку Се Ляня и поднес её к кончикам его волос.       Его волосы…        Его волосы определённо были короче несколько минут назад!        — Я думаю, гэгэ нужно взглянуть в зеркало.        Принц моргнул, оторопев, потрогал пряди пальцами, и в груди его вспыхнуло странное, одновременно растерянное и восторженное чувство. Он резко обернулся назад, и действительно — теперь волосы немного неровной лесенкой спускались ниже плеч. Да, это была по-прежнему не та длина, с которой беспечно расстался Се Лянь, но его радости не было предела!        — Это... — принц с придыханием мгновенно перебрал в своей голове сотни синонимов этого невероятного чуда и остановился на том, что ему показалось более подходящим, — волшебно.       — Хочешь, мы продолжим? — невозмутимо поинтересовался Хуа Чэн, вновь оказываясь за спиной Се Ляня. Его пальцы ловко скользнули по прядям волос, слегка растрёпав их.       — Сейчас нет нужды! — выпалил принц, скрыв смущение в ладонях, а затем объяснил. — Я имею в виду... ведь в той сказке путь принцессы не был таким быстрым? Ты понимаешь, о чём я?        — О, — выдохнул мужчина, — в таком случае я больше не буду вмешиваться в сюжет твоей сказки, гэгэ.        Эта фраза или сама ее формулировка Се Ляню не понравилась и он нахмурился:       — Я думал Саньлан именно этого и хочет, — набравшись смелости произнёс Се Лянь, не обращая внимания на поалевшее, словно верхнее ханьфу Хуа Чэна, лицо.       Тишина повисла между ними, будто натянутая струна циня. Се Лянь повернулся спиной к Хуа Чэну, пальцами теребя завязки даоского ханьфу. «Если уж облажаться, так с размахом», — подумал он, неровно выдохнув.        — Я думал, что у Саньлана уже есть особый и значимый человек в жизни, но он всегда вел себя так странно рядом со мной, что мне показалось… — порывшись в рукаве, он достал буяо, подаренное духами. Ладони слегка дрожали, когда он протянул его назад, где стоял демон, — Не поможешь заколоть? Если я истолковал всё неверно, то я уйду. Просто ответь. Хуа Чэн молча взял предложенную шпильку в руки, а затем остотожно собрал часть прядей принца в пучок, скрепляя украшением. С нынешней длиной волос Се Ляня это было нелегко, но демон справился с отличием, зацепив буяо не слишком туго, чтобы не причинить дискомфорт, но и не слышком свободно, чтобы более короткие пряди не выскальзывали и не щекотали шею наследного принца.       — Твой ответ «да»?        — Да.        — И как давно?       Хуа Чэн положил руки на талию принца, прижался лбом к его плечу и прошептал:       — Всю мою жизнь и смерть, Ваше Высочество.        Се Лянь выдохнул, почувствовав, как напряжение, копившееся с утра, наконец уходит. Он накрыл ладони Хуа Чэна своими, стиснув их крепче.        — Почему ты не говорил?        Хуа Чэн оставил легкий поцелуй на плече принца, заставляя его легонько вздрогнуть.        — Я боялся разрушить то, что между нами уже было. Я боялся, что ты уйдешь, разочаруешься или испугаешься, узнав, кто я такой.        Се Лянь повернулся в кольце рук Хуа Чэна и их лица оказались на расстоянии нескольких цуней. Хуа Чэн наклонился и, наконец, прильнул губами к губам Се Ляня — и, наверное, это был их самый первый настоящий поцелуй, несмотря на то, что под разными предлогами их было неоднозначно много. На этот раз между ними не было даже самого маленького потока Ци.        Когда Хуа Чэн отстранился, его лицо пылало, а в глазах читалось бесконечное обожание. Се Лянь же, постояв так секунду, прикрыл рот рукавом, глубоко вздохнул и, опустив голову, пробормотал, словно совершенно забыв о том, что только что произошло:       — Саньлан... Я голоден.        — ...А?       — Я действительно хочу есть. Ты можешь… мы можем пойти за булочками? Пожалуйста.        Хуа Чэн сначала замер, а затем на его лице расцвела самая теплая и ласковая улыбка. Он тихо рассмеялся, обнимая принца крепче и целуя в макушку.       — Как Ваше Высочество прикажет. Пойдем.       Он взял Се Ляня за руку, крепко переплетая пальцы, и повел прочь. Шпилька в волосах принца посверкивала, отражая блики редких огоньков, а в небьющемся сердце Хуа Чэна было невероятное, теплое чувство: его любимый человек, наконец, его.       Се Лянь мог поклясться, что уголки губ демона слегка подрагивают в сдерживаемой, счастливой улыбке. Это был первый раз за очень долгое время, когда Се Лянь не чувствовал себя одиноким или «одичавшим».        Что такое голод, когда его рука в его руке? Се Лянь впервые почувствовал, что его вечная участь, его «самое-небесное-важное», наконец-то отошло на второй план. Теперь самым важным было тепло Саньлана.