the lies we rose

      Солнце лишь близится к восходу, а Хонджун уже стучится в дверь обители верховного чародея. В душе необъяснимый страх перед местом, являвшим собой средоточие чар, так ненавидимых им, и он готов поклясться, что сейчас чувствует их кожей.       Дверь отворяет некто, не известный ему лично, но легко узнаваемый благодаря несмолкаемым слухам. Воочию он производит ещё более завораживающее впечатление: прекраснее, чем гласила молва, грознее, чем предрекали братья-храмовники. Точёный стан объят кроваво-красным бархатом, изящные руки укрыты воланами парчи, волосы цвета воронова крыла спадают до обманчиво хрупких плеч. Одного взгляда его чёрных глаз достаточно, чтобы слова застыли в груди.       — Я имею честь говорить с верховным чародеем Сонхва?       — Верно. Кто почтил меня своим визитом в столь ранний час? — голос звучит любезно, но едва ли скрывает насмешку.       — Я бы хотел сохранить свой визит в тайне. Оттого такая спешка, — рыцарь стеснённо тупит взор.       — Но Вы так и не представились.       — Моё имя — Ким Хонджун. Я капитан Ордена Храмовников.        — Надо же. Как любопытно, — его глаза натурально загораются, — и что привело Вас ко мне, любезный рыцарь?       — Позвольте мне войти. Я тревожусь за свою репутацию. Дело весьма щекотливое.       — Признаю, Вы заинтриговали меня. Вы не ранены и не влюблены, а за иным Ваш брат ко мне и не пожалует. Так уж и быть, проходите, — соглашается чародей, приглашающе распахнув дверь. Его движения были невесомыми, словно он плыл, а не шёл, а полы одежд высекали красные искры в воздухе.       Изнутри обитель верховного чародея была таинственна и необъяснимо страшна — так её себе и представлял Хонджун. Первое, что бросается в глаза — холодный камень и множество багряных роз повсюду, докуда добирается его взор. Ворожбою ли сотворённые, они были прекрасны. Будто застывший в воздухе шёлк.       — Итак, что привело храмовника на мой порог? — повторил вопрос Сонхва, теперь уже без намёка на насмешку. Он стоял перед камином, скрестив руки на груди, на почтительном расстоянии от храмовника.       — Неужели Вам неизвестно, зачем я здесь? — ответил капитан, всё так же избегая взора собеседника.       — Твоё сердце чисто, оттого я вижу всё туманно. Знаю, что ты хочешь попросить меня об услуге, — взгляд скользит по церковной атрибутике, клеймившей своего слугу, — ты пришел за забвением.       — Вы абсолютно правы.       — Прежде, чем мы продолжим… сложи меч.       — Мне не дозволено. Не перед тобой, — рука тянется к ножнам, пока Хонджун делает осторожный шаг назад.       — Если бы ты делал лишь то, что тебе дозволено, ты бы не оказался здесь, — возражает чародей, выступая вперёд, — сложи меч.       — Вам известен устав храмовников. Я клялся на крови не делать этого.       — Поэтому и прошу, — стреляет взглядом так, что Хонджуна пробирает до костей, — ты тратишь моё время. Тебе должно быть известно, что у меня скверный нрав.       — Ведьмино отродье, — цедит Хонджун, но пальцы разжимают эфес.       Лязг серебра об пол касается высокого потолка залы и эхом отражается от голых стен. В тот момент, когда лезвие коснулось камня, воздух вокруг вспыхнул алым, словно откликнувшись на это действо. Хонджун не дрогнул.       — Разве вас не учат избегать чародейства любой ценой? — как ни в чём не бывало спрашивает Сонхва, подходя ближе. Перешагивает через опущенный меч. Хонджун не может взять в толк: то был ритуал или чародей лишь потешался над ним? Так или иначе, серебро его никоим образом не страшит.       — Вы ведь даже не позволяете лечить себя, — его голос стал опасно мягким.       — Это ещё одна причина моего присутствия здесь. Я отдал своё сердце и тело Церкви, но мой разум отравляет меня. Хочу выжечь огонь огнём.       Пальцы верховного чародея начали очерчивать сложные узоры. Следовавшие за ними искры замерли в воздухе, постепенно тая.       — Какова моя выгода?       — Вряд ли потешиться надо мной — достаточная цена. Разумеется, я готов заплатить.       — Меня мало интересуют деньги. Ещё в отрочестве обучен создавать золото и серебро.       — Я наслышан, что Вы берёте плату иначе.       — Вот так, — теперь бровь чародея приподнята, а глаза прищурены.       — Мне не пристало так говорить, но я думаю, что способен Вас заинтересовать, — произнёс капитан, чувствуя, как горят его щёки.       — Я слушаю, — плавным рывком Сонхва оказывается у лица Хонджуна.       Понимает, что ему холодно в этом доме. Поздняя зима царит и внутри обители чародея, и снаружи, заставляя еле заметные клубки пара вспархивать с изящно выточенных, но напряжённых губ. Юркий пасс за спиной, и камин вспыхивает.       Хонджун вновь отступает, прячась от пытливых глаз:       — Я готов… отдать Вам часть моей души. Терзайте или кормитесь — я стерплю.       — Неужто настолько велико твоё желание быть безупречным цепным псом? Ты готов попрощаться с частью себя?       Подбородок капитана вздёргивается:       — Так я смогу нести свет в этот мир без груза на душе.       Руки Сонхва, сцепленные за спиной, всё продолжают плести узоры, будто переносят их слова на незримый свиток.       — Тебе не под силу усмирить собственные мысли?       — Иначе бы я не пришёл.       — И тебя не беспокоит, что ты сделаешь мага сильнее своим подношением? Как по мне, недостойно храмовника.       — Вы — моя последняя надежда.       — Присядь. И поведай мне о том, что ты так отчаянно пытаешься забыть.       Расположившись в креслах напротив камина, они продолжили беседу. Хоть у огня и было тепло, капитана всё ещё снедал холод. Морозной сухостью в нём клокотали остатки лириума — крупицы магии внутри его тела, призванные противодействовать колдовству, подобно целительному в малых дозах змеиному яду. Чтобы выразить добрую волю, Хонджун перестал принимать лириум незадолго до своего визита. Наверняка чародей это чувствует. Быть может, даже видит каждую его жилу, слабо сияющую бирюзой чистой магии.       — Вам известны новые веяния в политике Ордена? — спрашивает храмовник, блуждая взглядом по пламени, в котором было больше чар, чем жжёных дров. Чародей изобиловал силой, сочился ей, как переспелый плод, и не стеснялся этого показать: его подать ему не нужна.       — Вестимо.       — Много грязной работы, — в огненных языках ему видятся образы принесённых бед, — много убийств ни в чём не повинных. Моими руками.       — Ты вёл отряды в школы?       — В арьергарде. Но да.       Сонхва закидывает ногу на ногу. Вырез платья обнажает непозволительное. Хонджун мгновенно отводит взгляд на лицо чародея. Пламя недобро пляшет в его глазах, селит глубокие тени на его прекрасном лике.       — И чем же расплатится убийца магов? — не моргая, вопрошает Сонхва. — С магом?       — Вы можете забрать мои воспоминания, в них могут отыскаться любые Вам гнусности, секреты. Я лишь хочу прожить жизнь, верно служа своему предназначению. Мой отец — страж, его отец и отец его отца. Не моего ума дело, что правильно, а что — нет. Я не учёный муж и никогда им не был. Для этого растят других людей.       — Удивительная преданность.       — Или беспомощность перед свободой.       — Хорошо, что ты это понимаешь, — он встряхивает головой, гоня думы, — я помогу. Но возьму дорого. Очень.       — Я готов заплатить любую цену, если Вы подарите мне жизнь, которой я желаю.       — Однако сначала позволь мне любопытство. Почему ты пришёл именно ко мне? Подумал, что нужен кто-то из верхнего круга, а я единственный, кто не прикончит тебя, едва завидев?       — Отчасти. Про Вас ходили самые незаурядные слухи. Слава о Вашей любви запускать руки в чужие души добралась до самых глухих закоулков Империи. Вы — тот, кто оценит мой порок выше моего доспеха.       — Это было очень... проницательно с твоей стороны, — гордая ухмылка кривит полные губы, — что касается твоей души, она… достойная. Но хоть ты и поделишься ей добровольно, это будет тяжело. Для нас обоих. Ты потеряешь некоторые части себя, о которых ты даже не помышлял. Я обещаю быть аккуратным, быть может, получится даже сделать несколько стежков, но тебе будет не по себе первое время. Навести семью, загляни в таверну, наведайся в бордель. Иными словами, от человеческих радостей пустоты заполнятся скорее.       — Благодарю… за заботу.       — К сожалению, с такой светлой души мне под силу провести жатву только во сне. Изволишь провести ночи у меня или мне заглянуть к тебе?       — Ночи? Это займёт столько времени?       — Лишь потому, что я не хочу тебе вредить.       — Сколько?       — Это мне пока не ведомо.       — Вы и правда думали пожаловать в храмовничьи казармы?       — Нет. Я не хотел звучать так, будто лишаю тебя выбора. Не тревожься, я помогу скрыть твои визиты.       — Мне прийти… сегодня ночью?       На коленях капитана возникает плащ из узорчатой парчи. Разумеется, вышит розами. Лишних слов они не обороняют, и храмовник, не прощаясь, покидает вражескую обитель.       — Я буду ждать тебя, капитан Хонджун, — бархатный голос Сонхва растворяется в рассветном тумане.       Стоя перед затворённой дверью, Хонджун едва может поверить в то, что он сделал. Воспоминания в его голове уложились так хрупко и так призрачно, будто это всё было кошмарным сном, предшествовавшим утренней заре. И лишь алый плащ в его руках возвещал, что сделка была действительно заключена. Пусть не с дьяволом, но немногим лучше.              Сонхва медленно обводит пальцем край чаши с вином, которое появилось в его руке из клубов алого дыма. Свинцовый взгляд гвоздит Хонджуна к креслу с посеребрёнными змеями вместо подлокотников. Тот пригубил немного вина и отставил кубок в сторону. Примечает, что в колдовской обители совсем нет запаха: ни роз, ни костра, даже пряность вина появляется лишь тогда, когда брага касается языка.       — К сожалению, мне нечем тебя потчевать, — извиняется чародей, заворожённо наблюдая за пламенем.       — Нет надобности. А ты? Ты не ешь?       — Меня сегодня ждёт трапеза. Не хочу испортить аппетит.       Пальцы Хонджуна раз за разом обводят литых змей. Он молчит, силясь сохранить достоинство. Это было непросто: ночью чародей казался намного грознее. В его тени будто поселилось нечто зловещее. Он не сменил платья, но теперь будто сливался с ним больше, как змея со своей чешуёй. Всё же, под светом солнца он больше походил на человека.       — Ты ни о чём не размышлял сегодня? Всё ещё желаешь забвения?       — Твои речи… силишься переубедить меня, чтобы я паршивой овцой вернулся в Орден и принялся сеять раздор. Я понимаю, что ты делаешь. Мне под силу этому противостоять.       — Ты считаешь себя сильным, потому что носишь доспехи веры, — убаюкивающим голосом произносит чародей, и каждое слово сладко обжигает сознание Хонджуна, словно глотки горячей медовухи, — но что останется, если я сниму их?       Он проводит пальцами перед собой, и мундир храмовника рассыпается в пыль. Хонджун вскакивает в попытке прикрыть голое тело, но Сонхва уже слишком близко. Его ладони скользят по шрамам на груди капитана, оставляя за собой мерцающие следы и лёгкое жжение.       — Вот они, твои истинные доспехи, — шепчет он, касаясь глубокого рубца над сердцем, — ты убивал детей, чародеев, думая, что спасаешь мир. Но их крики до сих пор живут в тебе, верно? Их лица ты видишь в огне?       Хонджун дёргается, силясь отстраниться, но его ноги будто вросли в пол. Благо его нагота исчезла так же внезапно, как и появилась. Он стискивает рукоять меча с такой силой, что костяшки его пальцев побелели.       Парча на плечах Сонхва переливается, будто змеиная кожа, когда тот наклоняется к его уху, стоя у него за спиной. Каждый произнесённый чародеем звук становится частью сердцебиения Хонджуна:       — Орден дал тебе меч, но отнял право сомневаться. А я… могу даровать тебе свободу.       В воздухе вспыхивают видения: Хонджун, скрытый капюшоном, ведёт людей прочь из горящего города, холодный блеск лириума таится в его глазах; Сонхва подле него, с манящим пиететом подносящий чашу с неведомым эликсиром; их пальцы, сплетённые над древним фолиантом, страницы которого шепчут запретные заклятья...       — Ложь! — хрипит капитан, но в его голосе уже нет прежней твёрдости.       Сонхва смеётся, и звук этот проникает под кожу, заставляя кости содрогаться, поворачивает кровоток вспять, делая кровь и мысль дурными. Греховными.       Чародей прижимает ладонь к груди Хонджуна, и тот вздрагивает, будто от ожога. Сквозь ткань мундира рвётся странное тепло — лириум ли закипает в нём в ответ на прикосновение магии или нечто иное.       — Ты хочешь забыть? — шепчет чародей, извиваясь перед ним. — Так забудь ложь. Забудь страх. Но помни это.       Губы Сонхва касаются рта Хонджуна. Стремительно, как удар кинжала. Хонджун пытается оттолкнуть его, но тело не слушается. Воздух наполняется звёздной пылью, и капитан проваливается в вихрь образов: детские молитвы у алтаря, первый убитый чародей с глазами цвета грозового неба, ночные кошмары, где он сам творит заклятья, обагрённые кровью... жажда… жажда, лишающая рассудка. Жажда лириума? Жажда крови? Жажда справедливости?       — Ты боишься не греха, — звучит голос Сонхва сквозь хаос, — ты боишься, что Орден ошибается. Что я — не чудовище.       Хонджун падает на колени, обессилено хватаясь за парчовые складки платья. В горле пересохло, а в ушах бьёт набат: «Предатель. Еретик. Отступник». Он не может зайти в обитель врага и покинуть её побеждённым. Его гордое имя вычеканено золотом. Его сердце бьётся во славу Церкви. В его жилах искрится лириум.       — Что... что ты со мной сделал? Опоил? — хрипит он.       — Показал тебе правду. Теперь выбор за тобой: вернись к своим псам-фанатикам и погибни от их меча, когда они прознают о твоих сомнениях. Или — Сонхва наклоняется, и его волосы, словно чёрные змеи, обвивают разум храмовника, — будь свободен.       Капитан зажмуривается. Не способный противиться такой силе лириум трепещет внутри него, пронзая ледяной агонией. Но даже он не помешает ему признать: в этом безумии есть своя правда. В этой ереси есть спасение.       Довольная улыбка стрелой проносится по лицу Сонхва, прежде чем он становится холоднее мраморной статуи:       — Любые покои, какие придутся по душе, твои. Я приду, когда ты уснёшь.               Искры его души переливаются, подобно опалу: голубые, как горные цветы, как жилы лириума, рыжие, как пламя костра, зелёные, как гуща девственного леса. Они парят в воздухе, всплывая до невидимого барьера на небольшой высоте от тела Хонджуна. Каждая звёздочка — его часть: мысль, воспоминание, давно позабытое чувство. Сонхва играется с ними пальцами, смотрит, как они колышутся в темноте, бегут от его касания. Он не заберёт себе ни единой. Не посмеет.       Вскрой Сонхва себя также, из его груди сочилась бы желчная скверна боли и злобы, припорошенная морозом высокомерия. Она взмывала бы вверх чёрными снежинками, растворившись через мгновение в угольный пепел. Но, быть может, благодаря заблудшему храмовнику у него тоже появится своя звёздочка.       Сонхва осторожно гуляет кончиками пальцев по телу капитана в полудреме. Лунный свет делает его кожу алебастровой. Обводит ручейки шрамов. Он бы мог бы их излечить, но Хонджун будет против. Это доказательства его доблести.       Отмахнув появившуюся искорку от лица Хонджуна, он тихо произносит:       — Твоё сердце полно света не из-за служения Ордену. Неужели ты этого не понимаешь…       — Тебе ничего не известно, — бормочет тот в ответ, отворачиваясь. Звёздочки плывут за ним, но Сонхва их удерживает, на что они легко щиплют его пальцы.       — Ошибаешься. Ты открыл мне свою душу. Мне известно всё.       Киноварная пыль, словно пастух, направляет искры обратно в тело Хонджуна. Чародей несмело касается губами его лба, отстранившись мгновенно. Он не верит в людей, но верит в рыцаря перед ним.              — Я чувствую себя как и прежде, — заявляет наутро капитан, — ты зря меня пугал губительными последствиями.       — Хонджун, я позволил себе лишнее вчера. За что прошу твоего прощения. Мне не следовало так стращать своего гостя. Люди редко пожалуют ко мне, и оттого я был несдержан.       Капитан коротко кивает.       — Ты спокойно спал?       — Да.       — Хорошо.       Храмовник останавливается на пороге. Хочет что-то сказать, но слов не находит. Пройдясь тоскливым взглядом по стану чародея, Хонджун всё же уходит, не нарушив тишины.              Проходит несколько пустых, молчаливых ночей, которые Сонхва проводит подле спящего храмовника. Бродит среди искр его души, узнавая всё больше. После каждого касания он всё тверже убеждается, что судьба привела к нему на порог кого-то невероятного. Смелого и верного, с сердцем, полным страсти, и твёрдой рукой, готовой нести меч во имя всеобщего блага.       Сонхва запомнил людей мелочными, озлобленными и желающими лёгких путей. Это не имело ничего общего с человеком рядом с ним. И отчего-то больше всего на свете ему хотелось получить от него немного тепла: Хонджун горел, пылал изнутри, но ничего из этого не предназначалось для Сонхва. В мире, за который готов был бороться его рыцарь, для него не было места.       Глаза капитана резко распахиваются, и искры над его грудью немедленно гаснут. Он вдыхает воздух ртом.       — Я сделал тебе больно? — не мог, не трогал.       — Это дурной сон… он часто наведывается ко мне.       — Могу ли я… — Сонхва осторожно протягивает ладонь.       — Всё то же, что мне привиделось в огне. Ты уже обратил это против меня, — такой беспочвенный укор ранит.       — Ты поэтому здесь?       Хонджун отводит глаза.       — Ты не говорил, что мучаешься.       — Это я заслужил.       — Славный рыцарь, — пальцы нежно проводят по ладони капитана.       — Почему ты так добр ко мне? — вопреки собственным убеждениям, он льнёт. Его сердце всё ещё стучит неспокойно.       — Ты хороший человек. Отчего мне быть злым. Более того, — чародей отводит руку, — я бы хотел, чтобы ты увидел, что и я не так плох, как ты думаешь. Если бы ты только мог заглянуть в мою душу так, как могу я…       Не в силах ответить грубостью на искренность, Хонджун придвигает свою ладонь:       — И что бы я увидел?       — Много гордыни. Злобы. А за ними — долгие годы боли. Но в этом тёмном холоде можно отыскать светлячка.       — Светлячка?       — Крошечный огонёк.       — И что это?       — Надежда.       — Ты ведь не кормишься мной? — порывисто переводит тему, не желая далее познавать столь резко обнажённую перед ним душу. Ему удобнее видеть перед собой монстра в переливчатой шкуре. Пускай все его слова — правда, такая правда Хонджуну не нужна.       — Не могу. Я не могу себе позволить выполнить эту часть сделки. Ведь тогда придётся исполнять и другую.       — Почему?       — Я хочу, чтобы ты продолжил сомневаться.       — Ты хоть знаешь, как это трудно?       — Безусловно.       — Ты много сомневался в своей жизни? — что мог избалованный вседозволенностью маг знать о вере и её тяжести?       — Когда живёшь без твёрдых убеждений, сомнения лишь делают взор глубже.       — И ты не сомневаешься в том, чтобы верить мне?       — Я видел твою душу.       — Ты видишь всё?       — Лишь то, что стало частью тебя. Почему ты спрашиваешь? — чародей жадно хватается за любую возможность не прекращать разговор. Один из самых могущественных магов Империи жалко стелется перед человечишкой, порабощённым Церковью и нашпигованным лириумом.       — Мне бы не хотелось оскорбить тебя тем, что ты можешь увидеть. Тем, как ты можешь увидеть себя.       Грустный смешок сотрясает ночной воздух:       — Меня нет в твоей душе, Хонджун. Откуда мне там быть.       Стало быть, он не знает о срамных мыслях, которые поселил в нём. Это благая весть.       — И кроме прочего, — добавляет он позже, — меня давно не ранят мысли храмовников обо мне.       — Почему ты говоришь об этом с тоской? — чем пышнее распускается роза перед Хонджуном, тем меньше он понимает причины. Они ускользают сквозь пальцы, не задерживаясь в ладонях. Ему нет дела до того, что колдуны думают об Ордене, но Сонхва заботят храмовничьи мысли…       — Я не выбирал себе врагов, меня ими окружили по праву рождения. Но я не выбирал и то, кем мне родиться. В Орден же вступают сознательно. И соглашаются ненавидеть тех, с кем в жизни и словом не перебросились. Я не хочу терять человека, который сомневается в этом. Я не хочу лишать тебя этой искры. Хоть она и приносит тебе боль… я не могу.       Даже его слёзы мерцают магией. Светящаяся полоса не пропадает с его щеки, и он спешно отворачивается. Хонджун хочет повернуть его плечо обратно к себе, но рука так и остаётся не поднятой. Когда Сонхва был в ярости, он сотрясал своим гневом небосклон. Но печаль делала его хрупким, словно тончайший хрусталь. Хонджун боялся его разбить. Своим непониманием, своим страхом.       — Зачем ты тогда притворяешься, будто проводишь жатву?       — Мне одиноко. Когда ты уйдешь, в моей душе снова не останется света.       — И сколько ты собирался это продолжать?       — Я надеялся… теперь я понимаю, насколько это глупо. За это прошу прощения.       — На что ты надеялся?       — Я и сам толком не знаю. Что, побыв рядом, ты переменишь своё мнение. Но я лишь пугал тебя и молча сидел рядом ночами. Я не знал, как заговорить с тобой, чтобы ты меня услышал… Мне, как и тебе, мало известно о доверии. Не стоило убеждать, подчиняя твою волю.       — Я тоже был неоправданно груб.       — Я не держу зла.       — Ты… очень великодушен.       — Моё великодушие — моя погибель. Завтра я тебя больше не увижу. И никогда больше. Если однажды ты не поведёшь полк на Магистрат, — очередная кривая улыбка на его поразительно красивом лице. Как трещина посреди витража, через которую проникает грубый дневной свет, разрушающий искусный рисунок.       — Зачем ты поцеловал меня, когда насылал видения кострищ и разрухи?       — Хотел напугать. Я уже принёс свои извинения.       — Но почему мне не было страшно быть поцелованным тобой? — вопрос, скорее, самому себе. Вряд ли Хонджун хвалится своим бесстрашием сейчас.       — Может, тебе было любопытно. Чародеи очень красивы для людей.       — Разве я похож на того, кто купится на красоту?       Сонхва впервые смотрит на него с непониманием.       — Я сказал, что ты уйдёшь завтра, и ты решил спросить об этом? — он придвигается ближе, кончики пальцев заискрились, стоило ему поймать верную мысль за хвост. Всё же что-то внутри капитана припасено для него. Кроме слепой ненависти.       Немного наклонив голову, он продолжает:       — Быть может, есть что-то, что ты бы хотел сделать, прежде чем другой чародей выжжет эту ночь из твоей памяти?       Капитан чувствует, как предательская дрожь пробегает по его телу. Его мысли путаются.       — Это грех... — его слова не звучат убедительно даже для него самого.       Прикосновение к лицу заставляет Хонджуна вздрогнуть, как оторопелого от ласки мальчонку. Его руки, долгие годы державшие серебряный меч, теперь обвивают шею чародея, а их губы встречаются в поцелуе.       Он длился бесконечно, переполняя их обоих противоречиями сильнее прежнего, заставляя разум сдаться и уступить место вихрящемуся беспамятству. Хонджун не мог понять, где заканчивается его гнев и начинается желание — всё это утратило смысл и значимость, когда мироздание вокруг начало растворяться. Сонхва забрался поверх него, прижимая ближе, словно боялся, что капитан может передумать. Каждым прикосновением, нежным и требовательным одновременно, он пытался убедить Хонджуна в том, в чём слова оказались бессильны.       Он был так ему нужен. Как пламени нужна искра, как грому нужна молния. Сонхва был нужен его свет, его преисполненная решимость менять мир. Его вера, разрушившая оковы, пленившие до этого тысячи людей. Сила, заиндевело томившаяся в теле чародея, закипала в ответ на этот непроизнесённый зов. Вдвоём они будут непобедимы. Мысли об этом союзе вдыхали в жизнь его лёгкие, покрывшиеся инеем безразличия. Если он останется на его стороне… его светлячок…       — Сонхва… — имя сорвалось с губ Хонджуна, как молитва или проклятие.       В это мгновение их единение стало большим, чем любопытство заблудшей души, утолённое изнывающим по теплу изгоем. Это стало слиянием двух миров, двух противоборствующих стихий, которые отыскали друг друга и со взрывом схлопнулись, едва стоило им соприкоснуться.       Сонхва ощущался как шёлк под руками Хонджуна, искрился перламутром и пах волшебством, непостижимым, но не враждебным. Его мягкая настойчивость сводила с ума, лишала возможности остановиться. Он подчинял себе и подчинялся сам, источал магию не потому, что колдовал, а потому, что обнажился до своего естества.       Хонджуну не должно было быть так хорошо, но не подвластные ему силы снова и снова притягивают его к этим губам, вынуждают выкладывать созвездия поцелуев на жемчужной коже. Как он мог знать о нём всё и всё равно прижимать к своему сердцу? Не мог же он быть таким глупым? Значит, глупец здесь Хонджун. Все некогда сказанные чародеем слова силятся выбираться из-под вязкой трясины, но путаются в тяжёлых сетях, так и достигнув поверхности. Объясни, пожалуйста, Сонхва… объясни тому, кто в жизни не вкушал свободомыслия…       Но за спиной Хонджуна Сонхва уже видит тьму, в которую вернётся его жизнь, когда его светлячок всё же улетит. Умудрённый, на свою беду, годами или одарённый провидением, он уже знает, что у него не получилось его убедить. Нужно было говорить иначе, поступать иначе, не давить так, как давил он. Сейчас перед ним лицо, ведомое кипящей страстью, сейчас он его понимает, сейчас он ему верит. Но чародей слышит, что он скажет завтра. Завтра Сонхва будет больно.       И что ему остаётся теперь? Прежде, чем вновь погрузиться в мрак? Пожить так, чтобы было что хранить в сердце. До тех пор, пора чёрные хлопья снега не покроют эту ночь толстым слоем пепла костров инквизиции.              Из постели Хонджун вскакивает так, будто был ошпарен крутым кипятком. Его руки уютно устроились на изгибах обнажённого чародея перед ним. Сейчас он выглядел самым обыкновенным человеком, но эта нега длилась лишь мгновение, пока сердце арбалетным болтом не пронзило осознание своего грехопадения.       — Искуситель. Плут. Обманщик, — доносится голос из просторных коридоров, пока капитан наспех одевается на ходу.       — Нет. Нет. И нет, — Сонхва встречает его внизу лестницы, когда тот ещё не успел спуститься. Уже не наг, прекрасное лицо встревожено.       — Прекрати свою ворожбу, — яростно тычет пальцем в грудь.       — Мои чары не властны над этим. Ничьи не властны.       — Лгун. Спрут. Паршивец. Грязный мужеложец!       Сонхва касается его шрама над сердцем. Пусть он и скрыт одеждой, он ведёт точь-в-точь по нему:       — Прими лириум, сколько угодно. И ты всё равно пожелаешь вернуться ко мне.       — Глумишься силой своих чар. Гнусно! — стряхивает руку и заправляет свою рубаху. — Я доложу, что лириум больше не помеха высшему кругу Магистрата.       — Глупый. Все твои обвинения — ложь. Почему ты не спросишь, что чувствую я?       — Вам чужды человеческие чувства. Чем сильнее чародей — тем дальше он от смертных! Но ты заставил меня об этом забыть, шельмец.       — Тебе об этом в Ордене поведали? — кончик носа касается шеи. — Почему ты так избирателен в том, какую ложь готов изобличить? Почему ты веришь их словам о чародеях? — пальцы ужами ползут к медальону, до которого не могут дотронуться.       Хонджун не находит, что сказать. Он зол на себя, на то, что позволил себе такую слабость. Поддался искушению, не был твёрд ни разумом, ни телом. Ему не нужны были речи чародея, он не мог их больше слушать. От них саднило изнутри, и отнюдь не лириумом. Он заслуживает наказание за посрамление веры, а колдун — получить ровно столько боли, сколько он приносит ему своим вероломством прямо сейчас.       — Это единственное, на чём зиждется твой мир, да? Без этого ты потеряешься, останешься один. Никто не скажет тебе, что чувствовать и делать…       — Я больше не желаю вести этих бесед, — грубо прерывает его Хонджун, едва ли не разрывая сукно своими порывистыми движениями, — ты решил не соблюдать условий нашей сделки, но я найду того, что будет уважать уговор.       — Останься. Я могу дать тебе правду. В этом твоя истинная сила. Забвением ты её погубишь, Хонджун…       — Может ты и побывал в моей душе, но для меня ты — просто пронырливый колдун. И развратник.       — За что ты так ранишь меня? — вскрикивает чародей. Он слышит эти слова во второй раз.       — За то, что вместо простой сделки ты вздумал играть со мной. Ты ведь никогда и намеревался мне помогать, да?       — Что на тебя нашло? Я думал, мы поговорили вчера… я думал, ты меня понял!       — Ворожба! Ложь и ворожба! Тебе недостаточно было не выжечь греха в моей душе, ты поселил ещё один!       — О каком грехе ты говоришь? Что неправильного ты сделал? Ничто, из того, что отвергаешь — не слабость и не грех!       — Я не пёс, сбегающий от одного хозяина к другому. Твоя отрада, кормишь ты лучше. В моей жизни не было ночи слаще.       — В тебе говорит боль, которую ты вынуждал молчать годами. Не делай меня плетью для своего истязания, Хонджун. Ты выше этого...       Храмовник уже у дверей. Сонхва делает последнее усилие, останавливая его против его воли. Пока он не переступил порог, это всё ещё ему под силу.       — Постой, капитан.       Появляется перед ним. В его руке роза. Самая настоящая. Не та, что светится магией изнутри, как всё вокруг них.       — Возьми.       — На что?       — Она будет жива, пока я помню о тебе. Быть может, она переживёт тебя, капитан. Но у тебя всегда будет напоминание, что есть на этом свете кто-то, кто ни за что не станет тебя менять. А мои дни будет освещать мысль, что ты вернёшь её мне и вернёшься сам.       — Зачем мне память о тебе?       — Она не так скверна, как ты хочешь думать.       — Её уничтожит твой брат. В скорейшем времени.       Досадная улыбка преображает лицо чародея, и он рассеивает удерживающие храмовника чары. Он может уничтожить целые города, не поведя бровью, но не способен вразумить Хонджуна остаться. Его магия бессильна против человеческого выбора. Он верил, что истина окажется сильнее страха. Но недооценил своего противника.       — Есть три вещи, которые нельзя скрыть надолго, Хонджун, — эхо голоса чародея колышет предрассветную тишину, — солнце, луну и правду.       Только сейчас Хонджун заметил, что от горечи в его голосе завяли все цветы в зале. В глазах цвета безлунной ночи ничего, кроме печали. Его широкие плечи поникли вслед за склонённой головой. Капитан Ким Хонджун выйдет из логова колдуна победителем. И заберёт славный трофей на память об этом.       Храмовник выхватывает едва раскрывшийся бутон из пальцев, исцелованных им несколькими часами ранее, и оставляет дверь отворённой, стремглав покидая обитель порока, окончательно развратившую его разум.       Злобно сжимает в руке тонкий стебель, и шипы тут же вонзаются в его кожу. Даже цветок в его ладони не потерпел к себе грубости, а верховный чародей Магистрата позволил Хонджуну себя ранить. Много, очень много раз.       Ноги споро ведут его прочь, но в голове всё дребезжат последние слова Сонхва. Ритм его шагов отстукивает три судьбоносных слова, одно за другим, раз за разом. Сначала быстро, а потом всё медленнее и медленнее.       Солнце, отчеканенное на его доспехе, луна, ставшая свидетелем их хрупкой связи, и выдранный побег чувства, в одночасье преобразившего его мир. Сильнее любой клятвы, которую он когда-либо давал.