the lies we rose

      Хонджун вертит в руках ладанку с лириумом. У него всего два пути: сегодня и каждую ночь. Теперь он чувствовал, что Орден отравляет его. Пускает по венам покорность, холодит изнутри слепой ненавистью, латая страхом дыры в бессмыслицах своих догм. Но если он не примет лириум, он снова увидит кошмар. Душащие змеи огня, лики погибших, обезображенные гримасами ужаса, оглушительный колокольный набат и сажа, застилающая взгляд, ложащаяся своей горечью на губы — как образы, навеянные Сонхва, но более мирские, личные и оттого забирающиеся глубже под кожу.        Мысли о чародее цветут внутри капитана фиалками, и даже жгучий лёд лириума не способен им противостоять. Он помнил мягкую кожу под своими огрубевшими пальцами, медовые лепестки его губ супротив его шероховатых, его ярость и мощь в каменной зале и опасливую нежность на шёлковых простынях. Он не был искусителем, он был доводом, который капитан порывисто согласился рассмотреть, но оробел от увиденного, отступив назад на столько шагов, сколько он никогда не делал ему навстречу.       Откладывает ладанку. Он заслужил увидеть ещё один кошмар. Сославшись на недомогание, он не заступал на службу и уже с неделю ошивался на постоялом дворе. Своего дома окромя казарм у него не было. Руки капитана быстро отвыкли от меча, а плечи позабыли тяжесть лат.       Он давно не пил разбавленной лазурным порошком воды, но чувствовал, как его остатки застыли на жилах хлопьями извести. Чем больше он об этом думал, тем сильнее они зудели. И с каждым разом отходить ко сну становилось всё невыносимее, словно он складывал голову не на перину, а на плаху. Дни он ещё мог кое-как скоротать, но с восходом луны рой мыслей начинал несмолкаемо суетиться меж его ушей. От того имелось надёжное снадобье — выпивка.       И сейчас ему снова хочется пригубить вина. Вспоминает то, которое пил у служителя магистрата. В нём не было терпкости, оскомины, оно было истомно сладким, пряным и прохладным… под стать самому чародею. Наверняка такого во всей Империи не сыскать. Капитан совершенно не заслужил того, чтобы бражничать, но появившаяся привычка ныла о своём утолении.       Последние дни он лишь праздно слоняется по городу да тратит золотые. Если бы заложил парчовый дар чародея, мог бы ещё год так бездельничать, только вот смысла в этом никакого. Он дал себе время обдумать всё основательно, но вместо этого бродил в компании случайных собратьев по Ордену, встреченных тут и там, до утренней смены стражи. Разумеется, им не полагалось появляться в тавернах и приударять за пригожими бардами и поэтессами, но редкого храмовника знали в лицо. Однако своих они все же легко распознавали: по поступи, выправке и лёгкому лириумовому холодку, искрившему при приближении.        Сегодня с трудом пришедший сон на удивление сладок и мирен. Такие, быть может, снились Хонджуну только в глубоком детстве, пока его крошечные пальчики ещё не начали истираться о страницы библии.        Посреди роскошного сада он сидел в мраморном павильоне и смаковал во рту кушанье, причудливую сладость которого было трудно описать. На его сердце воцарился утешительный покой, оно сделалось пустым и не напоминало себе вовсе.       Укрывшись от полуденного зноя в тени, капитан пил цветочное вино и тянул в рот один за другим мягкие кубики, сахарно таявшие сначала под его касанием, а затем и на языке. Глядит на многообразие цветов, высаженных вокруг. Вне всякого сомнения, их собирали по всей Империи: здесь и скромные соцветия с предгорий, и изящные цветки с гладкими жилистыми лепестками близ пруда. Не говоря уж о царственных пышных цветах подле его ног.       Он окликает слугу и спрашивает о том, что ему было подано. Тот отвечает снисходительно, не появляясь перед глазами, но голос капитану отдалённо знаком, слишком мелодичен и глубок для простолюдина: «сладость из-за морей, милорд — патока и розовая вода». И язык тут же пронзают шипы вины. Жуткие, путанные мысли начинают раскачивать собой ладную идиллию и возбуждают желание сбежать. Сад вдруг становится тесным лабиринтом, цветы рассыпаются в прах, а ножны Хонджуна оказываются пусты, и выход прорубить нечем.       Мука снедает его грудину, он порывается бежать, но не знает, куда. Зелень высоких кустов из благодатной становится зловещей, листья хлещут его по щекам, полощут колючками, стоит ему попытаться отвести их рукой. Норовит шептать проклятья, но уста его сомкнуты, и на них до сих пор тлеет цветочная сладость. Он чувствует, как розовые стебли ползут вверх по его пищеводу, туловище сокращают позывы, но высвободиться не могут. Шипы терзают его изнутри и снаружи, чем больше он сопротивляется, тем яростнее они впиваются в его кожу. Остатки патоки склеивают горло храмовника и лишают возможности дышать. Оставшийся без солнца мир темнеет окончательно.       Раскат грома проходится вдоль его спины прутом, и Хонджун вскакивает со своей скрипучей постели в холодном поту. Свеча давно догорела, её запах выветрился, а за окном — предштормовая темень всклоченных облаков. Даже птицы перестали петь. Значится, быть грозе.        Медальон в сундуке был спокоен, но роза, цветущая у его изголовья, трепетала холодным светом авроры. Так, словно чувствовала породившую её магию поблизости. Капитан и не заметил, как, засыпая, подложил под голову багряную парчу.       Такому могущественному чародею, как Сонхва, нет нужды спать. Силы его давно не зависят от человечьего: он застыл вне времени и законов людской природы. По ночам магистр грезит. Выпив пару капель сонного эликсира, он сам решает, что ему привидится. И за последнее время не случилось ни разу, когда он выбирал не капитана храмовничьего ордена.       Вдыхает его запах, поразительно настоящий, как и любой другой в чародейском сне. Пот, окислившееся железо и конюшни. Мускус со складок его кожи будил в Сонхва противоречиво покорный трепет. Он мирно лежит на груди капитана, целует кожу рядом со шрамом, хочет чаровать самыми могущественными заклинаниями, ему подвластными, чтобы больше Хонджуна никогда не ранили, но давит это чувство в своём животе. Просто гладит его тело, лёжа, словно змей на нагретом солнцем валуне. Будучи не в состоянии создавать тепло самому, он жмётся к его источнику что есть мочи.       Проводит ладонью по его плечу, и на нём появляются чернильные следы. Незримый писарь выводит на руке храмовника все преступления Сонхва против Ордена, и кожа Хонджуна — его пергамент. Чародей спешно поднимает своё тело, его мягкие локоны подскочили, позолоченные светом камина. Касается бедра капитана и видит, как под кожей проступает первая страница кодекса Ордена. Шевелит кистью, но не чувствует в своих руках магии, может лишь отпрянуть.       Хонджун не смотрит на него, он смотрит сквозь, и в зрачках его разгорается ледяное полымя. Его запах сменяется запахом рудников и необузданной магии, Сонхва видит, что его мысли решились стройного лада, и теперь в голове его ничто иное как буря: волны слепой ярости беспросветно застилают его рассудок. Слишком много лжи, слишком много лириума. Порывается успокоить, давно позабытое сострадание свербит ему ноздри, но Хонджун снова его отвергает. Крепко схватив его ладонь, капитан едва ли не ломает ему пальцы, сжимая так остервенело, что в глотке Сонхва рождается скулящий вопль.       Обнажённую спину начинает жечь так, словно к ней приложили раскалённое железо, и чародей может разобрать каждое слово, которое на нём клеймят. Ровно в том порядке, как он сказал тогда: искуситель, плут, обманщик, лгун, спрут, паршивец, грязный мужеложец, шельмец, пронырливый колдун и развратник. Его плечи широки, и места хватает на каждое, ему больно, но ещё больнее взглянуть в глаза перед собой и не увидеть в них ничего из того, что встрепенуло его потухший мир за несколько престранных дней.        Капитан поваливает его на спину, отчего все его свежие раны принимаются ныть с новой силой, встретившись с шершавым деревом половиц.       Чародейский кинжал проблескивает в храмовничьих руках и, сделав один точный надрез, Хонджун распарывает ему грудь. Вынимает оттуда цветок розы и со злобной улыбкой сжимает кулак вокруг бутона. Капли крови — храмовничьей ли, чародейской, текут по локтю капитана и окропляют собой зияющую рану. Сонхва не чувствует своего лица, но, даже если бы оно было ему подвластно, он не произнес бы и звука. Ему на роду писано сносить пытки хлеще этой.       Отбросив в сторону клинок, капитан сплёвывает и вытирает замаранные руки об одеяние мага, обронённое им подле постели. Рана Сонхва не затягивается, и кровь продолжает хлестать из неё, выплёскиваясь волнами с каждым дёрганным вздохом. Смятый бутон брошен прямо перед его лицом, а затем поношенный сапог наступает поверх. Запах конюшни снова ударяет в нос.       Чародей распахивает глаза резко, ровно тогда, когда грозовой раскат сотрясает собой низкое чернильное небо. Спешно выглядывает в окно. Это… ведь не из-за него?       Воздух пахнет по-особенному свежо, обдаёт его пылающие щеки. Тяжёлые, клокочущие беспокойством тучи завирхяются в аккурат над шпилем его жилища. Под кончиками пальцев чародея бурлит магия, которая вот-вот найдет себе выход. Сонхва не в силах остановить уже налитые дождём тучи — созревшему порыву надо дать выход. Значится, быть грозе.        Ступает по узкой винтовой лестнице в свою башню. Отсюда хорошо видно всю столицу и то, как чародей лишил её света по своей неосознанной прихоти. Кресты на церквях не сияют привычным золотом, жители попрятались по домам, лавки скрылись за навесами. Город замер в штиле. Первая молния ударяет в верховный собор Ордена, и лица Сонхва касается ребяческая ухмылка, однако тоска быстро её сменяет. Ему нужно обуздать себя. Один раз позволить трепету сердца пропитать его насквозь и прорваться наружу при помощи его силы — допустимо и даже несколько поэтично. Но в целом — возмутительная незрелость. Он позволил себе наивно закрываться от своих мыслей, внушая себе, что случившееся — постыдный пустяк, забывая свой же завет, что правду надолго утаить не получится.        Хрустальные капли начинают стучать по черепицам, и Сонхва слышит в них марш. Врагов ли, союзников — ему не ведомо, но в его нутре поднимается ропот. Изящным жестом подзывает своё любимое кресло, следом увесистый талмуд ложится на его колени. Он изучал не вполне разрешённые труды по воздействию на умы смертных, но не из злых намерений: он лишь хотел попытаться пролиться дождём прозрения поверх города. Не внушить раболепие, а заставить сомневаться. Даже вспышки длиной в мгновение ему бы хватило. Если всего одного на свете храмовника смутила кровь на его руках, ждать чуда не приходилось. Его нужно было творить самому.       Ливень теперь идёт стеной, барабаня неустанно. От его разрушительного напора становится не по себе. Накрыв маленьким куполом старинную книгу, Сонхва продолжает читать. Слова на страницах известны чародею, но их совместный смысл доходит не сразу, иногда требуя прочитать себя несколько раз, порой целыми страницами. Его никогда не прельщало поприще людских забот, они казались пустячными, мелочными, порою попросту гнусными. Но именно в этом судьба его щедро одарила. Пока его однокашники покоряли пространство и время, приручали стихии и другие проявления могущества природы, он лишь одним взглядом мог вскрыть ларец любой человеческой души и копошиться в нём столько, сколько вздумается. Судьба очевидно над ним глумилась, сделав ближе к людям, чем к чародеям, и ему не было дано знать на то причин. Даже в лечении гнойных нарывов было больше достоинства и благородства, чем в обладании глазами, зорко видящими гниль души. Внутренний свет его слепил, но Сонхва и не горел желанием приглядываться.        Набравшись опыта и знаний, он позволил себе цинично извратить свой талант и выучился жатве, кормившей его сколь сытно, столь и лакомо. Сия сила далась ему нелегко, но окупилась сполна: знать обожала верховного чародея Сонхва, с полуслова понимавшего в равной степени и придворные интриги, и любовные передряги, а также всяческие их пересечения. Чернь сочилась с губ его визитёров прямо в его нутро, пока с его губ лилась пустая ласка и обходительность. Столетиями он вхож в любой знатный дом Империи. Ему бы заиметь политические амбиции с таким влиянием, но человеческая возня, заканчивавшаяся порой быстрее, чем его любимые книги, даже снисхождения в нём не вызывала.        Заняв в Магистрате позицию мирных урегулирований, он заживо похоронил свою боевую магию. Чем больше чародеи воевали, тем безжалостнее и кровожаднее становился Орден. А ведь когда-то он колдовал рукой, не менее твёрдо державшей меч.       Даже всем своим приятелям он осточертел диспутами о сотворении мира и природе колдовства. Нередко его приглашали преподавательствовать, но он соглашался наставничать лишь зрелым магам. Юнцы же, что девы, что юноши, необъяснимо млели под его безразличным очарованием, а, коснувшись его силы, и вовсе начали липнуть пуще мух. Сонхва видел их трепетные сердца насквозь и не желал рубцевать их своим холодом.       Стук в дверь невозможно услышать из башни, но зачарованный перелив колокольчиков даёт знать, что кто-то пожаловал на его порог. Перезвон тревожен, а значит, намерения гостя до конца не ясны даже ему самому. Любопытно. Неужто кто-то из чародеев дознал, по чьей вине проливается дождь? Книга растворяется в воздухе, а вслед за ней исчезает и Сонхва.        Его роба невесома, тоньше шёлка. Лежит поверх его тела, словно роса, и едва ли не стекает каплями. За то ни капли нет на фигуре в плаще перед ним — своя магия себе же не вредит. Отворённая дверь принесла душистый запах сырой земли и влажной травы. Магистру захотелось заполнить им свою обитель.       Из-под капюшона кроваво алой парчи, усыпанной пухлыми, дородными розами, на него смотрят чёрные как смоль глаза:       — Ты заставил небо над нами рыдать.       Лицо Хонджуна бледное, под глазами лепестками фиалок лежит усталость и отнюдь не от недостатка сна. Не услышав ответа, он позволяет себе скользнуть взглядом по телу чародея и тихо добавляет:       — Потому что не можешь сам?