the lies we rose

      Капитан выглядит как никогда хрупко. Раздетый до нижней рубахи, он тонет в покрывале изо льна цвета блёклого василька. Синева постели подчеркивает проступившую бледность его кожи, словно выцветшее знамя, ветер над которым уже стих. Волокнистые клубы дыма от курильниц лениво вьются по опочивальне, не стремясь выскользнуть в приоткрытые окна. От них в носу стоит душная травянистая горечь.       Сонхва стоит поодаль, сомкнув руки на груди. Носок его сапога беззвучно постукивает по каменному полу, барабаня тревожную сонату, пальцы держатся за рукава, как за узду. Беспомощность всегда лишала магистра самообладания, в особенности тогда, когда была покрыта саваном неведения. Хриплый вздох заставляет его голову резво обернуться.        — Как ты себя... — еле слышно и отчего-то виновато спрашивает чародей.       — Паршиво. Почему… всё настало так скоропостижно?       Хонджун хочет выпутать руки из-под покрывала, но мышцы дрожат под тканью, как у старика. Не просить же об этом мага, в самом деле.       — Ты попросил один пригожий день, — будто змей, брызнувший ядом, отвечает Сонхва. — Быть может, твой бог тебя услышал.       Молвленного не вернуть, как бы того не хотелось, и поэтому маг лишь опускает глаза, скрыв их за ресницами. Гортань чешет порыв сказать что-то иное: он вполне бы мог прошептать, что ему жаль, но разве не он сам его надоумил?       — Не нужно снобизма, чародей… — капитан стремится поймать его взгляд, но без толку. — От чего ты им закрываешься?        Сонхва запоздало ловит движения его плеч и стягивает покрывало ниже, поправляет прилипшие рукава рубахи. Его спина неестественно выпрямлена, чтобы не склониться излишне участливо или непотребно. Позвонки доблестно держат оборону, но в ладонях всё ещё тлеет желание прикоснуться.       — От того, что ты пошёл за мной в этот клятый шатёр. Тот лирумовый выродок… — выдыхает он, и кулак сжимает неповинную лазурь сукна сильнее.       — То было неизбежно, — спешит возразить Хонджун, морщась от сухости во рту. — Может, мне стоит его благодарить. Так ты оказался рядом.       Короткий смешок Сонхва глух и безрадостен. Подобное внезапное великодушие его только обозлило.       — Люди всегда милосердны, когда смотрят смерти в глаза.       — Вот как.       Хонджун ожидал от него большей обходительности. Хоть он и изнемогает от сухого жара, он подмечает, что поведение чародея разительно поменялось.       — Тебе ведомо, без… него не живут.       Даже само слово заставляет естество чародея опасливо вздрогнуть.       — Знаю. И сам на это решился. Будешь добр подать воды?       Они в той же комнате, где беззаботно пили меньше суток назад. Только теперь балдахин был сдёрнут, камин почти потух. Ночная тяжесть воздуха переменила характер с истомной на гнетущую.        За водой Сонхва приходится отойти из спальни. Непросто отвыкнуть тянуться за любой прихотью магией, и сейчас ему снова пришлось себя одёрнуть. Он бы надел путы, воспрещающие колдовать, если бы мог, лишь бы облегчить лириумовое зверство.        И в отсутствие магии его шаг плавен, а плечи расправлены выпуклой дугой. В своей неизменной мантии, сотканной из самих теней, чародей выглядит немногим лучше привидения. Пока тот сосредоточенно наливает воду из кувшина, капитан глаз с него не спускает.       — На тебе лица нет, — бросает Хонджун как можно бесстрастнее.       — Откуда ему взяться.       — Беспокоишься больше моего.       — Потому что у меня есть на это силы, — Сонхва протягивает воду резко, шипя сквозь стиснутые зубы.       Хонджуну совершенно невдомёк, отчего маг так зол и порывист. Он не ждал к себе жалости, но… с чего бы взяться раздражению?       Чародей осторожно подкладывает ладонь под его спину, чуть приподнимает её и не выпускает кубок из своих рук. Глотки заставляют всё тело Хонджуна шевелиться измученными волнами, а их звук кажется невыносимо громким. Унизительно. Напившись, он смыкает губы и отводит взгляд в сторону.       — Я не хочу умирать в муках на твоих руках.       В окне он видит сад под лунным светом. Теперь он сам — не прижившийся саженец, чахлость которого чародею не под силу выправить магией.        — Я не намерен отдавать тебя ему, — стукнув кубком о подоконник, проговаривает Сонхва. В тоне надменность, направленная не в сторону капитана, но, всё же, не вполне уместная.        — Разве можно иначе?       — Попытаться всяко стоит. Ты… — чародей присаживается на дальний угол постели, подол мантии ложится на пол кучными волнами. — Ты не возражаешь, если мы покинем столицу?       — Меня хватятся.       — Тебя хватятся так или иначе. Возможно, уже обыскали твою комнату и расспрашивают постояльцев.       Капитан растерянно смотрит перед собой. Дни его освобождения от службы по нездоровью и правда подходили к концу.       — Куда ты хочешь отправиться?        Почему он вообще спрашивает дозволения? Вроде зол, а вроде по-прежнему учтив.       — На серные скалы...       — Ты хотел сказать, к зловонному зеву, — губы капитана трепещут в слабой усмешке. От этих слов в носах обоих поселился едкий запах гниения.       — Что ж, так его тоже кличут, — улыбка сверкнула зарницей и тут же пропала с лица чародея.       — Почему туда?        — Знамо из-за серы. Ей очищают тело от запретной магии. В том лишь предположение, но… большего у меня нет.        — Мне не пристало просить и этого.        — Я… допускал, что события станут развиваться в таком ключе. Из любопытства. Не потому что…       — Как я могу теперь сердиться, — голос капитана чуть потеплел, но Сонхва учтиво сделал вид, что не заметил этого.       Несмотря на жалкие попытки Хонджуна огородить чародея от тайн лириума, сейчас он уповает, что они ему подчинились. До чего же глупо.       — Расскажи, что со мной творится, — просит он, — знаешь ведь.       — Тебе удобно? Быть может, мне окно притворить?       — Оставь всё, как есть. Не хлопочи.       — Что ж, — Сонхва придвигается чуть ближе, — лириум… понимаешь, он подобен паразиту. Ты селишь его внутри себя, и он немедленно начинает кормиться тобой. Жизненных сил становится больше, нужда в отдыхе пропадает. Чем больше полагаешься на него, тем глубже он проникает в тело, перемешиваясь с горячей кровью. Насколько мне известно, он не достигает костей. Но на всех твоих жилах изнутри слоится эта погань. А если его становится недостаточно, тело тут же принимается бунтовать, потому что уже позабыло, как существовать без его помощи. Остатки начинают губить своего носителя, и жертва не сопротивляется этому, потому что желает лишь утолить голод.       — Хочешь сказать, моё сердце разучилось биться без подмоги?        — А лёгкие — дышать. Всё, о чём ты можешь подумать, отравлено и само очиститься не в состоянии. К слову, ты спокойно спал?       Так уж к слову.       — Я ничего не помню. Только то, как мы попрощались.       — Забытьё лучше кошмаров, — горестно заключает Сонхва, прежде чем кивнуть в сторону, — разжёг курильницы с травами, быть может, их заслуга.       — Зачем так стараешься?       — Мы оба понимаем, почему. Не трать на это силы. Ты не ответил на мой вопрос про зев, — говорит это, проверяя, ровно ли ложатся складки около его коленей.       — Если я пропаду, Орден может выйти на тебя.       — Ты думаешь, ты достаточно важен, чтобы тебя так пристально разыскивать? Капитан — звание невысокое. Сколько капитанов по всей империи… — хочет утешить, но даже не задумывается о том, что может этим задеть гордость того, у кого ничего, кроме службы, за душой не было.        — Думаю, что ты достаточно важен, чтобы не рисковать.       Однако. Хонджун беспокоится о нём?       — Если ты готов… разлучиться с именем, то я могу это устроить.        — Что ты имеешь в виду? Оставь иносказания, прошу.       — Я могу подстроить твою смерть. Но ты должен понимать, как это повлияет… на остальных… — язык перестаёт слушаться, стоит Сонхва заговорить на эту тему.        — Я и так одной ногой в могиле, — хочет пожать плечами, но силы покинули его окончательно.       — С такими мыслями…       — Разве ты обещал мне что-то иное? — перебивает его Хонджун. Он не ожидал, что верховный чародей магистрата, станет мямлящим и сердобольным перед ним. То огрызается почём зря, то беспочвенно подбадривает его. Чудно.       — Нет. Но…       — Вот и всё. Довольно.       — Это дозволение действовать? — Сонхва поднимает на него глаза. Хонджун не знает этого взгляда. Мокрый и дерзкий, укоряющий и печальный.       — Можно и так сказать, — он закашливается.        Чародей меняет свернутый лоскут ткани, который капитан и не заметил на своём лице. На совесть вымочив ткань в воде, Сонхва отжимает её и бережно накладывает на лоб.       Хонджун ловит его влажную ладонь у своего виска:       — Пообещай мне кое-что.        Чародей сводит желваки и смотрит внимательно. Вестимо ничего легковесного за этими словами не последует. Невысказанное томилось, и он всё ждал, когда эта нить порвётся.       — Ты похоронишь меня достойно?        — Да, — он коротко кивает, — обещаю тебе.        — И ещё кое-что. Вернись за розой. Прошу. Я должен был принести её сам, но…       — Ну полноте, что за глупости, — Сонхва смотрит на него с беззлобным разочарованием, — я могу вырастить сотни таких, где пожелаешь, да тебя лихорадить станет от магии.       — Я хочу ту. Сейчас.       — А я не хочу оставлять тебя одного.       — Значит, поторопись, — Хонджун отпускает руку, задержавшись на косточке на тонком запястье. Сейчас его приказной тон похож на стеклянные осколки.       — Ничего иного не надо? — сдавшись без боя, выдыхает чародей.       — Нет, — хрипло выдыхает он. — Капитан Ким Хонджун сегодня умер.       Слова не нежданные, но разили они всё так же сокрушительно. Сонхва убьёт его. Снова.        — Дождись меня... — печальный взгляд проходится по покрытой испариной коже. — Пожалуйста.       И слушать, и говорить это больно.       — Не прощаемся, — с деланной бодростью говорит капитан и опускает спину на постель.       Сонхва не хочет шагнуть в храмовничью ловушку, поэтому не позволяет себе фамильярно объявиться на пороге постоялого двора и справиться о низкорослом блондине с военной выправкой. Вместо этого, он скрывает лицо и со спехом обходит постройку из грубого камня.       Поздняя ночь, граничащая с утром, прекрасна в своей невинной тиши. Воздух лёгок, и шума вокруг никакого, кроме прибоя неподалёку. Только вот сейчас это кажется насмешкой: сколько ещё душ страшно мучаются в эту минуту, а в ответ на это мир молчит и совершенно не шевелится.        Убедившись, что лириумного смрада нигде поблизости не стоит, и следов его в округе тоже не чуется, чародей прислушивается своим нутром к зову крупицы своей магии, повелевая телу отнестись к нему. Совсем недалеко.       Надо же. В грубом черепке действительно пустила корни алая, шёлковая роза. Еле слышно пышет, словно чувствует, как мало сил осталось в душе, к которой привязана. Она неярко вспыхнула в темноте, почувствовав своего создателя. Или нечто иное.       Пахло в комнатушке просто: деревом, пылью и чем-то ещё, чуть горчащим, что Сонхва уже слышал на одежде капитана. Чародей проводит тоскливым взглядом по скромным пожиткам. От запертого сундука веет недобрым — видать, там Хонджун хранит храмовничий медальон. Постель заправлена, верно по привычке. Вещи лежат так, будто ждали, что хозяин вернётся через час-другой. Чародей позволяет себе слабость и склоняется над набитой ветошью подушкой. Вдыхает запах, поджав губы. Глаза чешет резь, но слезы он не допускает.       Сегодняшним утром Сонхва и помыслить не мог, чем обернётся этот день. Чародей, привычный к долгим дням, в покое перетекающим друг в друга, теперь хотел отдышаться от суматошного закрутившегося калейдоскопа. Не имея возможности обдумать всё толком, он корил себя за то, что позволил им обоим беспечность. Это была всецело его забота. Со стороны Хонджуна будет глупостью довериться ему снова. Он так боялся оставить дурное послевкусие, что увяз в паточной возне, в лиричных признаниях, заведя капитана прямо в лапы зверя. Стало быть, выводить тоже ему. Внутри тела чародея творится неладное: страх мешается с азартом, вина с неверием.       Его самая трудная битва уже началась. Едва ли посильная, он не был к ней, очевидно, готов, но ничтожен тот противник, что не в состоянии застигнуть врасплох. Бороться придётся с самым ярым соперником магов, исподтишка, в одиночку, без права ошибиться и попробовать снова. Даже надежда на успех казалась глупостью: как мог один чародей, ещё и жалкий ткач, отыскать действенный путь против такого могущества. Хотел бы он верить, что ничего не потеряет при любом раскладе, но знал прекрасно, что недра земли затрясутся, и громадная трещина рассечёт этот проклятый город напополам, если дыхание Хонджуна прекратится. Туда затянет виновных и безвинных — всё будет пожрано неземным пламенем, и то будет поистине страшный день в истории империи. Сонхва не простит судьбе такой проступок. В таком случае он сам станет судьбой.        Прихватив сотканную его заклятиями парчу, просыхавшую на стуле, и посудинку с цветком, чародей исчезает, отметив для себя расположение комнаты капитана. Сегодня он ещё в ней окажется.       Хонджун хорошо помнит свои немногочисленные регалии: две медали да младший орден.        Его дед был славным инквизитором, но любил говаривать, что кровь по бабке сделала Кимов мягкотелыми. Его старший брат — духовник, мать — архивариус, отец до сих пор служит. Так было заведено едва ли со времен становления империи. Был бы у Кимов был герб, на нём непременно нашлось бы место волнистому солнечному лучу.       Из Ордена не уходят по своей воле. Никогда. Слухи ходят всякие, но неизменно жуткие. Храмовников сковывают клятвами на словах, но, чтобы получить безраздельную власть, для верности сажают на лириумную цепь. Воспитывают так, чтобы и помышлений о побеге не возникало, ведь сердце, сокращаемое кровью с примесью бирюзы, бьётся во имя правоверия и доблести или не бьётся вовсе. Под какой же звездой родился Хонджун, что его судьба — отвернуться от всего и вся и погибнуть за это…        Мать подарила ему ладанку из чистого золота, когда он завершил обучение в семинарии, а в ту же ночь, когда младшего Кима посвятили в рыцари Ордена, брат научил разводить его лириум так, чтобы живот не крутило. Кто первым вонзит в него клинок, если он возвратится домой? Матушка хранит фамильный кортик, и, быть может, только её милосердная рука не поднимется на родное дитя. Быть может, они согласятся мириться с позором и приволокут его в Орден, станут угрожать или умолять покаяться. Но в душе Хонджуна нет места раскаянию за предательство. Он раскаивался за многие свои проступки, но не за этот.        Сонхва не сможет устроить ему героической смерти, но наверняка постарается сделать её не постыдной. Даже не из личной приязни, а согласно своей благородной, малость склонной к театральности натуре. Пускай для родных он уйдёт в покое. И в вере. Хонджун, которого они знали и любили, умер давно.       Для всего мира он — предатель, которого повсюду прикончат быстрее, чем выслушают: и свои, и чужие. И лишь одинокий чародей в особняке с винтовой башней решил подарить ему новую жизнь. Судьба пишет свои свитки воистину неисповедимо.       Сонхва… с ним было так странно и вместе с тем притягательно легко. Он рассказывал увлекательно и слушал внимательно, был пугающе решителен и глубок неописуемо, но при этом больше смерти боялся на чём-то настоять. Так страшился той ночи в каменной зале, которую, признаться, Хонджун забывал тотчас, стоило чародею на него посмотреть своими глазами цвета безлунной ночи.       Разумеется, капитан знал, что, закончив принимать лириум, он погибнет. Знал, что это будет мучительно. Поэтому и пожаловал на порог к своему злейшему врагу, готовый на любое унижение. Лишь бы тот спас его от неминуемой смерти, положил в рот новую порцию лириума и отправил восвояси, надменно посмеиваясь. Пожалуй, глупо было полагать, что от дитяти магии так просто было можно получить желаемое. Хотел предложить полакомиться душевной чернью, а соблазнил беспредельным светом. До чего нелепая ирония.       Что ж… он пожил перед смертью в сытости, поносил приятные телу и глазу одёжи да потолковал о чём-то, кроме кодекса и паршивой кормёжки. Успел немного поразмыслить о том, какой жизнь могла бы быть, сложись многое в ней иначе. Отойти в иной мир на руках того, кто не дал тебе лёгкого пути, но дал выбрать… пожалуй, это достойно.        Веки капитана плотно сомкнуты, но он не спит. Мучается. Своим высоким, переливчатым голосом он стонет что-то в полудреме, беспокойно шевеля челюстью. Сонхва ставит черепок на подоконник и подходит к Хонджуну, чтобы проверить, не поднялся ли жар пуще.       Его не было от силы четверть часа, лоскут ткани на капитанском лбу по-прежнему прохладен, а покрывало заткнуто, как Сонхва его и оставил. Чародей хочет осторожно провести по влажной щеке, но руки не поднимает. Хонджун этого не любит. А отныне будет не любить ещё больше, ненавидя свою слабость, ненавидя то, что чародей — её прямая причина. А Сонхва придётся касаться его чаще. Так что, если на то нет острой необходимости — не стоит, право.        Почтенно выпрямленная спина стоит напротив распахнутого окна, и недвижимое лицо подставлено лунному свету. Чародей, перебирая пальцами, пусто смотрит перед собой, давая растормошённым мыслям вынести неутешительный приговор.       Ему придётся отступиться. Всё то немногое тепло, которое он мог без опаски выразить, теперь способно лишь искалечить и без того павший дух капитана. Видя перед собой священное пожарище и морозные щупальца ядовито-синих молний, он не захотел бы чувствовать себя униженным в недолгие моменты ясности.       Маг снова смотрит на Хонджуна и глубоко вдыхает. Впереди долгая ночь. Ему нужно договориться обо многом до рассвета, и ещё о большем с восходом солнца, успеть во множество самых разных мест. Лишь бы Хонджун его дождался. Покуда он бредит и горит жаром — его тело и разум борются. Лириум безжалостен к своим предателям и расправляется с ними жестоко. Подолгу мучает непослушных, являет страшные сны наяву, едва отличимые от грёз. Иссушает тело до состояния живого скелета. Раньше это ужасало, но теперь, как ни странно, давало надежду. Будь этот минерал хоть чуточку менее коварен, Хонджун не дожил бы и до чародейской постели.       Сонхва ворошит дымящиеся травы около изголовья, позволяя пламени схватиться в новых местах, тыльной стороной ладони разгоняет дым по комнате. Наполняет кубок водой и ставит на принесённый из гостевой комнаты столик. Даже не помнит, откуда он оказался у него дома. Кажется, контрабанда времён торговых войн. Около розы, покоящейся у открытого окна, очерчивает ровный круг и складывает внутрь пузырчатый кристалл цвета зимнего неба — прячет магию. Не стоит допускать и йоты.       — Постарайся для меня, а я постараюсь для тебя. Ты первым это предложил, помнишь? — коснувшись повязки своими локонами, тихо шепчет Сонхва.       Как бы страшно ни было покинуть его постель сейчас, это нужно сделать, чтобы их не разлучили после. С замком в серных скалах он разберётся чуть позже. В первую очередь — убить капитана Кима Хонджуна. Чтобы вольный человек Ким Хонджун смог жить.