the lies we rose

      Чародею ничуть не трудно удержать Хонджуна от падения. Мог бы положить руку на его талию, но заместо этого незримой силой делает воздух за ним плотнее и укладывает спину капитана на груду разношёрстных подушек. Собранные рядом, они напоминали собой лоскутный ковёр с южных земель: здесь и померанцевые узорчатые, и амарантовые с золотыми кистями, и изумрудные продолговатые, набитые туже других. Суетно поправляя их по своему вкусу, скинувший плащ капитан вытягивает ноги и не выказывает никакого намерения снова на них подниматься, наслаждаясь сим стихийным уютом.       — Мне нравится ловить тебя да подхватывать. Но ты всё же будь осторожнее.        — Не потешайся над хмельным.       Сонхва ведёт бровью: ему очень хочется отчитать Хонджуна за ребячество. Но, вероятно, он не позволял себе его долгие и долгие годы. Поэтому чародей смолчал и подозвал к себе огромный бутыль из мутного стекла и две небольшие чарки из хрусталя с узорами работы столь тонкой, что не до конца было ясно, как они выполнены. На них высечены россыпи горных кристаллов и спирали снежных вихрей — знамо, привозка с Ветроломных хребтов. Оставляет их на низком столике и разворачивает своё кресло в сторону улегшегося Хонджуна. Тот устроился, подложив под поясницу поболе подушек. Сонхва же складывает ногу на ногу и магией разливает жидкость, прежде покрыв лапками инея поверхности чарок. У питья резкий травяной запах: не то полынный, не то можжевеловый. Крепкое настолько, что даже от вдоха подле хочется зажмуриться.       — Давай сыграем, пока пьём, — подносит чарку к ладони Хонджуна, даже колдовством не касается напрямую. Гонит мысли о том, как мог бы склонится над ним и с жарким выдохом вложить мёрзлый хрусталь в ладонь.       — Я — никудышный картёжник. Будем, — взведя руку вверх, по-солдатски немногословно и браво чеканит Хонджун. Сонхва еле за ним поспевает и опустошает чарку следом. Спирт кусач и горек, заставляет губы ненадолго онеметь.       — Куда же мы так помчались… — откинувшись на спинку кресла, подтрунивает Сонхва. Касается своего плаща, и тот покорно растворяется звёздной пылью в ответ.        — А к чему медлить?       Чародей вглядывается в чёрные глаза. Что в них? Нетерпение, но какой природы?       — Для меня в картах нет совершенно никакого интереса. Я думал о другой игре.       — Какой же? — разуваясь, уточняет капитан. Сапоги его стоптаны и вот-вот прохудятся в паре мест, но, тем не менее, вычищены ваксой до блеску.       — Истина или испытание.       — Мы что, отроки какие? — с упрёком спрашивает Хонджун. — Заставишь меня сажу облизывать с кочерги? Или под столом кукарекать?       — По-моему, кое-кто только что выдал, что струсил, — брошь из вулканического стекла сверкнула, стоило чародею чуть повернуться.       — Мне бояться нечего. Тебе мои гнусности давно и хорошо известны.       — Я могу попросить тебя произнести их вслух, — игриво, без пошлости стращает чародей, — краской зальёшься.       Он бы хотел довести капитана до пунцовых щёк. Однажды так и сделает.        — Невелика беда. Это тебе стоит бояться. Я знаю, как способен тебя смущать.       — Не хвались попусту, — что за вызов он себе отыскал? Сапоги уже снял, а в атаку ринулся.       — Поглядим, попусту ли, — не без азарта проговаривает капитан. В таком расположении духа его голос начинает низко клокотать, и Сонхва это по нраву.       — Тогда начнём?       — Будь добр напомнить правила. Последний раз я в семинарии выпытывал секреты у братьев. Позабыл, как полагается это делать.       — Выбираешь, на какой вызов ответить. И исполняешь то, что будет велено. Отказываешься или врёшь — пьёшь. Но ежели тебе скрывать и правда нечего, то и испить ничего не выйдет, а это уже глупость какая-то. Поэтому… я бы сменил суть игры на то, чтобы не отступаться. Ты ведь упрям и любишь поединки.       — Договорились. Давай я начну. И молвлю тебе истину.       Сонхва стоит быть осторожным за двоих. Не магией, но словами он станет прясть этот вечер. Не нужно томно глядеть и ворошить былое. Сегодня он может узнать, кто таков Ким Хонджун без звания и доспехов. Как кованых, так и возведённых в его разуме.       — Какие цвета тебе нравятся? — пути безопаснее и не сыскать.       — Белый, серый. Можешь шутить, будто то — напускная аскеза, но это весьма выразительные цвета, усилят всё, к чему их приложишь. Крикливым быть ума хватает у всякого.       — Любопытно, — наверное, он ожидал услышать о цветах Ордена, ведь скоро всю столицу заполонят золотые солнца с грозными ликами посреди лазурных полотен, — я тоже выберу истину.       — А какие цвета нравятся тебе? Про чёрный с красным я уже догадываюсь.        — Зачем спрашиваешь, коль знаешь ответ?       — Потому что люди часто облачаются не в то, что любо, а в то, что им к лицу. А ты заботишься о внешнем.       — Хочешь сказать, что внутри я пуст?       — Хочу сказать, что ты привык производить выверенное впечатление.       Чародей хмурит брови.       — Я не прав?       — Я не ждал такой разящей прозорливости от тебя, капитан. Что ж, говоря искренне… — он отпускает едва весомый жест в сторону камина и засматривается на свои пальцы. — Мне люб синий. Но у меня отняли право его носить. И серебро мне нравится больше злата, но с ним я буду похож на нетопыря какого. Лунная палитра изящнее кровавой и магии соответствует лучше, пожалуй. Но, ибо обольщение — моя вторая сила, я обёрнут в её знамёна.        — А мне почему-то всегда приходит в голову пурпур, когда думаю о тебе.       — Вот как. Это… занятно. Редкий пигмент.       — Да и такие, как ты, встречаются нечасто.       Сонхва не ожидал, что смутится так скоро. Опустив пушистые ресницы, он отворачивает голову, чтобы улыбнуться. Отвлекает внимание капитана, подав ему питьё.       — Не так споро, — приняв чарку, оставляет её в сторону, — истина.       — Расскажи мне о каком-нибудь своём друге из Ордена.        — Хм, — Хонджун задумывается, но находится быстро, — есть дурак один. Первым делом мечом машет, а головой потом уж думает. Ежели думает вообще. Сначала бойцом был, он крепкий такой, здоровый, — показывает руками нечто много большее себя в обхвате, — кромсал без приказа и разбору, его разжаловали сопровождать монахов. Потом сослали на приграничье, там мы и побратались. Шумный он малый да с душой нараспашку. Только он и оттуда умудрился слететь. Я его давно не видел, но слышал, что его посадили заведовать зерном. Может, он и там уже набедокурил. Интересно, где он сейчас.       — Истина.       — Ты правда можешь обратиться в деву?       — Глупый капитан, — Сонхва перекладывает ноги, без своего же ведома натянув носок, — ты мог бы выбрать действие и повелеть это. А так… да, могу преобразить тело, а могу переменить взгляд смотрящего.        — Я лишь хотел узнать, была ли то фигура речи. Да и разве я бы тебе не опротивел, если бы того попросил?       — Тебе неведомо, на сколько я готов, чтобы угодить, — кажется, это и для него самого откровение.       — Не удумывай изменять себе ради опального капитана. Не смей унижаться.       Его слова колют укором. Сонхва — не подлец, но рядом с капитаном ощущает всю глубину своей далёкой от чести беспечности.        — Истина, — первым желанием Хонджуна было извиниться, но он не сказал ничего дурного. Быть может, был резок, но не неправ. Верит, что чародей поймёт это.       А что бы Сонхва спросить у человека, который всю жизнь ненавидел магов и убивал их, а между этим спал в мужских казармах? И вдобавок сделался острым на язык, как сам бес. Любимый псалом или выпад с мечом? Попросить описать самого пригожего храмовника, им виденного? О чём люди по обыкновению судачат, выпивая? О деньгах, политике и дамах? В свету любят молоть пустопорожнее словами без нужды витиеватыми, да колоть шпильками между строк. Пожалуй, ни к чему из этого чародею прибегать не стоит.       — Где бы ты выбрал поселиться?        — В столице или вообще?       — Вообще.       — Я окромя пограничных застав ничего толком не видел. Наверное, в столице жить вольготно и сытно. Может, тогда в деревнях близ городской стены? У болот? Там тихо и зелено, а в лесу всегда найдётся дичь.       — Любишь охотиться?       — Не сказал бы, что люблю, но выходит неплохо. Следы со мной будто сами говорят.       — Никогда бы не подумал.       — Отчего же?       — Ни разу не видел тебя у силка, — зато видел с мечом во главе отряда.       Сонхва прикусывает губы. Руки капитана в крови, а он его под них хватает. Тот никогда не просил прощения, а он всё равно его простил.       — Истина, — сжав чарку в руках, бесцветно произносит магистр.       — Когда ты проводишь жатву, как ты видишь души? — чародей сам натолкнул его на эту мысль.       — Мне показать или рассказывать?       — Ты выбрал истину, рассказывай.       — И всё же я думаю, что стоит показать. Я могу нарушить это правило? — не приглашая присоединиться, осушает чарку, желая выжечь гнусные мысли, появившиеся в голове и рушившие хрупкое настроение, установившиеся между ними.       — Думаю, мы можем так поступить, — Хонджун повторяет за ним и выпивает.       Ладони чародея напрягаются, стройно выпрямившись, и из средоточий ярким светом возникают цветастые искры, позже комкающиеся в шероховатые звёзды. Сонхва направляет их плавным движением, и они нависают над животом и грудью Хонджуна. Эта картина заставляет чародея вновь смягчиться. Именно поэтому он его простил. Ни толики скверны в этом сердце.       — Это просто светляки, не душа, — заметив, как капитан замер, поясняет Сонхва, — к настоящим можно прикоснуться и увидеть, что в них. И звенят они, как крошечные медные колокольчики, каждая на свой лад, — подзывает одну из звёздочек, она неохотно оттягивается от себе подобных, а потом упруго отскакивает на место, стоит ему отпустить её.       С сотню звёзд колышутся в воздухе, словно всплыли на поверхность воды, удерживаемые незримым барьером. В зрачках Хонджуна они отражаются световыми полотнами. Переливаются и слепят своим мерцанием.       — Такие яркие и цветные… откуда это во мне?        — Ты жил эту жизнь, не я. Тебе отвечать.        — Красиво…       — Очень, — согласно кивает волшебник.       Смахивает фантомы, и звёзды превращаются в пыль, рассеявшись в тёплом воздухе комнаты.       — Твоя очередь, капитан, — снова разливая питьё, с мягкой истомой в голосе напоминает Сонхва.       — Истина.       Кажется, их забава зовётся «истина либо истина».       — У тебя было какое-нибудь прозвище в детстве?       — Не хочу я на это отвечать.       — Так нельзя. Можешь следующим ходом тоже что-нибудь занозистое спросить.       — Когда я был совсем мал, домашние звали меня Джуни, — закатив глаза, нехотя рассказывает он. Чарка резво осушена и звонко поставлена на место.        — Истина.       — Какое волшебство тебе любо больше других? — этот вопрос кажется заготовленным. Сейчас он совсем не боится магии, любопытен и спокоен, и Сонхва от этого малость не по себе.       — Ох…        — Долго думаешь. Пей.        — Я и правда не знаю, — не жмурясь, опустошает чарку, — ладно, допустим, мне нравится проводить ритуалы, связанные с энергией.        — Я ни черта не понял.        — К примеру, когда из чего-нибудь высвобождаешь силу. Необязательно забирать себе. Просто лишать того, что её сковывало. Дарить свободу, — хотел бы прикусить язык на последних словах, да не поспела мысль за языком.        — Это что-то вроде того, чтобы артефакты раскалывать?        — По-всякому бывает, — говорит общо, но думает о подобных ритуалах меж чародеями.        Магия не хранится расфасованной, как у бакалейщика. Она вяжется внутри узлами, копится тут и там, зажимается и слоится. После того как тела колдующих слетались и проникали друг через друга, призывая свои фибры к порядку, внутри ненадолго воцарялся покой. Удовольствие высшего порядка. Не запретное, но доверить кому-либо коснуться своей силы — не то, что он может себе позволить. Не теперь, когда оброс могуществом, способным поглотить кого угодно. Но когда-то это было неописуемо сладко.       — Чего ты так улыбаешься?       — Как я улыбаюсь? — понимает, что отворачивать лицо поздно.       — Недобро.       — Просто ухмыльнулся. Крепкое питьё. У меня голову начало покруживать.       — Приляг тогда.        Не переспрашивая, Сонхва принимает приглашение и ложится подле. Между ними всё ещё поместится пару пьянчуг, но и это обжигающе близко. Капитан повернулся на бок, а чародей, чтобы не стеснять его своим взглядом, смотрел в потолок, расположившись на спине.        За полами его плаща раньше можно было увидеть лишь скромную толику наряда, но теперь он мог вволю похвалиться своим вкусом и изяществом изгибов. Камин растоплен несильно, его тёплый свет ласкает стопы чародея в тонких шёлковых чулках, падает на кожу узких брюк, ползёт по шнуровке корсажа, а затем вдоль швов рубахи, прижавшейся к его телу, и останавливается на мягком вороте, споткнувшись о бугорок на открытой шее.       — Бросай вызов, чародей.       Сонхва задерживает пустую чарку у губ:       — Если бы я не был... ткачом, вороном, магистром… мы бы смогли стать приятелями?       — Я не говорил, что мы не можем стать ими ныне, — сам тянется за бутылём. Чтобы Сонхва за ним не ухаживал и не выглядывал ничего в его глазах.        — Ты не отвечаешь на вопрос, — капризные нотки вплетаются в музыку его речи.       Выпив, капитан молвит неожиданно твёрдо:       — Мы бы не повстречались, если бы ты не был ткачом, а я — солнценосцем, — смотрит, как чародей пусто глядит на пламень, надув губы. — Сколько лет назад ты бы иначе погиб?        Сонхва медленно кивает и освобождает ворот своей рубахи. Разговоры их неожиданно стали душными.       — Не стоит тешить себя мечтами о том, чему никогда не случиться. Такие пустые глупости отравляют разум. Мечтай о том, на что в силах повлиять.        — А я хочу для себя маленькую сказку, — сколь упрямо, столь и потерянно бормочет чародей.       — Я думал, ты слишком взрослый для этого.       — Я тоже так думал.       Что ж, они вполне походили на героев сказа: волшебный ворон с грехом на крыльях и слезами цвета перламутра и тот, кто отвернулся от солнца к луне. Встретившиеся посреди розового моря и прощающиеся всякий раз с горечью. Хонджун вдруг понимает, что не видел вокруг ни одной розы, хотя раньше они цвели на каждом шагу обители. Неужели Сонхва их прячет, не желая возвращать его к воспоминаниям? Или не хочет возвращаться к ним сам?       — Ты всё ещё злишься на меня за те слова? — осторожно выспрашивает Хонджун.       — Да. Но я понимаю, почему ты их произнес. Я не имел права надломить тебя, тем более так резко и грубо.       — Думаю, я потратил свой вызов на расспросы. Задавай ты снова.       — Истина или испытание?       Решает приободрить чародея. Может, шалость всполошит его хоть немного. Хонджун знавал многих, кто, выпив, делался печальным да задумчивым. Наверное, стоило ожидать, что магистр — из их числа.       — Испытание.       Сонхва оборачивается на него, словно подумал, что ослышался. С хитрой улыбкой капитан пожимает плечами.       Пламя становится тише, и Сонхва практически шепчет:       — Назови меня по имени. Знаю, что тебе не можется. Но всего единожды. Прошу.        Пару раз имя чародея всё же срывалось с губ Хонджуна, и каждый раз это случалось само собой. Теперь же, его горло сделалось каменным. Он не хотел расстроить мага пуще прежнего, но выполнить его просьбу правда было тяжело. Будто, пока он кличет его чародеем, между ними есть стена, за которой он в безопасности. Если её разрушить, придётся быть честным. В первую очередь, с самим собой.       — Налей-ка мне сначала.       Чародей не глядя поднимает бутыль в воздух.       — Нет. Руками. Уважь гостя.       Его взгляд — два игольных укола. Чует неладное, но поднимается с подушек и опускается на колени, чтобы разлить питьё по чаркам самому. Хонджун садится рядом. Ударяет своей чаркой о его, тот уже не заботится их морозить. Хрусталь звенит коротко, и они разом запрокидывают свои головы.       — Постой, — скрипуче просит Хонджун.       Убирает чарку из его рук, не касаясь пальцев. Под настороженным взглядом протягивает ладонь вперёд и водружает её поверх шеи чародея. Несильно тянет к себе, заставляя их лбы соприкоснуться. Закрыв глаза, произносит:       — Непросто это всё, Сонхва… — проведя рукой вверх, он чувствует, что волосы его тугие и гладкие, точно перья. — Будь снисходителен, пожалуйста.        Наверное, сейчас он захлёбывается магией.        — Испытание… — тихо шепчет чародей, лишая самого себя этой нежданной радости.       — Сделай то, что тебе больше всего сейчас хочется, — отчего-то собственное дозволение разливается теплом по телу капитана.       В то же мгновение чародей прижимает Хонджуна к себе всем телом. Порывисто, горько, забыв обо всякой осторожности. Сейчас он чувствует себя таким маленьким, совсем крошечным. Некогда великий, а теперь низвергнутый до человека в руках другого человека. И такой счастливый…       — Истина, — не убирая головы с плеча Сонхва, говорит капитан.       — Тебе понравился мой поцелуй?        — Я не могу вспоминать о нём без обстоятельств.        — Это значит нет?       — Это значит, что нега продлилась недолго. И ты… ты не был счастлив тогда, — ладонь в волосах чародея сжимается.       — Ты тоже не был.       Капитан чувствует, как маг начал отстраняться.        — Разве так должно быть?       — Я не знаю, Хонджун… — отпуская, горестно отвечает Сонхва. По сердцу снова разливается тоска. Хоть их связь и кажется высшей ясностью, куда ни глянь — сплошная боль.       Ложится на прежнее место, привычно наполнив чарки магией. Не выпивает разом, а позволяет губам, а вслед за ними и языку с горлом, протяжно гореть.       — … истина.       — Скажи-ка мне вот что. Коли мои сомнения прояснятся — ты ведь исчезнешь?       — Что?        — У твоих ног может быть кто угодно, кого пожелаешь там видеть. Да, чёрт возьми, сам император. Но ты всё подле меня держишься. А что такого ты нашёл? На лицо я самый обыкновенный, характер донельзя скверный, кормиться мной не желаешь. Да и ты... как кружевной платок. А я — напичканная лириумом грязная деревенщина. Хоть я и провёл полжизни в казарме, но пару вещей понимаю. Поэтому спрашиваю: когда буря в моей душе уляжется, ты пропадёшь вместе с ней?       — Нет, — голос Сонхва твердеет, — то, что я не хотел лишать тебя сомнений, не означает, что меня к ним влечёт.       — А к чему влечёт?        — Это уже другой вопрос.        — Истина, — с неохотой выплевывает слова храмовник, злобно дёргая кисточку подушки.       — Неужели ты не считаешь себя красивым?        — Не считаю. От меня дух не перехватывает, стоит только завидеть. Знаю.        — Ты не прав. Лицо у тебя аристократское, ты статный и ладный. Волосы тебе, конечно, обкорнали, но то не зубы — отрастут. У тебя прелестный нос, точёный такой, особенно если глядеть в профиль, как я на тебя сейчас, — он склоняет голову на бок, не скрывая, что любуется, — челюсти не грубые, скулы стремительные. Губы твои изящные, а ямка над ними — точно озерце. Они ещё порой складываются забавно, когда ты думаешь, приподнимают щёки. А когда злишься, у тебя складки на носу собираются, как у котёнка.       — Зачем ты мне это всё говоришь?       — Я повидал много красавцев, — чарка возносится над его лицом и ловит своими гранями пламя, прежде чем пролиться прямо в распахнутые губы чародея, — но те, кто по-настоящему красивы, никогда утверждают такого о себе. Истина.       Больше Хонджун не хочет задавать тот оборванный вопрос. Но новый уже чешет ему язык:        — А что тогда тебе во мне не нравится?       — Такого нет.        — Тебе нельзя лгать.        — Я честен. Ты здесь потому, что ты не побоялся услышать свой собственный голос. Я понимаю, правда понимаю, что на твоей душе, и пусть то звучит кощунством, ведь для тебя это мучение, но сия метаморфоза прекрасна в моих глазах. И... ты мне не наряд, чтобы я тыкал пальцем и указывал на то, что хочу поменять. Ты — человек… живой… сложный, я это принимаю... — наполняет его чарку. — Бросай вызов.       — Истина.       — А тебе во мне что не нравится?        — Разве я могу ответить иначе?       — Тебе нельзя лгать, — с улыбкой вторит Сонхва.       — Что ж… — он делает маленький глоток. — Тебя слишком много порой. А порой мало. Когда ты рядом — чересчур, когда поодаль — не хватает. Я не знаю, чего от тебя хочу, меня просто тянет. То к тебе, то от тебя. Но то — ещё куда бы не шло. Что действительно злит, так это то, что ты не хочешь взять на себя и капли, всё ждёшь, когда я сам решусь, и смотришь своими большими глазами. А я не хочу решать. Не один. Почему ты мне в ладони два сердца вложил? Я просил об этом?       — Я… разве не так верно…        — Думается мне, это совсем не верно, магистр, — допивает горький самогон и оставляет на подносе очередной мокрый круг.       — Истина…       — Ты видел меня во снах?       — Видел.       — Непристойных?       Сонхва позволяет себе нарушить и без того не слишком обязательные к исполнению правила и отвечает на второй вопрос, чтобы не очернить себя:       — Какого же ты невысокого обо мне мнения. Нет.        — Истина, — их разговор начинает походить на фехтование.       — Ты это спросил потому, что видел меня в своих?        — И да, и нет.       — Как это?       — Я видел много роз и их шипов, слышал твой голос, но не видел лица. Я бы не смог его забыть, просто мои кошмары решили его не показывать.       — Благих снов мне с нашей встречи тоже мало виделось... — замечает Сонхва с долгим выдохом. — Испытание, — попытка свернуть с этой тоскливой тропки.       — Ослабь свои шнурки, — капитан кивает в сторону его торса.       — Зачем?       — Мне за тебя еле дышится, — стараясь не краснеть, объясняет тот.       Отставив стопку, Сонхва неторопливо распускает бант, завязанный под его грудью. Ткань корсажа тут же расходится, стоило узлу расслабиться, и она продолжает расползаться от того, как чародей оттягивает шнуровку, одно перекрестие за другим. Если бы глазами можно было пожирать, капитан сейчас не оставил бы от него и кусочка. Он помнит, как рисунок мышц отпечатывался на его рёбрах. Помнит бронзу нежной кожи. И сейчас это вынуждает его воспылать, пробирает тело горячей дрожью.       Он усердно старался не моргать, наблюдая за этим зрелищем, вполне невинным по своей внешней сути, но чувственным до покалывания в затылке. Старался так усердно, что как-то всё же моргнул единожды, да так сладко, что размыкать глаза вновь не захотелось.       Тогда лёгкий ветер заботливо поднял его и заставил встать на ноги. Не покачиваться на ровном месте стало вдруг непосильной задачей.       — Тебе надобно проспаться хорошенько, — мягко произносит чародей в теперь свободно сидящей на нём рубахе.        Повелевает окну приоткрыться и впускает в комнату утреннюю прохладу. В столице давно уже светает.       — А ты? Ты спать будешь? — заплетаясь в собственных ногах, спрашивает капитан с непривычной непосредственностью.       — Подремлю, пожалуй. Гномы знают, что делают. Меня тоже сморило, — подталкивает его к постели.       — Что это за штука висит? — запутавшись в балдахине, вопрошает капитан.       — Это от всяких мошек. И от чего похуже.        Хонджун прищуривается и подносит ткань ближе, чтобы присмотреться. По основе — нить газовая, по утку — нить магии. Его восторгают шёлковые крепости Сонхва. Красиво, донельзя нежно и неизменно смертоносно.       — Эй. А ты куда? — окликает уложившего его чародея, который теперь удаляется.       — О, нет-нет. Я бы не хотел этого.       — Я не стану рук распутать.       — Не это меня тревожит.        — Что тогда?       — Я буду подле твоего ложа, когда ты пожелаешь того в здравом уме. Вот такая у меня прихоть.       — Я помню твоё тело без одежд.       — Не пытайся меня соблазнить, капитан. В этой игре тебя меня никогда не одолеть. Оставлю тебе чашу для омовения. Если желание не будет давать уснуть.        — Чародей!        — Доброй ночи, капитан.        Хонджун оскорблённо ныряет лицом в подушку, пахнущую чабрецом и лавандой. Неслыханное дело! Почто он расхваливал его всю ночь, так долго и так чутко? Чтобы испариться под утро? Как же можно оставлять мужчину горячечным? Что он о себе возомнил? Как посмел отказать?       Из некрепкого сна его вытягивает касание по плечу. То ли прошло несколько часов, то ли всего пару минут. Быть может, чародей одумался?       — Задремал уже?       — Чего тебе?       — Выпей, пожалуйста, — Сонхва протягивает склянку, наполненную жидкостью с густым зелёным осадком.       — Что это?       — Снадобье. Не эликсир, просто травы. Чтобы завтра ты не проклинал всё на свете.        — Не буду я твоё колдовство пить.        — То не колдовство, слышишь?        Встретив упёртый взгляд, решает поддаться:       — Давай ты выпьешь, а я исполню любую твою просьбу, — лишь бы не оставить от этого долгого дня скверную память. Он должен этого не допустить. У них есть так мало хороших воспоминаний, крохотная щепотка. Он не даст им затеряться в головной боли и подступающей тошноте. Уже сегодня Сонхва воюет с завтра и так просто не отступится.       — Что угодно могу попросить?        — Да.        — Даже если это будет трудно выполнить?       — Море я высушить не смогу, как бы ни старался.       — Почто мне это сдалось.        — Не тяни.        — Сначала моя часть уговора.       Опустошает склянку долгим глотком. Толчёные травы остаются на языке, и Хонджун с усилием сглатывает их.        — Гадость.       — Не спорю. Я слушаю.       — Надеюсь, что в этот раз ты отнесёшься к нашему уговору порядочно, чародей.        Он берётся за край рукава Сонхва и всё трёт его между пальцами, пока говорит:       — Если завтра я... отрекусь от всего этого… — бормочет он глухо. — Если скажу, что снова совершил ошибку… — вдох, сдавленный грядущим сожалением. — Ты не верь. И не забывай, — мизинец касается ладони чародея, — обещай, что не забудешь меня.       — Как я могу помнить что-то иное, — отвечает Сонхва, не дыша. Его руки тянутся, чтобы прижать к груди эту глупую, пьяную голову, но он усмиряет сей порыв.       Всего этого ему не забыть вовек. Что бы то ни значило, значило оно уже чрезвычайно много.