should've run for the hills

Джисон украдкой смотрит на Минхо, и ему хочется своровать с его губ эту восхищенную улыбку и блеск в глазах, с которыми он никогда не смотрит на него. Ему хочется подсесть к нему под бок и дернуть за расстегнутый воротник рубашки к себе – ближе, в собственные объятия. Плевать, что они все потные из-за духоты в баре или что от Минхо пахнет пивом вперемешку с острыми орешками и его духами. Хочется оказаться третьим лишним между Минхо и Хёнджином – вероломно влезть в узкое пространство между их телами, отгородить друг от друга. Стать тем, к кому вместо Хёнджина Минхо будет льнуть. Джисон молча сидит напротив, скрестив руки, и исподлобья смотрит. Наблюдает. И не делает ни шага. Никогда. Это длится месяцами. День за днем, день за днем он все сильнее тонет в океане из собственных чувств. Они запутаны и непонятны даже ему самому – и чем глубже он оказывается, тем меньше его измученным легким достается кислорода. Из этой пучины к поверхности путь всегда один – вслед за рукой Минхо, которая тянется к нему будто из другого мира. У Минхо они, эти руки, всегда мягкие, но костяшки в ссадинах из-за бокса. Вечно теплые ладони, сухие и цепкие, вытягивающие не только Джисона с насиженного места, но и его душу откуда-то с самых глубин часть за частью. За них очень удобно хвататься; когда держишь их – ощущаешь под ребрами трепет, словно это не просто чьи-то руки, а настоящее сокровище; когда наблюдаешь за ними – не можешь отвести взгляд, будто боишься упустить малейшую деталь. Как когда Минхо танцует или просто разминает пальцы после того, как переписал большую лекцию за единственный перерыв. Когда крутит ими ручку и перебирает манжеты свитеров. Когда расчесывает свои волосы этими самыми пальцами. Джисон очень хочет, чтобы ему было дозволено прикоснуться к ним самому – и к волосам, и к пальцам. Пригладить, сжать в собственных руках, позволить проскользнуть вдоль нежной кожи на внутренней стороне запястья. Когда поправляет пирсинг в ушах. Джисон не может отделаться от желания подцепить каждое из стальных колечек зубами – или хотя бы лизнуть их. Осторожно пройтись языком по горячему уху, ощущая контраст с твердым металлом, вобрать в рот мочку, оставить нежный поцелуй за ней. А потом ниже, ниже и еще ниже. У Минхо очень чувствительная кожа – розовеет сразу, лишь дай повод. Джисон иногда фантазирует, как бы выглядела его шея, если бы он покрыл ее поцелуями и ласковыми укусами целиком: от уха до уха, от подбородка до самой яремной впадинки. Или насколько это понравилось бы Минхо: он бы тяжело дышал, подставляя шею, чтобы Джисону было удобнее? Прижимал бы ближе к себе? Позволил бы ему двинуться дальше? Каково было бы расцеловать все его тело? Эти размышления порой останавливаются на границе с навязчивыми мыслями. Джисон всегда отвлекается, разглядывая Минхо или просто думая о нем. Зато его внимание намертво фокусируется, когда Минхо этими же бережными пальцами поправляет Хёнджину поплывший макияж под глазами или растрепавшиеся волосы. Его прикосновения мягче перышка, точные и заботливые. Это видно даже под мерцающим светом стробоскопа в клубе. Почему-то у них двоих было так принято: приводить друг друга между делом в порядок, даже если они были в состоянии сделать это сами. Уборные буквально в десяти шагах от них. И… черт подери, Джисон хочет перестать злиться и ревновать из-за этого. Но он злится и ревнует каждый раз, потому что вся нежность и открытый взгляд Минхо – не для него. Все подобные мгновения – не с ним. Минхо не будет утирать ему потекшую подводку, сосредоточенно приоткрыв рот, и не будет напоследок почесывать под подбородком, как кота. А Джисон, глупец, все равно влюбился по самые уши во все то, что никогда не принадлежало ему. И даже ему не предназначалось. Такой вот придурок.

𓇢𓆸

Они с Хёнджином подружились практически сразу, как познакомились. Общие занятия сталкивали их с первого дня, и прошло совсем немного времени, прежде чем они слиплись в неразлучный дуэт. С ним было весело и легко: у него хорошее чувство юмора и беспечный подход к жизни, благодаря которому их дружба никогда не тяготила Джисона. До момента, пока однажды он не познакомился с его соседями по комнате. Джисон собирался в торговый центр, чтобы немного освежить гардероб к лету. Хёнджин вызвался помочь. Джисон ждал друга на его кровати, когда дверь в комнату распахнулась, впуская двух человек в спортивной одежде с сумками. Одного из них Джисон уже знал – это Чанбин. Время от времени они даже встречались втроем за обедом. Хёнджин и сам много рассказывал о нем: что Чанбин помешан на спортзале и правильном питании, что пытается заманить его ходить тренироваться вместе, что взял его под крыло, потому что был старше. Второго же Джисон видел впервые в жизни. – О? У нас гости? – спросил он. Голос звучал удивленно, но был миролюбивым и мягким. Приятным. Джисон подорвался, чтобы поприветствовать старших как положено. – Хёнджин сказал мне подождать его здесь. Я Джисон, его друг, – пояснил он, а затем застенчиво обратился к незнакомому парню: – С Чанбин-хёном мы уже знакомы. А ты… – Ли Минхо, – ответил он, и тогда образ в голове Джисона впервые приобрел имя. Он поклонился старшему еще раз. – Приятно познакомиться, Джисон. – И мне тоже, сонбэним. – Ай, можно просто Минхо-хён, – добродушно поправил его Минхо, помахав ладонью, и Джисон скромно кивнул ему, не сдержав улыбки. Что-то в том, как его имя звучало именно голосом Минхо, произнесенное с его интонацией и манерой, подцепило Джисона на крючок, как глупую рыбешку. Это хотелось услышать еще раз. Мягкое, едва ли не ленивое. Минхо улыбнулся ему одним уголком губ, склонив голову. В этот момент в комнату вернулся Хёнджин. Он торопливо смел в сумку заранее приготовленные мелочи, поправил волосы и схватил со спинки кресла бомбер. Кивнул Джисону, чтобы тот шел за ним. – Мы ушли, – бросил Хёнджин за плечо, уже почти выйдя из комнаты, как вдруг развернулся и спросил: – Вы же присоединитесь к нам вечером, как мы договаривались? – Да, все в силе, – кивнул ему Минхо, увидев кивок Чанбина, а потом снова посмотрел на Джисона. Он пошевелил пальцами в знак прощания и легко улыбнулся. – Повеселитесь. До вечера, Хёнджини, Джисон. Уже на пути к автобусной остановке Джисон узнал, что Хёнджин планировал познакомить его со своими соседями по комнате в этот день. Они договорились встретиться в баре неподалеку от общежития после того, как закончат с покупками. Джисон никогда не верил в любовь с первого взгляда или в то, чтобы абсолютный незнакомец мог вызвать симпатию с самой первой встречи. И до сих пор не верит. Но уже тем вечером, раскручивая бутылку соджу вокруг своей оси и чувствуя жар на лице, Джисон не мог оторвать взгляд от Минхо. Он был смешливым, веселым и немного вредным, но в хорошем смысле. Пользовался любым поводом, чтобы с удовольствием подразнить Джисона или своих соседей по комнате. Заплатил за всю их выпивку и закуски без лишних слов, а на прощание промурлыкал “до встречи, Джисони” и потрепал по макушке. Как будто они были знакомы далеко не первый день. Когда Минхо улыбался, лениво шагая с ними в сторону общежития, его щеки, чуть порозовевшие от алкоголя и тепла бара, красиво подсвечивались фонарями у дорожки. Их оттенок особенно хорошо сочетался с нежными лепестками сливы, застилавшими землю и все скамейки на аллее. Явление такое же мимолетное – и такое же незабываемое. Если бы Джисон умел, нарисовал бы это мгновение сотню раз. Джисон так и не смог разобраться, из-за чего румянец отказывался покидать его собственное лицо, даже когда он почти уснул – был тому виной алкоголь или же человек, из-за которого он почувствовал непривычное волнение в сердце. Если бы он только знал, к чему это приведет, то отнесся бы к своим чувствам серьезнее. Прирезал бы их на корню, возможно. А возможно, у этого монстра под его ребрами и вовсе никогда не было прорехи в броне, чтобы Джисон был в состоянии одолеть его.

𓇢𓆸

Первая общая встреча вскоре превращается в две, в три, а затем сборы в баре становятся их своеобразным ритуалом. Они видятся за парой бутылочек пива, пересекаются в университете на длинных перерывах, ездят развлекаться в центр города и ходят время от времени в клуб. Минхо присутствует почти каждый раз, только если не занят на работе. Вечера без него проходят для Джисона не так весело. И в то же время, переживать их немного легче. Невозможно так быстро находить с другим человеком одну волну, но им с Минхо, похоже, это удалось: из полных незнакомцев они в рекордные сроки превращаются в хороших приятелей, а потом и друзей, которым не нужно обязательное присутствие других людей, чтобы хорошо провести время. Им не нужны Хёнджин и Чанбин, чтобы пересечься в кофейне недалеко от кампуса после пар или сходить в караоке на выходных. Находиться рядом с Минхо – это как гулять в парке развлечений: он многогранный и яркий, немного безумный в самом лучшем смысле этого слова, шумный в один момент и притихший в следующий. Пускающий по венам дофамин и адреналин. И вызывающий привыкание. Или, скорее, зависимость. Привязаться к Минхо было проще простого. Не делая ничего намеренно, он с самого начала вызывал у Джисона ощущение абсолютного уюта. Почти что безопасного места, где его принимают таким, какой он есть, и за это ценят. Где кто-то относится к нему с таким же уважением и интересом, которые испытывает и сам он. Все пошло под откос немного позже. Тогда, когда тяга Джисона проводить с Минхо как можно больше времени переросла во влюбленность. Но оказаться в таком положении тоже не составило труда. Более того, этот процесс оказался неконтролируемым и неизбежным. Как минимум в случае Джисона. Влюбиться в Минхо было легко. Так, как сияют его глаза от удовольствия, не сияют больше ничьи. Никто больше не улыбается так, как он, и не выражает свои эмоции, как он – полутонами и оттенками, на кончиках пальцев и в небольших улыбках и наклонах головы. Он весь такой: как будто наполовину скрыт в тени, как будто во всем у него есть обратная сторона, которую никому не позволено видеть. И это не позволяет отвести взгляд – вдруг тебе он ее приоткроет? Никто больше не обладает такой красотой, как он. Минхо наверняка сотни раз слышал, что красив, и это ни для кого не новость, и все же Джисон каждый раз видит его, как впервые. Каждая его черта словно высечена с точным математическим расчетом. Его лицо хочется рассматривать даже тогда, когда все мельчайшие детали уже выжжены у Джисона на изнанке век; и удивительно, но каждый раз можно отыскать что-то новенькое. Например, россыпь едва заметных веснушек на его носу, стоит Минхо пересидеть на летнем солнце, или три родинки у него под ухом, совсем рядом с линией челюсти, напоминающие пояс Ориона. Джисон здесь упрямо видит тонкую связь на грани иронии: Минхо для него такой же необъятный и завораживающий, как целый космос. Со своими галактиками и созвездиями. Это толкает к обрыву. И, сам того не подозревая, Минхо проверяет остатки терпения Джисона на прочность. Видит Бог, он держится из последних сил, когда идет позади Минхо, а тот стряхивает с плеч джинсовку и треплет отросшие волосы на загривке, довольно потягиваясь. Под лоснящейся кожей перекатываются объемные мышцы его трапеций, почти не скрытые тонкой майкой, и оголяется трогательный участок на шее над самым ее воротником. Жалкие пять сантиметров, три или четыре позвонка, от вида которых Джисона шпарит кипятком по пальцам, губам. Как легко было бы приземлить туда влажный поцелуй. Хотя бы однажды прижаться губами и заставить Минхо вздрогнуть от мурашек вдоль позвоночника. Одно лишь воспитание удерживает его, когда Минхо рядом – когда он ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Так Джисон чувствует неизменный аромат чужих духов: что-то сложное, как и сам Минхо, и идеально ему подходящее – такое же запоминающееся и стойкое, как его характер; знает, как пахнет его масло для волос. А еще видит все маленькие морщинки и бисеринки пота, собирающиеся на шее и висках. Маленькое пятнышко от острого бульона на любимой рубашке Минхо. Когда Минхо так близко, желание захапать его в свои руки становится больше Джисона. От нужды тело гудит, как трансформаторная будка, и кажется, будто единственное спасение – это хотя бы на мгновение ощутить под пальцами чужую кожу. Этим Джисон оправдывает свои импульсивные движения в сторону старшего. Когда хватает его за запястье и тянет за собой, когда кладет руку на плечи и сталкивается с ним висками, пока они голосят в один микрофон в кабинке караоке. Или когда сам тянется, чтобы поправить ему растрепавшуюся челку. Минхо всегда забавно хлопает ресницами, когда Джисон осторожно подбирает прядки у его бровей и отодвигает в сторону. Джисон почти шлепает себя по рукам, чтобы напомнить: прикасаться нельзя. Даже думать нельзя о том, чтобы прикоснуться – будь то поцелуи или хотя бы кончики пальцев. И все равно думает, и все равно прикасается, ощущая себя преступником. Ему одновременно стыдно и не стыдно. Это не твое. Не тебе. Не для тебя. Влюбленность Джисона перерастает в огромного прожорливого монстра под именем Любовь стремительно. Она становится всепоглощающей и немного дикой – даже отчаянной. Она выжигает ему все внутренности дотла и искрит на нервных окончаниях: он не чувствует ничего и чувствует слишком много сразу. Это полный отстой. И одновременно едва ли не благословение. Любить кого-то вроде Минхо – это как остановиться под летним ливнем, с широкой улыбкой подставив лицо каплям, но потом неделю валяться в постели с простудой, потому что весь вымок и продрог, возвращаясь домой без зонта. Как втянуть в рот порцию вкуснейшей лапши в конкретном ресторане, в который неделями хотел попасть, но обжечь рот так, что язык ничего не почувствует еще дня три. Как буря эмоций, которая вихрится у Джисона под ребрами жгучим теплом, но она такая огромная, что действует на организм, как яд. – Джисони, пойдем потанцуем, – раздается ему в ухо. Горячий, влажный шепот прямо в кожу, потому что вокруг грохочет музыка, а иначе совсем ничего не слышно. От него волна мурашек скользит от загривка до самой поясницы. Любые гнетущие мысли со свистом вылетают из головы. Минхо сияет поддатым румянцем и искорками в темных глазах, а огоньки стробоскопа танцуют по его влажной коже. Он такой невыносимо красивый, что Джисону впору расплакаться. Но он лишь позволяет утянуть себя на танцпол и зачарованно улыбается, наблюдая за Минхо. От старшего пахнет сладкими коктейлями, цитрусами и алкогольной горчинкой. На уголке верхней губы осталась пара крупинок от сахарного ободка на стакане. Он слизывает их, не прекращая кособоко улыбаться, и притягивает Джисона еще ближе за обе руки. Он даже немного испытывает благодарность – не оближи Минхо этот сахар, Джисон бы изо всех сил боролся с желанием сделать это самостоятельно.

𓇢𓆸

Есть причина, почему Джисон не очень любит ходить в клубы. В духоте шумного помещения, перемешиваясь с полумраком, теряется граница между явью и фантазиями. Собственные и чужие желания перемешиваются, но результат такой реакции совершенно не предсказуемый. Можно получить устойчивое и безопасное соединение. А можно – гремучую смесь, которой хватит даже намека на искру, чтобы сверкнуть обжигающей вспышкой и спалить все до углей. Или размозжить чье-нибудь сердце в кашу. Например, Джисона. Хёнджин сидит рядом, пьяный и веселый, и обвивает руками его плечо, как коала. Он покачивается в такт попсовой мелодии, сведенной с драм-н-бэйсом, и его хихиканье расходится вибрациями по телу. Минхо немного развлекает их с танцпола. Он выпендривается навыками в танцах, собирая вокруг себя небольшой круг, а на самом долгожданном моменте песни дурачится и встает в смешные позы, руша весь свой образ крутого горячего парня. Хотя это не мешает Джисону. Он неотрывно наблюдает за старшим, ощущая сухость в горле и зуд в ногах. Ему очень хочется оказаться на танцполе. Он готов позориться и нелепо шевелить конечностями, если Минхо будет рядом. Если будет следить за ним и подхватывать движения. Если после этого они смогут станцевать лишь вдвоем, держа друг друга. Но Джисон видит, что Минхо заинтересован не в этом. Не в нем. От него пышет желанием, и Джисон ощущает эти волны собственным телом. Им хочется поддаться – подчиниться, и достаточно будет лишь одного слова, – но они предназначены для другого человека. Для того, кто сейчас обтирается горячей щекой о плечо Джисона и рьяно поддерживает Минхо в паре метров от них. Это первый раз, когда правда становится такой очевидной для него. И единственный, потому что Джисону хватает понятливости, чтобы потом закрывать глаза на то, что он не хочет видеть. – Вам понравилось? – щебечет Минхо, оказываясь рядом. Он раздевается до тонкой футболки под свист вернувшегося Чанбина, весь блестит от пота и тяжело дышит. Счастливый озорной взгляд старшего прикован к Хёнджину, а Джисон вот-вот задохнется. Хотя, может, оно и к лучшему. – Ты такая горячая штучка, хён! – смеется Хёнджин, активно кивая, и щипает Минхо за бок. Другие, может, и не заметили бы, но лицо старшего вмиг становится мягче после этих слов. Что-то в его ухмылке и взгляде меняется. Как будто он смутился. Как будто желал услышать эти слова именно от Хёнджина и наконец-то услышал. Джисон елозит на месте, ощущая неприятный ком в животе. Минхо наклоняется к ним, и его взгляд все еще, черт побери, на Хёнджине. Он тянет руки, чтобы потрепать их обоих по макушке, а потом игриво обводит линию чужого подбородка. Джисон выпутывается из хватки друга, внезапно желая оказаться от них как можно дальше. – Снимите уже комнату, – ворчит он и преувеличенно морщится. Хёнджин рядом шумит, несогласный, Чанбин задумчиво ухмыляется в свой стакан, наблюдая. Минхо переводит взгляд на Джисона и чуть наклоняет голову к плечу. – Не обижайся, Джисони, – воркует он, растягивая рот в улыбке. В это же мгновение все остальное отходит на второй план, пускай и ненадолго. – У меня и для тебя немного есть. – Я не… Минхо резко наклоняется, кладет теплые мягкие ладони ему на щеки и сильно, но осторожно сжимает их под непонятные умиленные звуки. Он с удовольствием наблюдает, как губы Джисона смешно надуваются вместе со щеками, и радостно смеется. – Ты так похож на рыбку-фугу, – ласково бормочет он и напоследок щипает его за щеку, все еще улыбаясь. – Мило. Джисон даже не дышит все это время – только и может, что хлопать глазами. Ему срочно нужно вспомнить, как это делать. Что бы он ни хотел сказать, он уже не помнит, что это было. – Ай, хён, – лишь ноет он для протокола и растирает лицо. Минхо все еще доволен своей пакостью. Благодаря приступу смеха друзей его паника остается незамеченной. Как и то, что все его лицо вспыхнуло розовым. Всасывая через трубочку остатки коктейля, он следит за тем, как Минхо плюхается на диванчик рядом с Хёнджином и кладет голову ему на плечо, игнорируя чужое ворчание. Хёнджин, Хёнджин, Хёнджин. Неприязнь и злоба по отношению к другу вдруг стискивают Джисону горло у основания. Он чувствует, будто его вот-вот стошнит.

𓇢𓆸

– А где Хёнджин? – спрашивает Джисон, наклонившись к чужому уху. Его губа всего лишь задевает колечко в мочке, но ощущение такое, будто ее обожгло раскаленным металлом. Они пришли в клуб одной компанией, а теперь Джисон не видит рядом ни Чанбина, ни Хёнджина. После этого вопроса беззаботное выражение лица Минхо немного оттаивает, оголяя настоящие эмоции. – Понятия не имею. Где-то здесь, – Минхо сдает сам себя, даже этого не понимая, встряхивает вспотевшую челку и цокает языком. Джисон не слышит наверняка, но уверен в этом. Старший осматривает толпу вокруг них, убеждаясь в своих словах, а затем возвращает взгляд. Весь смягчается, и от этого Джисон немного тает. Минхо треплет его по волосам, скромно улыбаясь. – Сейчас я хочу потанцевать с тобой, Джисони. Мы давненько не веселились вдвоем. Вот оно. В этот момент темная мерзкая жадность поднимает голову. Минхо нужен не Джисон – это прискорбный факт. Но иногда, в вечера, похожие на этот, Джисону выпадает возможность почувствовать себя везунчиком. Это хорошие дни – когда все внимание старшего достается лишь ему. Когда он может ненадолго представить, что между ними больше никого нет. Что Минхо тоже хочет и любит именно его. Джисон – эгоист, и он цепляется за каждую особенную улыбку и полуулыбку, обращенную к нему. Каждая искра, сверкнувшая в чужих глазах, тотчас переливается в его собственных. Когда Минхо держится за него так, словно иначе пропадет, сердце у Джисона в груди замирает, сбиваясь с ритма, и бьет по ребрам уже не так, как секунду назад. Кажется, что с каждым подобным скачком оно все сильнее приближается к своей смерти. И хрен с ним, думает Джисон. Он позволяет эфемерному чувствую счастья постепенно овладевать телом, пока они прыгают под популярные попсовые песни и выкрикивают знакомые строчки. С каждым следующим треком чувство становится все менее призрачным. Обретает физическую оболочку, похожую на мыльный пузырь. Когда энергичная песня сменяется более томной и чувственной, тонкая пленка замыкается, ограждая от них весь остальной мир. Ловушка, расставленная специально для Джисона, захлопывается. Потому что он придурок, который сам же в нее и шагает. – Люблю эту песню, – вдруг выдает Минхо, убирая со лба взмокшие волосы. Освещение с яркого сменяется на приглушенное красно-фиолетовое, погружая всех на танцполе в тягучую атмосферу. Глаза Минхо ловят блики стробоскопа и сверкают так, словно их яркость выкрутили в фоторедакторе. Джисон сухо сглатывает. Он неземной. Как далекая звезда, которая по неизвестной причине почти приземлилась Джисону прямиком в руки. – Мне нравится начало. Сбрось потом название, – лишь удается ему ответить, и Минхо в ответ активно кивает в такт битам. Есть что-то в том, чтобы смотреть, но не трогать. Особенно, когда Минхо в своей стихии: прикрывает глаза и двигается в ритм музыки, словно его тело идеально чувствует ее настроение и каждый звук. Джисон никогда не находит в себе хотя бы крупицу смелости, чтобы потревожить его в такие минуты. А ведь это было бы так просто. Всего один шаг, одна секунда, один выдох и один взмах ресниц – вот настолько Это близко. Темные глаза Минхо в полумраке клуба напоминают бездонные ямы, и Джисон проваливается в них с мазохистским удовольствием. Минхо всегда неотрывно наблюдает за ним, гипнотизируя – будь то момент, как сейчас, или их встречи, когда Джисон безостановочно лепечет о чем-то. Минхо внимательный и цепкий. Хотя настоящие чувства Джисона почему-то никогда даже на мгновение не замечает. Джисон под его вниманием горит, горит, горит, и насколько это приятно, настолько же и больно. Этого слишком много и одновременно слишком мало. Минхо одновременно слишком близко и слишком далеко. Казалось бы – протяни руку, возьми за запястье да притяни ближе, но этого будет недостаточно. не твое не твое не твое Джисон гадает, как сильно ему бы снесло крышу, если бы все его фантазии и потаенные желания вдруг обратились реальностью. Если бы Минхо, оказавшись рядом, зарылся пальцами в волосы у него на затылке, откинул голову назад и улыбнулся ему, как только он умеет. Начал бы напевать свою любимую песню, блаженно растаяв в объятиях Джисона. Возил бы руками по его телу, подцеплял краешек футболки, чтобы прикоснуться к низу живота, или с нажимом гладил трапеции и бицепсы. Джисон поверженно выдыхает и зажмуривается, отсчитывая десять счетов под бочку на фоне. Или это так глухо стучит его собственное сердце в ушах? перестань думать об этом Как просто было бы тогда податься чуть-чуть вперед и наконец поцеловать Минхо. Искусать его губы до красноты и заставить задыхаться, или раздразнить, вынуждая следовать за его ртом, чтобы продолжить поцелуй. Схватить так крепко, чтобы Минхо послушно прогнулся и прильнул ближе. Почему-то Джисон уверен, что Минхо именно такой – разваливается в руках, требует и жаждет. Его хочется надломать, чтобы впредь Минхо искал лишь одного Джисона: его рук и его губ. Джисон не должен думать так и подобного хотеть тоже не должен. Минхо выпил и влюблен в другого. Джисон не имеет права претендовать на что-либо из этого. Он ругает себя, но мало что может поделать, когда наблюдает за человеком, к которому испытывает такую жгучую любовь, что никакой лед уже не поможет остудиться. Минхо отстраняется на шаг, чтобы станцевать руками какую-то мудреную связку из вога, когда мелодия сменяется. Джисон против воли расплывается в нежной тоскливой улыбке, когда старший хихикает, запутавшись в том, как скрестить пальцы. В итоге он просто кладет ладони Джисону на плечи и пробегается пальцами по оголенной шее, не прекращая пританцовывать из стороны в сторону. Джисон обугливается по краям, но не делает ничего, чтобы это прекратилось. Как же он безнадежно в него влюблен. От силы этого внезапного осознания даже начинает покалывать в носу. Как просто было бы сейчас немного повернуть голову и поцеловать Минхо. Собрать сладость коктейлей с его языка и самому опьянеть, чтобы забыть к чертовой матери все то, что происходит. Поцеловать его так крепко и глубоко, чтобы помутнело в глазах и ослабли колени. прекрати, блять, думать об этом, придурок Подобное толкает в обрыву еще сильнее. Джисон почти может почувствовать, как почва крошками сыпется у него под носками. Это не должно ничего значить ни для кого из них. Просто танцы телом к телу в клубе – все вокруг так танцуют. Для Минхо это ничего не значит. Почему тогда для Джисона это значит так охренительно много? Это неправильно. Они должны перестать. Но это все равно происходит снова и снова. Джисон становится заменой и и представляет, что так и должно быть. Что нет никакого Хёнджина и чувств старшего к нему. Даже унижение из-за этого не чувствует – вторым планом маячит лишь досада, что на самом деле он не “номер один”. О, он всегда по полной пользуется шансом побыть “номером один”. И даже если чувствует себя ужасным другом и человеком после подобного, не может себе отказать. Слишком уж велик соблазн. К моменту, когда они снова находят Хёнджина и Чанбина в толпе, чугунная усталость повисает на конечностях Джисона оковами. У всего ведь есть предел, правда? У терпения Джисона, значит, он тоже должен быть. Где-то там. Там же, где и его смелость, судя по всему.

𓇢𓆸

Жгучая обида и ревность становятся Джисону верными спутниками. Без них не обходится ни одна встреча с друзьями, куда бы они ни пошли, что бы они ни делали. Это сводит с ума. Его бесит, что Хёнджин относится к вниманию Минхо, как к данности. Пропускает намеки, которые для Джисона горят сигнальными огнями, или отшучивается на все серьезные слова в свой адрес. Тогда Джисон понимает еще одну вещь: Хёнджину любовь Минхо не нужна. Это поджигает еще больше злобы по отношению к другу. Как он может не замечать чувства Минхо? Как может не нуждаться в них? Как может вынуждать Минхо из-за них мучаться? Он ничего не делает с ними, потому что слепой и глупый, или потому что он специально игнорирует все знаки? Хёнджин морочит Минхо голову. Или не морочит, и это все лишь неверный образ со стороны, но он делает ему больно. В один вечер он все время рядом, а в следующий – уходит на сорок минут “подышать воздухом”, на деле мило общаясь с симпатичной девчонкой, чтобы в итоге уйти провожать ее до дома. Джисон знает, чем кончаются такие его знакомства. С той девушкой они еще месяца полтора встречались, прежде чем решили остаться друзьями. А с парнем до нее у Хёнджина была одноразовая интрига. Он не может винить друга ни в чем – это его жизнь и его чувства, которые он может испытывать к кому угодно. Он никому ничего не должен. И все же Джисон винит его и злится – ему невыносимо наблюдать за Минхо, который по природе таков, что любые детали замечает и делает верные выводы. Ему невыносимо, потому что Хёнджин купается в заботе и ласке старшего, когда ему хочется, отвечает на нее тем же, если настроение есть, а в следующее мгновение чужое внимание уже ничего для него не значит. Однажды внутри Джисона просто что-то обрывается. Это происходит одним обычным вечером, когда они сидят в комнате для занятий на первом этаже общежития. Быть может, то были невидимые нити, что держали его самообладание. Они же разделяли его дружбу с Хёнджином и любовь к Минхо. Все теперь перемешивается в кашу: любовь, ненависть, зависть, нежность, ревность и отчаяние. Всего слишком много. Джисон видит взгляд Минхо, полный восхищения и обожания – такой теплый и ясный. Видит тот самый румянец на его щеках, сияющий под мягким желтым светом ламп. Видит, как все его тело неосознанно тянется к Хёнджину, чтобы быть ближе. Ненавязчиво, но очевидно – как минимум для Джисона. Минхо перебирает манжеты мягкого кардигана, обсуждая с Хёнджином какую-то чепуху, а у Джисона кружится голова. Возможно, он уже так надавил на карандаш, что поломал весь стержень. почему это не я? Все, что он чувствует, это как его грудная клетка до саднящей боли сдавливает легкие, и как воздух застревает в трахее. Как печет глаза от злобы. Она колючая и точечная, подрагивает в пальцах. А потом Хёнджин украдкой обращает внимание и на Джисона: вскидывает равнодушный взгляд, будто видит его насквозь, и знает о каждой его крамольной мысли. Может, Джисону и мерещится, а может и нет, но Хёнджин кривит губы, словно насмехается. Посмотри, что есть у меня, а тебе не достанется. Потому что это не для тебя. Да пошел ты к черту, Хёнджин, думает он, сжав челюсти. Никому не нужная любовь рвется из Джисона наружу, когда Хёнджин отталкивает Минхо снова и снова. Старший всегда в такие мгновения замирает, широко распахнув глаза, но потом быстро берет себя в руки, хотя взгляд его тускнеет. А Джисон-то, он как верный пес: готов по одному лишь мановению руки примчаться Минхо в ноги, готов загрызть любого, кто захочет обидеть его или причинить боль. Лишь бы позвал. И давным-давно бы сказал Хёнджину пару ласковых – да вот только нельзя. И совесть не позволяет – они же друзья. Вроде как. Даже если теперь между ними присутствует ощутимая пропасть, через которую никто не торопится перебрасывать мост. А взгляд Минхо на него и вовсе сродни рывку поводка, от которого ошейник впивается в шею. Нельзя. Наблюдать за этим – все равно что созерцать огромное цунами, от которого уже никуда не убежишь. С которым ничего не сделаешь. Хаос в конце игры в “горячо-холодно” – отвратительная аксиома, увековеченная в лабиринтах чувств. Черт подери, Минхо перед Хёнджином уязвимый почти до критической точки, когда лишь один шаг отделяет от взрыва. Такая уязвимость могла бы искрить на проводах линий электропередачи и тлеть фитилем в сантиметре от взрывчатки. Она могла бы питать города, а могла бы и спалить их дотла. Даже если Минхо и проявляет ее в своем стиле: полупрозрачно, ненавязчиво, полутонами и на кончиках пальцев. Чертовому Хёнджину лучше бы ценить, что Минхо такой откровенный с ним. Не то чтобы с Джисоном он нечестен. Отнюдь; просто Джисон тоже не дурак. Либо дурак, но не настолько, чтобы не замечать, как отличаются два Минхо, которыми он может быть. Для Джисона у него толчки в плечо и кулак в кулак, шуточные попытки устроить боксерский поединок, ворчание, потому что тот опять пытается стащить последний кусочек десерта с чужой тарелки, несерьезные споры, потому что напиток Минхо вдруг оказывается вкуснее, чем у Джисона. Десятки, если не сотни, смешных видео в чате, столько же просмотренных вместе фильмов в истории браузера и мест, которые они посетили вдвоем. Бесчисленные прогулки и откровенные разговоры о жизни и ее смысле, но всегда в границах “безопасного”. Для Хёнджина у него припасены самые мягкие выражения лица и самые ласковые взгляды, в которых плещется обожание. Для него – честность и открытость, бережность, нежная надежда; нога, несмело занесенная над призрачной точкой невозврата. Почти каждый человек наверняка втайне мечтает, чтобы хоть кто-то смотрел на него вот так. И так относился. Эти двое отличаются так сильно, но все же соединяются в одном человеке. Джисон пытается понять: кто из них реальнее и ближе к истине? Или оба они – настоящие, и это просто Джисон неудачник, которому выпал короткий жребий? Как же он хочет отыскать хоть какой-нибудь способ привлечь к себе внимание того, второго Минхо. Хоть что-нибудь, что повернуло бы его лицом к нему, к Джисону. Убедило посмотреть на него иначе, чем просто на близкого друга. Увидеть его и пожар в его груди. Джисон ради этого готов на многое. Если так подумать, он и в лепешку расшибется, если это поможет. Ох. Он действительно безнадежен, не так ли?

𓇢𓆸

Да, случай позволяет ему однажды ощутить собственную абсолютную безнадежность в полной мере. Одним вечером его телефон нарушает сосредоточенную тишину комнаты. Двое других его соседей молчаливо готовятся к финальным тестам, как и он сам. – Хён? – Джисон косит взгляд на часы: начало двенадцатого ночи. Старший обычно в это время уже спит, если у него не появляются незапланированные дела. – Привет, Джисони. Как дела? – голос его звучит наигранно бодро, но ужасно дрожит, как будто Минхо на грани. Джисон откладывает ручку в сторону и плотнее прижимает телефон к уху. – Минхо-хён, что-то случилось? – осторожно спрашивает он, игнорируя вопрос. Надлом в Минхо ощущается так сильно, будто произошел и в самом Джисоне. Неизвестная тревога сразу ворочается в животе. На том конце линии слышится шорох и судорожный вздох. Джисон ловит каждый звук. – Нет, все в порядке, я просто… – бормочет он, усмехается и замолкает на пару секунд. Будто пытается взять себя в руки. – Может, хочешь поделать что-нибудь? Ну, или можем сходить до круглосуточного и там посидеть? Что угодно. – Хён, – медленно, с нажимом произносит Джисон. Прочищает горло. Еще раз смотрит на время. – Уже поздно. – Ладно. Да, ты прав. Прости, что так поздно позвонил. Я даже не знаю, зачем сделал это, – Минхо сбивчиво тараторит и шумно дышит. Несколько секунд Джисон взвешивает варианты, прикусив губу. Он никогда прежде не слышал в голосе Минхо столько отчаяния и мольбы. – Хён, – опять, – мне прийти? В трубке долго стоит молчание. Даже чужого дыхания не слышно. Джисон уже хочет проверить, не сбросился ли звонок, когда он слышит всхлип и тихую просьбу, жалобный шепот: – Джисони. Приди, пожалуйста. Оно держит его за глотку всю дорогу до комнаты Минхо. Тревога стягивает узлами грудь и живот и кажется, что пятиминутный путь по коридорам растягивается на несколько часов. Джисон, может, и дурак, но почему-то он уверен, в чем дело; знает наверняка причину, почему Минхо позвонил. И как бы сильно он ни гневался и ни ревновал его к Хёнджину, как бы сильно он ни хотел сейчас навалять тому по морде, одна-единственная мысль отрезвляет его и заглушает остальные: Минхо сейчас нуждается именно в нем, в Джисоне. Он такой наивный и влюбленный придурок, и он знает, знает, что в конце концов пожалеет, что мчится к Минхо сломя голову, но просто не может не. Минхо не теряет своей красоты, даже когда у него покрасневший опухший нос. Грязная, неуместная мысль усаживается у Джисона в голове, будто имеет свое законное место в одном из темных углов. Даже когда черные прядки липнут к влажным вискам и лбу, когда глаза на фоне покрасневших белков кажутся совсем бездонными, а тонкая кожа вокруг идет мелкими крапинками. Минхо выглядит сломанным, а Джисон, вопреки голосу совести, требующему отвиснуть, смотрит и не может сдвинуться с места. Чувствует едва заметную, отвратительную радость на дне выжатого сердца из-за того, что снова видит это дурацкое любимое лицо, пускай и со следами слез. Они пересекались утром, но даже так Джисон успевает по нему соскучиться. – Хён. – Джисон. – А где?.. – он не успевает закончить вопрос, когда Минхо втаскивает его в комнату и захлопывает дверь. – Чанбини уехал к родителям на выходные. Я тут один. Джисон не спрашивает, где Хёнджин. Ему и не особо это интересно. Минхо устало садится на кровать и с тяжелым вздохом проводит ладонями по лицу. Джисон присаживается рядом и послушно ждет. Спустя пять неторопливых вдохов и выдохов Минхо хрипит: – Я признался Хёнджину. – Все прошло не очень хорошо, да? – тихо спрашивает Джисон спустя секундную заминку. Он кладет ладонь Минхо на спину и осторожно гладит по лопаткам. Даже через одежду чувствуется, какой он теплый. И весь напряженный, как натянутая тетива лука. – Он меня отверг, – с усмешкой признается Минхо и поднимает глаза на Джисона. Впивается в него мрачным взглядом, словно засаживает крючки в кожу. – А ты знал, да? – О чем? – Что он мне нравится. И что ему по барабану на мои чувства. Ты ведь знал. – Никто из вас никогда не говорил со мной об этом, – тихо не соглашается Джисон, вздохнув. – Но я замечал. Все это. Ты тоже видел, хён, и все равно так долго терпел, – не говорит он. В глазах Минхо сверкают злые мелкие слезы. – Почему ты молчал? Если замечал все это, – шипит он. – Я не имею права решать вопросы в ваших отношениях за вас, хён, – а затем ласковее, будто взывая к здравому смыслу: – И ты тоже понимаешь это. Ты бы и сам не позволил мне лезть не в свое дело. Особенно, если дело касается твоих чувств. Джисон говорит правду, но умалчивает о собственных опасениях. О страхе, что если бы он вмешался и побыл свахой, у них действительно что-то сложилось бы. Минхо после этого аргумента сдувается, как воздушный шарик, весь сжимается в напряженный маленький комок. Они оба понимают, что даже если бы Джисон и влез, он бы ничего не изменил. Хёнджин не ответил бы Минхо взаимностью. Минхо не полюбил бы Джисона. – Иди сюда, хён. Минхо падает в его объятия, будто только этого и ждал. Он стискивает футболку Джисона на спине и кладет подбородок на плечо, судорожно вздыхая. У Джисона ноет сердце, потому что Минхо в его руках разбитый и подавленный. И это тяжело – видеть, как человек, к которому в любви полыхает все тело, так горько переживает отказ того, к кому он испытывает чувства. Несмелое прикосновение к растрепанным волосам и электрический разряд, пошедший от пальцев к плечу. Джисон с замершим дыханием притягивает Минхо за макушку к собственной груди, и тот поддается, словно безвольная кукла. Обвивает его руками так крепко, что у Джисона хрустит позвоночник. У Минхо от волос пахнет дорогими уходовыми средствами: его кондиционером и маслом. Джисон не может удержаться: втыкается носом и губами в трогательную бледную звездочку у него на макушке. Глубоко вдыхает, чувствуя, как от этого аромата расправляются легкие и расклеиваются бронхи. Этот запах приятный, привычный; Джисон с удовольствием бы в нем задохнулся. Он массирует ему затылок одной рукой, а второй держит близко к себе. Неизвестно, сколько они так сидят в полной тишине. Джисон не хочет отпускать старшего, даже если нужно. Хочет столько всего сказать, но горло будто передавили грубым ботинком. – Знаешь, что он мне ответил? Джисон молчит, и это побуждает Минхо продолжить. Он выпутывается из его объятий и заглядывает в глаза. Трет глаза кулаком и невесело хмыкает, ухмыляясь: – Что он думал, что это… мелочи. Думал, мы просто вместе тусуемся. А то, что мы целовались несколько раз, оказывается, было просто по пьяни. Типа просто веселье, молодость и прочая херня. Ему не нужны отношения. В частности, со мной, судя по всему. Джисон проглатывает комок желчи, образовавшийся в горле от слов старшего. Он отказывается зацикливаться на деталях и представлять что-либо из этого, потому что иначе прямо сейчас достанет друга даже из-под земли, чтобы, может, хотя бы расквасить тому нос. Он болезненно хмурится: – Мне жаль, хён. – Неужели это все, чего я заслуживаю? – тихо спрашивает Минхо и кривит губы, опуская взгляд. Из его голоса сочится боль. – Я недостаточно хорош, чтобы строить со мной отношения? Эти вопросы не адресованы конкретно Джисону, и все же волна негодования в нем поднимается с новой силой, когда он начинает спорить: – Это не так, – ты такой потрясающий, что заслуживаешь всего мира у своих ног. – В этом нет твоей вины. С тобой все в полном порядке, хён, – я мечтаю оказаться на месте Хёнджина. – Ага. Оно и видно, – усмехается он. Будь у меня хоть малейший шанс, я бы показал, как тебя нужно любить в ответ. Минхо шмыгает носом, отвернувшись, и по-детски трогательно растирает покрасневшие от слез щеки ладонями. – Да, – Джисон сглатывает, во все глаза наблюдая за тем, как Минхо пытается вернуть лицу самообладание. Смелость проникает в его кровь по капле, но даже этого уже достаточно. – Ты умный, веселый и интересный. Ты красивый. Ты самый лучший человек, которого я встречал, хён. Хёнджин даже не представляет, от чего отказался. Джисон мнется, потому что никогда прежде не говорил таких слов никому. Но это его правда, и уши в подтверждение тому горят под волосами. Он хотел бы прикрыться или отделить Минхо пуленепробиваемым стеклом, но также и прижать его к собственному телу, ограждая от любой боли их обоих. Минхо сейчас нужна его честность. Ради него Джисон переборет любое смущение. – А ты, значит, представляешь? – тихо задает он вопрос. Глаза Минхо немного лихорадочно сверкают. Он разворачивается к Джисону всем телом и вдруг пригвождает взглядом так, что даже дышать становится труднее. Что-то в его голосе меняется: сгущается, как перед грозой или надвигающейся бурей. – Представляешь, от чего он отказался? – Да. Потому что я тебя знаю. И вижу, какой ты, – Минхо в ответ на это только усмехается едва ли не ласково. – А если Хёнджин этого не видит и не хочет, значит, он тебя не заслуживает. – Вот как, – Джисон сглатывает, когда Минхо криво улыбается и как-то задумчиво рассматривает его лицо. Под его внимательным взглядом сейчас впервые хочется съежиться. Вздернув брови, старший спрашивает: – А кто тогда заслуживает меня? Он склоняет голову к плечу и не отводит глаза. Наклоняется ближе. Еще бы немного, и тепло его тела можно было ощутить собственным, и Джисон неосознанно и сам чуть не наклоняется в его поисках. Но это желание притупляется стойким тревожным чувством, что он упускает что-то очень важное в голосе Минхо, во взгляде. – Ты? Вопрос тихий, но в голове Джисона он гремит. Кажется, что воздух из легких выбивают грубым ударом ботинка, вместе с тем сбивая и сердечный ритм. Это отличная возможность признаться, – думает Джисон. И тут же себя обрывает: это ни к чему не приведет, сделает только хуже. Он признается – и это оттолкнет Минхо. Он признается – и разрушит дружбу, которой они оба так дорожат. Он не посмеет сказать и слова. И все же: – Может, и я. Минхо широко распахивает глаза и моргает по-совиному. Его грудь вздымается, набирая в себя воздух, когда Джисон торопливо продолжает, пока запас смелости окончательно не иссяк: – Это может быть кто угодно. Просто… Это должен быть кто-то, кто видит всю твою ценность. И кто ценит тебя именно таким, какой ты есть. Кто тебя уважает таким, какой ты есть. И кто отдает тебе столько, сколько даешь им ты. Или даже больше. Потому что именно этого ты и заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего, хён. Он даже не заметил, что схватил Минхо за сложенные на коленях ладони. Мягкие и теплые, с суховатыми мозолями. Напоминание, что это все еще один и тот же человек. Что бы ни происходило, это все еще Минхо. Мысль заземляет, но совсем немного: сердце колотится о ребра, что есть мочи, словно предчувствует, что они приближаются к своей собственной точке невозврата. А она не такая уж и призрачная, как думал Джисон. Минхо высвобождает одну руку, чтобы погладить его по голове. Он неторопливо зарывается пальцами в волосы на виске и прочесывает, бережно движется к макушке. Снова опускается к уху, прижимается всей мякотью ладони за ним. Наблюдая за собственными пальцами, накрепко о чем-то задумывается, а потом его лицо искажается в болезненной гримасе. – Ах, Джисони, – вздыхает он, и в его голосе сквозит тоска и нежность. Они там не одни, вот только остальные эмоции Джисону не распознать. Он вообще ни о чем сейчас не может думать: не тогда, когда Минхо так близко; действительно близко. Во всех смыслах, в которых этого хотел Джисон. – Ты всегда такого хорошего мнения обо мне. Всегда на моей стороне. Всегда так заботишься обо мне, милый. Ах, так он все-таки все замечал. Ауч. Минхо больше ничего не говорит. Лишь смотрит, смотрит и смотрит. Джисон под его невесомыми прикосновениями тает и млеет, пока в груди все туже затягивается напряжение. Он будто приклеен намертво к своему месту: ни единый мускул в теле не способен прийти в движение и хоть что-то сделать. Даже кровь в жилах стынет. – Почему же это был не ты, Джисони? – Что? Минхо не отвечает на его вопрос. Зато сокращает оставшееся между их лицами расстояние и нерешительно целует. Джисон успевает почувствовать мягкость его губ и еле уловимый аромат вишневой гигиенички, прежде чем отстраняется достаточно, чтобы в ужасе прошептать: – Что ты делаешь? Зачем ты спрашиваешь? Ты разве не этого так долго хотел? – Разве не ты сказал, что ты – именно тот, кто мне нужен? – он усмехается, но как-то по-злобному уязвленно. Когда Джисон не отвечает несколько секунд, нерешительно спрашивает: – Что, уже забираешь все свои слова назад? – М-Минхо… Нужные слова не находятся. Он лишь может моргать и пытаться заставить легкие качать воздух как положено. Получается хреново. Он сам идет к тебе в руки, чего ты ждешь? Еще скажи, что правда не совсем это имел в виду. Лживый трус. Минхо едва сдвигается, чтобы отстраниться, и тогда Джисон, наконец, подает голос: – Н-нет, – тормозит он самого себя. Из последних сил заставляет голос не дрожать. – Нет. Не забираю. Я сказал тебе именно то, что хотел. – Тогда зачем ты спрашиваешь, что я делаю? Разве не этого я заслуживаю? И ты? – в тон ему шепчет Минхо и снова наклоняется. Джисон чувствует, что его сознание обваливается подобно снежной лавине. Он нередко представлял, каково это – целовать Минхо, но никакие его фантазии даже близко не стоят к действительности. Чувствовать тепло его губ и языка собственными, позволять мазнуть носом по щеке и ухватиться за волосы на затылке, чтобы прижать ближе – все это в сотни, в тысячи раз лучше его фантазий. И одновременно во столько же раз хуже. В этом поцелуе нет щемящей нежности и любви, от которых таяли бы ледники. Нет ласки или обожания, зато столько пыла и жара, что судорогой сводит живот. Это должно было случиться не так. Как вообще они пришли к этому? В какой момент разговор свернул не туда? Джисон морщится, на на секунду прерывает поцелуй. Губы его горят и немеют. – Это неправильно, – бормочет он, задевая чужой подбородок. Это нечестно по отношению к тебе, к Хёнджину, ко мне. Этого он не говорит. Минхо тяжело дышит ему в щеку. Сталкивается с ним лбами и выдыхает. – Ага, – лишь мямлит он в ответ, притягивая за волосы обратно. Глубоко целует, да так, что у Джисона щекочет в животе, а потом с резким звуком отстраняется: – Неправильно. Собираешься прекратить? Джисон пытается отыскать в обломках здравого смысла ту ниточку, которая приведет его к верному решению. Вот только концы затерялись в клубах пыли, сгорели в пламени у него под ребрами. Неоспоримый факт – он мечтает о том, чтобы Минхо хотел его так же, как он хочет его. Хотя бы на один вечер почувствовать себя именно так – огромное везение. Но как же это, черт побери, неправильно. Джисон кошмарно пожалеет об этом, и он это знает. – Нет. В новом поцелуе они сталкиваются. Воздух вокруг до того сжимается, что становится взрывоопасным и едва не вспыхивает. Джисону настолько жарко, что кружится голова. Или кружится она по другой причине – уже плевать, потому что Минхо оказывается у него на коленях, и все остальное становится неважно. Минхо прижимается к нему грудью, и от соприкосновения их тел Джисона прошивает мурашками. Он ерзает от чертовски приятного давления чужих бедер на своих, не решаясь притянуть Минхо еще ближе. Поцелуй под нижней челюстью правильно-неправильно обжигает кожу. Настроение Минхо вдруг меняет полярность – от бравады к жгучему отчаянию. – Ну же, Джисони. Он жмурится, будто бы против воли укладывая ладони Минхо на бедра. Тот притирается к нему и сам вжимается ближе; всхлипнув на ухо, целует мочку и в нее же выдыхает: – Пожалуйста. От вспыхнувшего желания у него подрагивает голос, и последнее, чего Джисон хочет – это чтобы Минхо почувствовал себя отвергнутым дважды за вечер. Он выдыхает, стискивая пальцы одной руки на его бедре, а вторую кладет на щеку и грубовато поднимает. Тянется к размытому контуру губ, прижимается к ним своими, чтобы слизать с нежной кожи соль и сладость. Чтобы Минхо жадно вжался в Джисона всем телом, сминая их носы и сопя в смуглую щеку. Чтобы мурашки от долгожданного и такого желанного мгновения заставили Джисона передернуться. Минхо взметнулся к нему, словно только этого и ждал. Вот только это должно было произойти не так. Джисон мечтал об этом, но не так. Он мечтал о том, чтобы Минхо льнул к нему, желая оставить свое “люблю” на каждом сантиметре его кожи, а не чтобы… не думай об этом Джисон вдруг хочет отодвинуться, зажать этот пунцовый рот напротив ладонью, лишь бы никогда больше его не видеть, но не может: чужие руки уже затянуты виселичной петлей у него вокруг шеи, уже не отпускают ни на миллиметр. Они уже не оставляют ему выбора – он вынужден делить с Минхо вдохи и выдохи и вынужден чувствовать, как собственные губы горят от поцелуя-ловушки, в которую он попал, как глупый зверек. Или как наивный влюбленный придурок. Практически одно и то же. Если до этого момента в Джисоне был лишь надлом, уродливая трещина, то теперь что-то внутри него вдребезги разбивается. Быть может, его принципы и собачья верность собственным чувствам. Хочется разрыдаться из-за того, как Минхо вьется у него в руках. И никуда его не отпускать. Эти минуты выжигаются у него на подкорке, отпечатываются на внутренней стороне век с невыносимой бережностью. Он запомнит их до конца своих дней, как и синие всполохи ненависти к самому себе. Минхо толкает его спиной на матрас, нависает сверху, и жар от его тела шпарит Джисона через все слои одежды. Это ощущается так правильно, так неправильно, так хорошо, так плохо – у него все еще кружится голова, он жмурится и скулит, не в силах уйти от кусачего поцелуя. Он на вкус, как Минхо; как все, в чем когда-либо нуждался Джисон. Это пьянит сильнее самого крепкого алкоголя. Все настолько путается, что мерещится, будто алкоголь и вправду вот-вот потечет ему по губам и шее. Или так кажется только потому, что Минхо уже опускается по его подбородку и челюсти ниже, на выступающий кадык, чтобы и его прикусить. И трется. И трется. И трется. И продолжает делать это всем телом. Ощущение хуже, чем если бы кожу полоснули наждачкой. И одновременно лучше, словно это поджигает Джисона в самых нужных местах. – М-Минхо, – умудряется хрипнуть он, когда взгляд покрасневших глаз – на таком же покрасневшем лице, наполовину спрятанном под растрепанными волосами – втыкается в него как копьями. – П-Подож… – Пожалуйста, не болтай. Такого Минхо Джисон видит впервые. Ему немного страшно вместе с тем, как эгоистичное и уродливое вожделение карабкается из глубин его грудной клетки, пружиня по альвеолам и цепляясь острыми когтями за трахею. Предательски минуя зов разума, оно заставляет жар внизу живота вспыхнуть с новой силой, как по щелчку пальцев. Раз Минхо так этого хочет, Джисон покажет, как его нужно любить. Как о нем нужно заботиться. Покажет, чего он заслуживает, даже если будет это лишь жалкая крупица. А ведь еще не поздно остановиться, думает Джисон. Но осекается, когда запоздало понимает, что его руки уже наполовину расстегнули чужую домашнюю рубашку, чтобы оголить грудь, и опустились вниз. Джисон пролезает под резинку домашних штанов и с жадностью сжимает чужие плотные ягодицы. Минхо жалобно всхлипывает в звенящую духоту комнаты. В нем кипит нетерпение. Его дрожащие руки промахиваются мимо пуговицы на джинсах Джисона, когда он выпрямляется на его бедрах. Светлая грудь в вырезе рубашки вся в розовых пятнах – Джисон прикусывает язык, чтобы приглушить желание облизать каждое из них по контуру. Ему потребовалась бы секунда, чтобы последовать за узорами вбок и вобрать в рот чужой аккуратный сосок, встопорщивший тонкую ткань. Джисон позволяет мысли развиться дальше просто потому, что уже не может сдерживать шквал всех своих хочу, и представляет, как Минхо выгибается в его руках, стоит сомкнуть зубы на его коже в ласковом укусе. В реальности он гипнотизирует лоснящуюся от испарины яремную впадину и ощущает болезненное желание ткнуться в нее носом, прикусив выступающую ключицу. А потом вдруг резко вдыхает, понимая, что все это время – пока Минхо разбирался с его джинсами и нижним бельем – даже не дышал, наблюдая за ним. Рассматривал его порозовевшее лицо и глубокие черные глаза, вслушивался в его дыхание. Сокровище, наконец-то оказавшееся у Джисона в руках. Его заветное желание, обернувшееся явью. Все его ожившие фантазии – все это Минхо. А затем он решает, что теперь уже бессмысленно держать себя на привязи – и лижет сначала один сосок, затем второй. Обводит контуры розовых пятен, как и хотел, и кусает нежную кожу. Минхо проезжается твердым членом вдоль низа живота Джисона и сладко вздыхает, откидывая голову назад – подставляется. Бери, забирай. Джисон не отказывается. Впервые в жизни полноценно оплетает Минхо обеими руками, позволяя ревности вести его, и оставляет следы на его теле. Розовые, красные и бордовые – и чем ярче они будут, тем лучше. Он хочет, чтобы Минхо запомнил этот вечер до мельчайших деталей, хочет, чтобы эти воспоминания навещали его во снах. Хочет, чтобы он в конце концов пришел к нему вновь. Джисон же не дурак, он понимает – то, что сейчас происходит, это исключение из правил. Несчастливая случайность или роковое везение. Даже если Минхо поцеловал его первый. Даже если сам хочет его. Даже если шепчет ему в кожу «пожалуйста» и сам жмется ближе. Джисон пытается убедить себя, что не подлец и не мудак, раз идет у него на поводу. Он подлец и мудак, разве что, по отношению к самому себе и своему сердцу. Оно кровоточит и болит прямо сейчас, как никогда прежде. К своему разуму, не такому глупому, как весь остальной Джисон. Он-то, его разум, во всю сигналит, что этот поступок будет иметь катастрофические последствия. Джисон же не дурак, он понимает – на этом месте сегодня должен был оказаться не он, а Хёнджин. Минхо на самом деле не любит его. Роковое везение, как ни крути. Вовремя подвернувшаяся возможность. Но кто он такой, чтобы не воспользоваться этой удачей? В сожалении об этом захлебнуться будет приятнее, чем в досаде от того, что он собственными руками выбросил свой шанс прочь. Он успеет подумать об этом позже. Прикосновения Минхо нетерпеливые и жестко-мягкие, словно под него, Джисона, идеально заточенные. Словно предназначаются именно ему. Он поддается им почти с болезненным преодолением, вжимается губами тому в сонную артерию, бьющуюся под тонкой кожей, и прослеживает ток крови языком. Влажная от слюны ладонь обхватывает его член, который торопливо вытащили из джинсов. Сейчас руки у Минхо еще горячее, чем обычно, и Джисон противится тяге вконец разомлеть под ними, как может. Речь сейчас не о нем, а о Минхо. О том, в чем нуждается он. – Подожди, хён, – обращение врезается в шорохи между ними подобно ржавому гвоздю, но никто не обращает на это внимание. Он вздыхает. – Так не пойдет. Джисон одним движением переворачивает их, оказываясь сверху. Минхо издает слабый звук, упав головой на подушку, и растерянно моргает. Вот так, растаявший в одеяле и весь румяный, распаленный, он сносит Джисону крышу окончательно. Как бы он хотел заняться с Минхо сексом по-настоящему. Оказаться внутри и видеть, как старший дрожит на его члене, как загнанно дышит и требует еще и еще. Увидеть, как он кончает, услышать, какие звуки при этом издает. Почувствовать, как он сжимается на нем, пока Джисон остается внутри по самое основание. Он бы не отказался от жгучих красных полос на спине, если бы Минхо только захотел его исполосовать. Или он бы хотел, чтобы Джисон прижал его руки над головой и подчинил? Джисон бы сделал, что угодно. Но несмотря на собственное возбуждение, перемешанное со стыдом, он кое-что до сих пор понимает отчетливо: грань, которую ему переступать запрещено строго-настрого, все еще существует. Она натянута красно-белой оградительной лентой прямо у него под носом. Все еще чувствуется, как удавка на шее, а Минхо ее затягивает все туже. – Пожалуйста, Джисони. Джисон расстегивает оставшиеся пуговицы на его рубашке и стягивает с чужих ног спортивки вместе с нижним бельем. Минхо тут же раздвигает бедра, и Джисон этим приглашением пользуется: раздевается сам и торопливо проскальзывает вдоль разгоряченной кожи. Находит чужие губы и захватывает в мокрый глубокий поцелуй. От такого даже звезды под веками лопаются. Этим вечером Джисон выясняет, что был прав в нескольких своих предположениях. Минхо весь раскрывается навстречу его ласкам и розовеет, кажется, абсолютно всем телом. Он чувствительный везде: шея, плечи, грудь и живот. Где Джисон ни останавливается, Минхо дрожит под ним и ерзает, пытаясь заполучить еще больше. Кожа под губами Джисона идет мурашками, и почему-то это заводит его еще сильнее. Хотя куда уж больше. И Минхо действительно плавится, требует и жадничает, когда полностью им завладеваешь. Это Джисон понимает, когда опускается еще ниже и обхватывает губами его член, чтобы пососать покрасневшую головку и лизнуть уздечку. Минхо вплетает пальцы в его волосы, тянет их и крутит, вздыхает и сжимает голову Джисона бедрами. Ему ничего не остается, кроме как взять его член еще глубже в рот и прижаться подушечкой большого пальца к отверстию, чтобы Минхо подбросило на кровати с шумным вздохом и парой ругательств. Он не собирается входить в него, но может подразнить. Подвести и Минхо к краю пропасти, на которой стоит сам. Такой чувствительный. Такой отзывчивый. Такой сладкий не только на слух, но и на вкус. Джисон доведет его до точки кипения так, как никто другой не смог бы. Сделает ему так хорошо, как никто другой не сможет. Джисон пропускает член в горло, медленно дыша через нос, и придавливает большим пальцем сжимающееся отверстие. Оно постепенно намокает от слюны, стекающей по яичкам ниже, и расслабляется. Джисон без труда протолкнул бы внутрь палец или даже два, но осознанно не делает этого: погружает лишь самый кончик, а потом снова обводит ободок по кругу. И повторяет эту пытку, заставляя Минхо скулить и заполошно метаться под ним снова и снова. То, как он разваливается под руками и губами Джисона, в миллион раз ярче того, что он себе представлял. Незабываемое и мимолетное зрелище. Такое же трепетное, как сытая хмельная улыбка Минхо под фонарями в тот весенний вечер, когда они впервые познакомились. Воспоминания покалывают в груди. Джисон отвлекается на них, не прекращая двигаться, пока старший не выдавливает бедрами его голову подальше от своего члена с нуждающимся звуком. Не успевает Джисон спросить, в чем дело, как Минхо подтягивает его выше и впихивает в руки флакончик со смазкой. Что-то в том, что Минхо не хочет кончать без Джисона, неизбежно его размягчает. Даже в глазах пощипывает, когда он обхватывает оба их члена скользкой рукой и начинает двигаться. Сколько бы порно Джисон ни видел, ни одно видео и наполовину не передает полноту этих ощущений. Через экран никогда не видно волнения в груди, от которого печет щеки и хуже слушаются руки. И никогда не видно, как дрожит диафрагма, бросившая попытки раскрыться на максимум. Он даже не представлял, что может испытывать подобное изобилие ощущений и эмоций; образы, обратившиеся в явь, и всего потаенные желания наконец заглатывают его целиком. Под чувствительными, словно оголенные провода, подушечками пальцев – нежная кожица, почти бархатная, и плотная гладкая головка. Минхо тоже обхватывает их члены ладонью, и соприкосновение их рук в такой интимный момент шлет в мозг Джисона импульсы, сжигающие все на своем пути: они действительно делают это. Он и Минхо. Минхо и он. Мысль стучит в черепной коробке набатом. От каждого движения их сплетенных рук внизу хлюпает, смазка скользит по бедрам и пачкает простыни. Но над бардаком можно будет подумать и позже. Розовые торчащие соски маячат у Джисона перед глазами, и он снова ухватывает один из них зубами, снова чувствует, как Минхо прогибается навстречу и жалобно стонет от стимуляции. Он кусает и целует раздраженную кожу, и Минхо обхватывает свободной рукой его шею, вжимая лицом себе в грудь еще крепче. Подается бедрами вверх, проезжается по головке члена Джисона своей, и тот не удерживается – стонет, зажмурившись, потому что это слишком. Целовать его, Минхо, Джисон первым так и не решается: кажется, что поцелуи с ним за той же непробиваемой стеклянной стеной, где плывут миражом и его фантазии. В них он берет Минхо, как полагается: аккуратно и нежно, потому что с ним иначе и не получилось бы. В них он ускоряется и прилагает больше сил, только когда Минхо умоляет прямо в ухо, упрашивает быть быстрее и сильнее, и с этим образом – никогда не существовавшим, но намертво отпечатавшимся на изнанке век – Джисон раз за разом кончал на кафельную стену в душевой. С каждым его появлением перед глазами сознание обращалось в пыль, висло маревом над горизонтом. Поэтому теперь он только смотрит сверху вниз, как Минхо кусает губы и распахивает рот в букве «о», тягуче вздыхая. У Джисона даже поджимаются пальцы на ногах. Черт возьми, как же он хочет, чтобы все это было его. Чтобы Минхо сейчас открыл глаза и посмотрел на него туманно и жарко, как только он умеет, и увидел себя именно в его, Джисона, руках. Чтобы прильнул к нему и поцеловал, потому что у Джисона, если честно, колет губы от того, как сильно он этого хочет. Чтобы, кончая, он произнес его имя, дрожа в его руках, утыкаясь носом ему в плечо. Чтобы сказал ему, что любит. Он разве просит так много? Только вот жизнь – штука подлая и несправедливая, и, ведясь на брошенные ему остатки, Джисон не должен забывать, после кого они ему достались. А, может, не такая уж она подлая и несправедливая. Потому что Минхо вдруг смотрит на него и тянет за шею ниже, чтобы обвести его губы языком и влажно поцеловать. Он жалобно стонет ему в рот, даже не отстраняясь, когда бурно кончает, пачкая теплой спермой живот и их руки. Эти звуки – едва ли не лучшее, что слышал Джисон в своей жизни. – Не останавливайся, – лишь скулит Минхо, сделав перерыв на вдох. В его глазах дрожат маленькие слезинки, но он продолжает двигать ладонью и вскидывать бедра. Тогда, наконец, кончает и Джисон: сердце его ухает куда-то в копчик, а в животе лопается узел. Он сжимается, чувствуя, как пульсирует собственный член, и успевает увидеть, как тонкие белесые полосы расчерчивают порозовевший торс Минхо. Их семя, перемешанное на коже, оставляет фантомные ожоги, и от этого Джисон на мгновение чувствует иррациональное счастье, хрупкое и полупрозрачное, почти что эфемерное. И все он теперь видит и слышит, как сквозь легкую дымку, словно его опустили в воду: как Минхо роняет руки на кровать и весь обмякает, как тяжело дышит, уставившись в потолок полуприкрытыми глазами. Джисон скатывается вбок, а затем голой задницей усаживается прямо на коврик у кровати – смотреть на Минхо он почему-то не может. Ему больно. В левой груди нещадно тянет и колет, как если бы у него была межреберная невралгия. Может, поэтому. Он запрокидывает голову, утыкаясь макушкой в мягкое бедро Минхо. Несколько минут между ними царит тишина. Джисон знает, что должен уйти. Но ему хочется побыть здесь, вместе, хотя бы еще чуть-чуть. Послушать дыхание старшего и подышать еще немного воздухом, пропитанным ароматом его духов. Ничего ужасного ведь не случится, правда? Он задумчиво гипнотизирует уличный фонарь, заглядывающий в окно, и пытается собрать себя по кусочкам. Джисон отчаянно хочет быть тем, кто достоин внимания и любви Минхо. Кто достоин того, что только что произошло между ними. Джисон многое бы отдал, чтобы иметь возможность сейчас притянуть Минхо к собственной груди, поцеловать в лоб и укрыть одеялом. Может, так и проспать в обнимку до самого утра. Он поднимается с пола, берет с прикроватной тумбочки влажные салфетки и осторожно вытирает живот старшего. В глаза ему не смотрит, но чувствует, как Минхо цепко следит за каждой эмоцией на его лице. – Лучше бы это был ты, – единственное, что едва слышно хрипит Минхо на выходе. Обращается будто сам к себе. Джисон ничего не отвечает. Они не разговаривают. Одновременно хочется сказать столько всего и совсем ничего. Осознание прижимает к земле каменной плитой. Джисон больше не может это терпеть. Он под этим весом весь разваливается на куски. Ненависть к себе жжется в легких и внизу живота, от нее немеют кончики пальцев, которыми он тянет на себе волосы. Любить Минхо, оказывается, куда сложнее, чем он думал. Эта любовь разрушает его, потому что ее слишком много – никакие плотины такую силу не сдержат. Не придумали еще настолько крепких конструкций. Джисон понимает, что сам себя загнал в ловушку. Он может найти себе подружку или даже нескольких, может найти обворожительного парня, но все это будет не то. Никто из людей и рядом не будет стоять с Минхо. Ни к кому больше он не испытает такие же чувства, как к Минхо. Для него у Джисона ненормальная любовь, в которой он захлебывается, столько нежности и тоски, что тело трещит по швам. Делая шаги к двери, он надеется, что Минхо окликнет его и попросит остаться. Но он молчит. Только побито смотрит ему вслед – и Джисону не нужно оглядываться, чтобы чувствовать это наверняка. Он знает Минхо лучше всех, и все оттенки его тишины уже тоже выучил наизусть. С щелчком дверного замка кое-что щелкает и в нем самом. Настолько приблизившись к солнцу, он все равно не протянул руку в попытке его схватить. Снова не сказал ни слова. Снова не сделал ни шага. ты лживый трус На обратном пути в комнату свой внутренний голос он больше не слышит.