Он просто друг.

      Сколько прошло времени с их первого разговора? Готье и вспомнить не может, но не так много, он всё ещё школьник, всё ещё не поступил в Академию Святых и Великих. Может пара месяцев? Скорее всего так и есть, но как они смогли так быстро сблизиться? Почему сейчас он смотрит на него с таким сожалением, пока юный наследник древнего рода изливает ему свою душу и, кажется, начинает плакать? Почему Люмьер сейчас так трепетно обхватывает его лицо ладонями и приближается?       Готи потрясённо замирает, когда чувствует чужие губы на своих, но не отстраняется. Секунда осознания, небольшой страх облажаться, но он отвечает, подаётся вперёд и обнимает Уолдина так крепко, словно от него зависит его жизнь. Люмьер не смеётся с неумелости и поспешности младшего, понимает — это его первый поцелуй, потому направляет его. Руки опускаются с лица на спину подростка, нежно поглаживают, а после он всё же отстраняется, совсем немного, чтобы просто обнять и утешить уже простыми объятьями. — Маленький принц совсем расстроился. Я знаю, что тебе тяжело всё это нести, Киллиан, но я буду рядом и всегда выслушаю и поддержу, когда тебе будет это нужно, — Люмьер говорит искренне, тихо, чтобы не нарушать атмосферу в комнате, но не может быть с ним слишком долго. Если Гедеон застанет их в таком положении, точно придёт в ярость и просто вышвырнет Люмьера за порог дома. Ему бы не хотелось терять возможность навещать своего принца, потому он ещё раз мягко целует Готи в губы, словно доказывая, что всё произошедшее не сон, и отстраняется. — Простите, мой принц, но мне следует откланяться, пока ваш старший брат не застал нас, боюсь, если такое произойдёт, вызволить вас из башни будет для меня крайне сложно, — небольшая шутливая фраза, заботливая улыбка, и Люмьер тихо выходит из комнаты, поправляя светлые волосы, пока заплаканный подросток смотрит ему вслед, пытаясь понять произошедшее. Как ему это понимать? Признание? Игра? Утешительный приз за стойкость? Он пока не знает, и это слегка пугает.       Всё проясняется в следующую их встречу, когда Люмьер в очередной раз приходит к его старшему брату. Он спокойно идёт по коридору, но проходит мимо кабинета Гедеона и скользит на второй этаж, в комнату Готье, который, по правде говоря, очень ждал их встречи. Люмьер тихо стучит в дверь только ради приличия и, не дожидаясь ответа, входит. Готье сидел за столом с книгой по истории Октавии, он не слышал стука, просто зачитался, и заметил, что рядом кто-то есть, только когда Люмьер положил ладонь на его плечо. Младший поднял голову, встречаясь взглядом со своим будущим наставником. Он отложил книгу в сторону, ему хотелось столько всего спросить, рассказать, но с губ сорвалось лишь тихое «ты пришёл», сказанное так, словно если бы Люмьер не посетил его, то весь мир юного наследника просто бы обрушился. По правде, для Готье так бы и произошло, ведь именно Люмьер был его единственной поддержкой сейчас, был тем, кому он может излить душу и быть уверенным в том, что в неё не плюнут. Люмьер стал таким родным и близким, что Готи иногда подумывал, что это просто плод его воображения, не могут люди так быстро сближаться, но, к его счастью, Люмьер был вполне реален. Он здесь сейчас, рядом, улыбается и отвечает ему. — Конечно я пришёл, как я могу оставить своего принца без внимания — тихий приятный голос обволакивал его душу, согревая своей теплотой, как и последующие объятья. — В прошлый раз мне пришлось уйти весьма поспешно, и мы не успели обсудить произошедшее, так может, успеем сейчас? Что ты почувствовал, когда я тебя поцеловал?       Их тайные отношения стали для Готье чем-то сродни запретному плоду, от которого невозможно отказаться. Люмьер появлялся в их доме всё чаще — Гедеон теперь часто обсуждал с ним какие-то дела, связанные с Советом старейшин, и каждый визит был маленьким спектаклем. Сначала он шёл к Гедеону — чинно, степенно, с идеально выверенным выражением лица, говорили о политике, о распределении темной материи, о напряжении между кастами. А потом, на пару минут, исчезал. И Готи знал: эти минуты — только его.       Он замирал у двери, прислушиваясь к шагам в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле, когда раздавался тот самый тихий, условный стук. Люмьер проскальзывал в комнату, и мир сужался до размера его объятий. Они не говорили о чувствах. Люмьер просто целовал его — жадно, собственнически, заставляя забыть обо всём на свете. А потом также тихо исчезал, оставляя Готье стоять посреди комнаты с горящими щеками, припухшими губами и дурацкой счастливой улыбкой, которую он не мог сдержать. — Ты сегодня какой-то… рассеянный, — как-то заметил Гедеон за ужином, исподлобья глядя на брата. — Опять зачитываешься допоздна? Что на этот раз? Древняя история?       Готье вздрогнул и уткнулся взглядом в тарелку, чувствуя, как краска заливает щёки. — Просто готовлюсь к экзаменам в Академию, — пробормотал он.       Гедеон хмыкнул, но ничего не сказал. А Готи подумал о том, как странно это всё. Люмьер, который скоро станет его наставником, целует его так, что подкашиваются ноги. Люмьер, который на людях держится с ним подчёркнуто почтительно, наедине смотрит так, словно хочет съесть. И Готье это нравилось. Нравилось чувствовать себя желанным, нужным, особенным.       Одно только смущало — взгляды, которые Люмьер бросал на его друзей.       Сначала Готи думал, что ему кажется. Ну, посмотрел чуть дольше на Скайлар, когда та обнимала его на прощание, и что с того? Потом — на Джеймса, с которым они вместе готовились к экзаменам. Взгляд Люмьера тогда стал холодным, колючим, но он тут же улыбнулся и перевёл всё в шутку. Готье списывал на свою мнительность. В конце концов, Люмьер — взрослый, серьёзный человек, ему нет дела до его друзей.       Но та встреча у ворот разбила эту наивную веру вдребезги.       Они столкнулись со Скэриэлом случайно. Старый друг, с которым они не виделись целую вечность, был проездом в городе всего на пару часов. Готье выбежал к нему, даже не накинув пальто. Они говорили, смеялись, вспоминали детство. А когда пришло время прощаться, Готи, переполненный эмоциями, просто обнял его. Крепко, по-дружески, как обнимал всегда. — Ты совсем не изменился, Готи, — Скэр хлопнул его по спине. — Всё такой же тёплый. Смотри, не дай себя в обиду этим чистокровным интриганам. — И ты приезжай почаще, — улыбнулся Готье, отпуская его. — Мы ещё не закончили тот спор о французской революции.       Он обернулся, чтобы идти в дом, и замер.       В нескольких шагах от них, опершись плечом о стену, стоял Люмьер. Он не смотрел на Скэриэла. Он смотрел на Готье. И в этом взгляде не было ни капли той нежности, к которой Готи привык. В нём была холодная, расчётливая ярость, от которой по спине побежали мурашки. Полукровка, посмевший прикасаться к тому, что принадлежит ему.       Скэриэл, почувствовав неладное, коротко кивнул Готье и быстро ушёл. Люмьер же отлепился от стены, медленно, плавно, словно хищник, вышедший из тени. — Люмьер, это Скэриэл, мой друг, мы просто… — начал оправдываться Готи, хотя сам не понимал, зачем. Они ведь ничего не сделали. — Я видел, — голос Люмьера был тихим и абсолютно спокойным. Слишком спокойным. — Полукровка. Интересный выбор друзей, мой принц. Иди в дом, Киллиан. Замёрзнешь.       Он не прикоснулся к нему. Не улыбнулся. Просто развернулся и ушёл к Гедеону. А Готье так и стоял, вцепившись в рукава рубашки, и пытался унять дрожь, которая не имела никакого отношения к холоду.       Следующие несколько дней Люмьер не появлялся. Впервые за долгое время. Гедеон лишь мельком бросил, что Уолдин занят делами в Совете — какие-то вопросы по регулированию темной материи среди полукровок. Готье кивал, делал вид, что ему всё равно, и сходил с ума от неизвестности. Он прокручивал в голове тот взгляд снова и снова. Неужели Люмьер и правда ревнует? Но это же глупо. Это же просто дружеские объятия. Он не давал ему никакого повода… — Господин Люмьер просил передать, что ждёт вас завтра для подготовки к вступительным экзаменам в Академию, — сообщил ему слуга, протягивая конверт с витиеватым вензелем.       Готье схватил письмо, словно утопающий за соломинку. Внутри было всего несколько строк, выведенных твёрдым, уверенным почерком: «Жду тебя завтра в пять. Мы восполним всё упущенное. Люмьер».       Восполним. Готье закусил губу. От этого слова веяло чем-то тёмным, обещающим. Он вспомнил прошлые их встречи, когда Люмьер был особенно зол. Свечи, воск, его связанные руки и это сладкое, мучительное чувство беспомощности. Готи надеялся только на одно: что в этот раз обойдётся без воска. Пожалуйста, пусть обойдётся.       Комната Люмьера встретила его полумраком и запахом старой бумаги и чего-то терпкого, пряного. На столе лежали раскрытые фолианты по истории Октавии — Люмьер действительно готовился к их занятию. Но сам хозяин сидел в кресле, даже не взглянув на книги, и смотрел на вошедшего Готье. — Люмьер? — тихо позвал Готи, делая шаг вперёд. — Я пришёл. — Я знаю.       Он поднялся и медленно, неспешно, словно давая Готье время осознать всю тяжесть своего положения, подошёл к нему. Остановился вплотную, провёл кончиками пальцев по его щеке. — Ты скучал? — спросил он, и в его голосе послышалась знакомая, обманчивая мягкость. — Очень, — выдохнул Готи, прикрывая глаза от этого прикосновения. — А я смотрел на тебя. Смотрел, как ты обнимаешь его. Как улыбаешься ему. — Голос Люмьера стал тише, но в нём зазвенела сталь. — Полукровка, Киллиан. Ты обнимал полукровку. И думал о том, что ты слишком добр, мой принц. Ты раздаёшь своё тепло направо и налево, не понимая, что оно принадлежит только мне.       Готье распахнул глаза, готовый возразить, сказать, что это не так, что Люмьер для него — всё, но слова застряли в горле, когда он увидел его лицо. На нём не было злости. На нём была та самая пугающая, собственническая нежность, от которой внутри всё сжималось в тугой узел. — Раздевайся, — приказал Люмьер, кивая на кровать. — И не вздумай спорить. Сегодня ты вспомнишь, кому принадлежишь.       В этот раз обошлось без воска. В этот раз было хуже.       Люмьер связал его. Аккуратно, почти нежно, фиксируя запястья над головой шёлковым шарфом. Готье даже выдохнул с облегчением — знакомо, привычно, он справится. Но Люмьер не спешил. Он целовал его — медленно, глубоко, выбивая дыхание. Он касался его везде, где хотел, доводя до исступления, заставляя выгибаться и умолять. — Люмьер, пожалуйста, — хрипел Готи, дёргаясь в путах. — Ну пожалуйста… — Потерпи, маленький принц. Мы только начинаем.       Два часа. Два гребаных часа Люмьер мучил его. Доводил до грани, замирал и отстранялся, глядя, как Готье бьётся в истерике от перевозбуждения. Готи плакал, кусал губы, выкрикивал его имя, обещал всё, что угодно, лишь бы это прекратилось. А Люмьер оставался невозмутимым. Он гладил его по волосам, вытирал слёзы и снова целовал, возвращая обратно в это адское пламя. — Ты только мой, — шептал он ему в губы. — Ничьей больше. Не этого полукровки, не твоих друзей-аристократов, никого. Ты понимаешь, Киллиан? — Да! — выкрикнул Готье в отчаянии. — Да, я твой! Только твой! — Умница.        И только тогда Люмьер сжалился над ним. Он вошёл в него резко, глубоко, заполняя до краёв, и Готье закричал — от боли, от облегчения, от долгожданной разрядки, которая накрыла его почти сразу. А после, когда всё закончилось, Люмьер осторожно развязал его, прижал к своей груди и укрыл одеялом. — Тише, — прошептал он, целуя мокрые от слёз виски. — Тише, мой хороший. Я же люблю тебя.       Готье лежал, уткнувшись носом в его плечо, всё ещё вздрагивая от пережитых эмоций, и чувствовал, как по телу разливается тёплая, расслабляющая истома. Всё тело ныло, внутри всё горело, но он был счастлив. Безумно, неправильно счастлив. Люмьер сказал, что любит его. Люмьер сводил его с ума своей ревностью, но он же и успокаивал его после.       Готье знал, что это ненормально. Знал, что их отношения похожи на американские горки, где за головокружительным взлётом следует пугающее падение. Но он любил своего будущего наставника. Любил всем сердцем, всей душой, всем своим ещё таким юным и наивным существом.       И ему было всё равно, насколько сильно Люмьер порой ревнует его к друзьям и близким. Потому что в такие минуты, прижимаясь к его груди и слушая ровный стук сердца, Готье чувствовал себя в полной безопасности. Ему казалось, что так и должно быть. Что это и есть та самая, большая и всепоглощающая любовь, о которой пишут в книгах, которые они обсуждают со Скэром. Только в его книге она была чуточку более тёмной, чуточку более болезненной и целиком, без остатка принадлежала Люмьеру — человеку, который знал тайну его происхождения, но любил его не за кровь императоров, а просто так.       Или нет? Готье не хотел думать об этом сейчас. Сейчас он просто хотел чувствовать тепло чужого тела и забыть о том, что за дверями этой комнаты есть целый мир — Октавия с её кастами, темной материей, интригами и полукровками, которые имеют право лишь прислуживать, но никак не прикасаться к чистокровным. Люмьер стирал эти границы. Люмьер делал его своим. И это стоило любой боли.